И пришло разрушение… Чинуа Ачебе

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Часть II

Глава четырнадцатая

Родственники матери радушно встретили Оконкво. Ее младший брат, старик, который приютил их, был ныне старейшим членом семьи. Звали его Ученду, — это он тридцать лет тому назад принял прах матери Оконкво, когда ее привезли из Умуофии на родину, чтобы похоронить рядом с родичами. Оконкво был тогда еще подростком, и Ученду до сих пор помнил, как он выкрикивал с плачем слова ритуального прощания: «Мама, мама, мама уходит от нас!»

С тех пор прошли многие годы. Теперь Оконкво пришел сюда не за тем, чтобы предать земле предков прах своей матери. Вместе со всей своей семьей — тремя женами и их детьми — пришел он сюда в поисках пристанища. Ученду стоило только поглядеть на Оконкво, на его грустное, утомленное долгой дорогой семейство, как on понял, что произошло, и не стал расспрашивать. Лишь на следующий день поведал ему Оконкво всю историю от начала до конца. Старик молча выслушал его и, облегченно вздохнув, сказал:

— Это преступление женское.

После чего стал готовить все для необходимых обрядов и искупительных жертвоприношений.

Оконкво отвели участок под усадьбу и еще несколько клочков земли, чтобы посадить ямс, — близился сезон полевых работ. С помощью родичей матери он построил себе оби и три хижины для жен. Потом он поставил в оби деревянные фигурки, изображавшие его чи и умерших предков. Каждый из пяти сыновей Ученду принес Оконкво по триста клубней семенного ямса, чтобы дать возможность двоюродному брату засадить свое поле, — с первым дождем надо было начинать посадки.

Наконец пришел дождь, внезапный и бурный. Последние два-три месяца солнце, казалось, непрестанно копило силы, его огненное дыхание обжигало землю. Трава давным-давно вся выгорела, песок жег ноги, словно горящие уголья. Плотное покрывало бурой пыли окутало вечнозеленые деревья. Примолкли в лесах птицы, в зыбком зное тяжко и часто дышала земля. Но вот раздался удар грома. То был злой, металлический, сухой от жажды удар, совсем не похожий на низкие, мягкие грозовые раскаты, сотрясавшие небо в пору дождей. Пронесся сильный порыв ветра, и в воздух взметнулись тучи пыли. Ветер гнул к земле пальмы, взбивая листья в какие-то причудливые, фантастические прически.

Тучи наконец пролились на землю крупными каплями замерзшей воды, которые люди прозвали «небесными орешками». Они были очень твердые и больно били по телу, но молодежь и ребятишки весело резвились, ловя ледяные катышки и засовывая их в рот.

Земля быстро возвращалась к жизни, в лесу весело защебетали птицы. В воздухе едва уловимо повеяло запахом пробуждающихся к жизни растений. Мало-помалу ливень перешел в частый дождь, и ребятишки попрятались под крышами и навесами; все были счастливы, бодры и благодарны.

Оконкво и его семья трудились не покладая рук, чтобы заложить основу нового хозяйства. Но это было равносильно тому, что начать жизнь заново, утратив силу и жар молодости. Это было так же трудно, как учиться в преклонном возрасте делать все левой рукой. Работа уже не доставляла Оконкво радости, как в былое время, и, когда ее не было, он часами сидел в полудремотном забытьи.

Сколько себя помнил Оконкво, его вела по жизни одна заветная мечта — стать одним из старейшин Умуофии. В этой мечте был источник его жизненных сил. Он был уже почти у цели. И вот все рухнуло. Его вышвырнули из клана, и он лежал теперь, задыхаясь, как рыба на песке. Совершенно очевидно, что его бог, его чи, не был создан для великих дел. А человеку не дано подняться выше той судьбы, которая написана на роду его чи. Неверно говорят старики, будто стоит человеку сказать «да» — и чи тут же поддержит его. Вот ведь сказал Оконкво «да», а его чи ответил «нет».

Старый Ученду очень встревожился, увидев, что Оконкво поддался отчаянью. Ученду решил поговорить с ним после того, как будет выполнен обряд иса-ифи.

Амикву, младший из пяти сыновей Ученду, брал в дом новую жену. Уже был уплачен выкуп за невесту, уже были совершены все обряды, кроме последнего. За два месяца до приезда Оконкво в Мбанту сын Ученду и его близкие отвезли пальмовое вино родственникам невесты. Теперь наступило время для последнего обряда — исповеди.

Дома собрались все дочери старого Ученду; некоторым из них пришлось проделать немалый путь из далеких деревень, где они теперь жили. Старшая дочь пришла из Ободо, находившейся в полудне ходьбы от Мбанты. Здесь же были и дочери братьев Ученду. Вся семья была в полном сборе, — вот так же соберутся они вместе, когда в семью придет смерть. Всего их было двадцать два.

Женщины уселись широким кругом на землю, в середине круга сидела невеста, в правой руке она держала курицу. Возле нее занял место Ученду с родовым жезлом предков. Все остальные мужчины деревни стояли вне круга, наблюдая за церемонией. Наблюдали и их жены. Был вечер, солнце готовилось скрыться за горизонтом.

Вопросы задавала Ньиде — старшая дочь Ученду.

— Помни, — начала она, — не скажешь правды, не миновать тебе при родах страданий, а то и смерти. Сколько мужчин лежало с тобой с тех пор, как мой брат впервые изъявил желание жениться на тебе?

— Ни одного, — просто ответила невеста.

— Говори правду, — убеждали ее женщины.

— Ни одного? — спросила Ньиде.

— Ни одного, — ответила невеста.

— Поклянись на жезле моих предков, — сказал Ученду.

— Клянусь, — сказала она.

Тогда Ученду взял у невесты курицу, отрубил ей голову и пролил несколько капель крови на родовой жезл.

С этого дня Амикву взял молодую невесту в свою хижину, и она стала его женой. Дочери Ученду не сразу вернулись в свои деревни — еще несколько дней провели они в Мбанте со своими родными.

А на следующий день Ученду призвал к себе всех своих сыновей и дочерей, а также своего племянника Оконкво. Мужчины принесли с собой козьи шкуры и уселись на них, расстелив на полу, а женщины устроились на земляной приступочке, покрытой циновкой из волокон сизаля. Ученду осторожно подергивал свою седую бородку и скрежетал зубами. Но вот он заговорил, спокойно, не торопясь, тщательно подбирая слова.

— В первую очередь я желаю говорить с Оконкво. Но я хочу, чтобы и вы все послушали то, что я скажу. Я старик, а вы все еще дети. И я знаю жизнь лучше, чем любой из вас. Если найдется среди вас хоть один, кто знает ее лучше меня, пусть говорит.

Оп сделал паузу, но никто не проронил ни слова.

— Почему Оконкво живет теперь с нами? Ведь это не его клан. Мы всего лишь приходимся ему родней по матери. Он не здешний. Он изгнанник, обреченный жить семь лет на чужбине. Горе окончательно сломило его. Но мне хотелось бы задать ему один вопрос. Можешь ли ты объяснить мне, Оконкво, почему одним из самых распространенных имен, что мы даем нашим детям, стало Ннека, что означает «Мать превыше всего»? Все мы знаем, что глава семьи — мужчина, а жены подчинены ему и только выполняют его волю. Ребенок принадлежит отцу и его семье, а не матери и ее семье. Мужчина принадлежит родине своего отца, а не родине своей матери. И все же мы говорим: «Ннека» — «Мать превыше всего». Почему бы это?

Все молчали.

Я хочу, чтобы Оконкво ответил мне.

— Я не знаю, как на это ответить, — сказал Оконкво.

— Не знаешь, как ответить? Вот видишь, я же говорил, что ты еще ребенок. У тебя много жен и много детей — больше, чем у меня. Ты большой человек в своем клане. И все же ты ребенок, передо мной ты ребенок. Слушай же внимательно, что я тебе скажу. Но прежде я хочу задать тебе еще один вопрос. Почему, когда умирает женщипа, ее везут на родину и хоронят среди ее родных и близких? Ее не хоронят среди родных и близких мужа. Почему? Твою мать привезли домой, ко мне, и похоронили среди моих родных. Почему?

Оконкво помотал головой.

— Он и этого не знает, — сказал Ученду, — и все же он полон печали и горя оттого, что вынужден прожить несколько лет на родине своей матери.

Ученду невесело рассмеялся и повернулся к сыновьям и дочерям.

— А вы? Можете ли вы ответить на мой вопрос?

Все они тоже помотали головами.

— Тогда слушайте меня, — сказал старик и откашлялся. — Верно, что ребенок принадлежит отцу. Но если отец бьет своего ребенка, дитя ищет защиты в хижине матери. Пока все в жизни идет хорошо и гладко, мужчина принадлежит родине своего отца. Но когда к мужчине приходит беда и на сердце его ложится печаль — он ищет прибежище на родине своей матери. Там от всех бед его охраняет мать. Она похоронена там. Вот почему мы считаем, что мать — превыше всего. Правильно ли ты поступаешь, Оконкво, показывая матери лицо, полное скорби, и отвергая утешения? Будь осторожен, не то ты рассердишь покойную. Твой долг — нести утешение своим женам и детям и по прошествии семи лет увезти их обратно на родину. Но если ты позволишь печали согнуть тебя и убить, им придется кончить жизнь в изгнании.

После длительного молчания он заговорил опять.

— Вот теперь твоя родня, — он обвел рукой своих сыновей и дочерей. — Ты, верно, думаешь, что ты — величайший страдалец на земле. А знаешь ли ты, что люди иногда проводят в изгнании всю жизнь? Знаешь ли ты, что люди иногда теряют весь свой ямс, а бывает что и детей? Когда-то у меня было шесть жен. Теперь у меня нет ни одной, если не считать вон той несмышленой девчонки. А знаешь ли ты, скольких детей я похоронил — детей, которых породил в расцвете молодости и сил? Двадцать два. Я не повесился, я до сих пор живу на свете. Если ты считаешь себя величайшим страдальцем на земле, спроси у моей дочери Акуэни — скольких близнецов она родила и выбросила в заросли? Неужели ты никогда не слыхал песню, которую поют, когда умирает женщина?

Для кого это благо, для кого это благо?
Это ни для кого не благо.

Больше мне сказать нечего…

Глава пятнадцатая

На втором году изгнания Оконкво навестил его друг Обиерика. Он привел с собой двух юношей, и каждый из них нес на голове тяжелый мешок. Оконкво помог им опустить на землю ношу. Сомнений быть не могло — мешки были доверху наполнены раковинами каури.

Оконкво был неизмеримо счастлив видеть у себя друга. Немало обрадовались этому и его жены и дети, а также двоюродные братья и их жены, когда он созвал их к себе и сообщил, какой гость пожаловал в его дом.

— Тебе следует отвести его к отцу поздороваться, — сказал Оконкво один из братьев.

— Конечно, — ответил Оконкво. — Мы прямо сейчас к нему и пойдем.

Но прежде чем уйти, он шепнул несколько слов своей первой жене. Та утвердительно кивнула в ответ, и не прошло и минуты после их ухода, как ребятишки кинулись ловить петуха.

Кто-то из внучат уже сказал Ученду, что в дом Оконкво вошли три неизвестных человека. Поэтому он ждал их. Как только гости переступили порог его оби. он протянул им руки и, поздоровавшись, осведомился у Оконкво, кто они такие.

— Это Обиерика, мой большой друг. Я рассказывал тебе о нем.

— Верно, — произнес Ученду, поворачиваясь к Обиерике. — Мой сын рассказывал мне о тебе, и я счастлив видеть тебя в моем доме. Я знал твоего отца, Ивеку. Он был великий человек. У него было здесь много друзей, и он часто навещал их. Это было в те добрые времена, когда мужчина имел друзей в самых дальних кланах. Нынешнему поколению уже не дано этого знать. Вы ютитесь по своим домам и боитесь даже своего ближайшего соседа. Даже родина матери стала для вас чужбиной. — Он покосился на Оконкво. — Я старик и люблю иногда поболтать. Ни на что другое я уже не гожусь.

Он с трудом поднялся, вышел в соседнюю комнату и вернулся с орехом кола.

— А что это за юноши пришли вместе с тобой? — спросил оп, снова устраиваясь на козьей шкуре.

Оконкво объяснил ему.

— Ну что ж, — сказал Ученду, — Привет вам, дети мои, — и протянул им орех кола. Они осмотрели его и поблагодарили Ученду; только после этого он разломил орех, и каждый гость съел по кусочку.

— Пройди-ка вон туда, — сказал он Оконкво, указывая на соседнюю комнату. — Найдешь там кувшин с вином.

Оконкво принес кувшин, и они стали пить вино. Оно успело постоять день и было очень крепкое.

— Да-а, — сказал Ученду после долгого молчания. — В наши дни путешествовали куда больше, чем нынче. Пожалуй, в здешних местах не сыскать ни одного клана, которого бы я хорошо не знал. Анинта, Умуазу, Икеоча, Елумелу, Абаме — все я их знаю.

— Вы разве не слышали, что Абаме больше не существует? — спросил Обиерика.

— Как? — в один голос воскликнули Ученду и Оконкво.

— Абаме стерли с лица земли, сказал Обиерика. — Это непонятная и страшная история. Я бы сам никогда не поверил, что такое могло случиться, если бы своими глазами не видел тех немногих, что остались в живых, и не слышал собственными ушами то, что они рассказывали. Если мне не изменяет память, они прибежали в Умуофию в день эке, так ведь? — обернулся он к своим спутникам. Те молча кивнули.

— Три месяца тому назад, — начал Обиерика, — в базарный день эке, в нашем поселении появилась кучка беженцев. Большинство из них — сыновья нашей земли, матери их похоронены у нас. Некоторые прибежали к нам потому, что в нашей деревне живут их друзья, другие — потому, что им больше негде было искать спасения. Вот они и прибежали в Умуофию и поведали нам свою страшную историю.

Обиерика допил вино, и Оконкво снова наполнил его рог. Обиерика продолжал:

— В последний сезон дождей в их местах появился белый человек.

— Альбинос, должно быть, — предположил Оконкво,

— Нет, не альбинос. Совсем другой. — Обиерика отхлебнул вина. — И скакал он на железном коне. Те, кто увидели его первые, помчались от него со всех ног, а он остановился и стал манить их. Тогда те, что похрабрее, подошли и даже дотронулись до него. Но потом старейшины посоветовались с Оракулом, и Оракул сказал, что чужой человек несет им гибель и разрушение.

Обиерика снова отхлебнул вина. — Тогда они убили белого человека, а его железного коня привязали к священному дереву, потому что у коня был такой вид, что он вот-вот убежит и позовет друзей этого белого человека. Да, совсем было забыл сказать: Оракул предупредил их еще вот о чем. Следом за белым человеком, сказал он, придут другие белые люди. Это саранча, сказал Оракул, и первый белый — лишь высланный вперед разведчик. Вот они и убили его.

— Что говорил белый человек перед смертью? — спросил Ученду.

— Ничего, — ответил один из спутников Обиерики.

— Что-то он говорил, да только они не поняли, — добавил Обиерика. — И слова у него выходили как-то странно, словно через нос.

— Один из беженцев рассказывал мне, — вступил в разговор второй спутник Обиерики, — будто человек этот все время твердил одно и то же слово и будто оно походило на слово «Мбайно». Может, он направлялся в Мбайно, да сбился с пути.

— Как бы там ни было, — продолжал свой рассказ Обиерика, — они убили его, а железного коня связали. Это случилось как раз перед началом полевых работ. Долгое время после этого все было тихо. Прошли дожди, посадили ямс. Железный конь по-прежнему стоял привязанный к священной шелковице. Но вот однажды утром в деревню нагрянули трое белых — их привели обыкновенные люди, такие как мы. Они посмотрели на железного коня и ушли. Большинство женщин и мужчин Абаме были в тот день в поле. Только немногие видели белых людей и тех, кто приходил с ними. Много недель миновало, и ничего нового не произошло. Так вот, в день афо в Абаме бывает большой базар, на который собирается весь клан. В базарный день все и случилось. Три белых человека и великое множество обыкновенных людей окружили базарную площадь. Не иначе как им помогали могущественные колдуны, а не то разве сумели бы они остаться невидимыми до тех самых пор, пока площадь не заполнилась народом? Они стали стрелять и убили всех до одного, кроме стариков и больных, сидевших дома, да небольшой горстки тех, у кого чи не дремали и помогли им унести с базара ноги, — Обиерика помолчал, — Клана Абаме больше нет. Даже священная рыба, что жила там в своем волшебном озере, и та исчезла, а вода в озере окрасилась в цвет крови. Великое несчастье пришло на их землю, как и предсказал Оракул.

Наступило долгое молчание. Ученду громко заскрежетал зубами. Наконец он не выдержал:

— Никогда нельзя убивать человека, который ничего не говорит. Люди из клана Абаме глупцы. Что они знали о белом человеке?

Он снова заскрежетал зубами, потом в подтверждение своих слов начал рассказывать сказку:

— Послала однажды Коршуниха свою дочку еды раздобыть. Улетела дочь и вернулась, неся в клюве утенка. «Молодец, — сказала Коршуниха дочери. — Только скажи-ка мне: что сказала мать утенка, когда ты уносила ее детеныша?» — «Ничего она не сказала, — ответила дочь. — Повернулась и молча ушла». — «Раз так, отнеси-ка ты ей утенка обратно, — приказала Коршуниха. — Неспроста, видно, она промолчала». Тогда дочь вернула утенка и схватила вместо него цыпленка. «А как вела себя мать цыпленка?» — спросила старая Коршуниха. «Она кричала и плакала в голос и ругала меня нехорошими словами», — отвечала молодая Коршуниха. «Ну, раз так, значит, можно съесть его, — сказала мать. — Того, кто кричит, бояться нечего». Люди из клана Абаме глупцы!

— Да, глупцы, — не сразу отозвался Оконкво, — Их ведь предупредили, что надвигается опасность. Надо было даже на базаре иметь при себе ружья и мачете.

— Они и заплатили сполна за свою глупость, — сказал Обиерика. — Но я полон страха. Все мы не раз слыхали рассказы о белых людях, которые владеют могущественными ружьями и крепким зельем и увозят рабов за море, но разве кто-нибудь верил этим рассказам?

— Нет такого рассказа, в котором не было бы частицы правды, — заметил Ученду. — Мир необъятен, и то, что нравится одному народу, вызывает отвращение у другого. Среди нас живут альбиносы. Не приходило ли вам когда-нибудь в голову, что они попали к нам по ошибке, что они заблудились по пути в страну, где все люди похожи на них?

Вскоре первая жена Оконкво приготовила еду и поставила перед гостями большую миску толченого ямса и похлебку из горьких листьев. Сын Оконкво Нвойе внес кувшин вина, приготовленного из сока пальмы рафия.

— Ты стал совсем взрослый, — сказал Обиерика Нвойе. — Твой друг Анене просил тебе кланяться.

— Как он? — спросил Нвойе.

— Все мы живы-здоровы, — ответил Обиерика. Эзинма принесла чашу с водой для омовения рук.

После этого все принялись за еду и вино.

— Когда вы вышли из дому? — спросил Оконкво.

— Мы собирались выйти еще до петухов, — ответил Обиерика, — Но Нвеке явился ко мне, когда уже совсем рассвело. Никогда не назначай раннюю встречу с человеком, только что взявшим в дом новую жену.

Все рассмеялись.

— Так, значит, Нвеке женился? — спросил Оконкво.

— Он взял в жены вторую дочь Окадигбо, — ответил Обиерика.

— Это хорошо, — сказал Оконкво. — Я не осуждаю тебя за то, что ты не слыхал петухов.

Когда они поели, Обиерика показал на два тяжелых мешка.

— Это деньги за твой ямс, — объяснил он, — Я продал его сразу же после того, как ты покинул деревню. Немного позже я продал часть семенного ямса, а остальной раздал взаймы. Я и в дальнейшем буду делать так же — до тех пор, пока ты не вернешься. Но я подумал, что, может быть, тебе нужны деньги сейчас, и потому принес их. Кто знает, что случится завтра? Еще придут к нам какие-нибудь зеленые люди да перебьют нас всех?

— Бог не допустит этого, — сказал Оконкво и добавил: — Я даже и не знаю, как благодарить тебя, Обиерика.

— Могу посоветовать, — ответил Обиерика, — Убей ради меня одного из своих сыновей.

— Этого будет недостаточно, — сказал Оконкво.

— Тогда убей себя.

— Прости меня, — сказал Оконкво, улыбаясь, — Больше я не буду говорить о благодарности.

Глава шестнадцатая

Когда почти два года спустя Обиерика вновь навестил в изгнании своего друга, — дела обстояли значительно хуже. В Умуофию пришли миссионеры. Они построили церковь, обратили кое-кого из жителей в свою веру, и их проповедники появлялись уже в близлежащих городках и деревнях. Печаль и тревога вселились в сердца старейшин, однако многие из них утешались тем, что чужая вера и бог белых людей долго в клане не продержатся. Среди новообращенных не было ни одного человека, чье слово имело бы вес на совете Умуофии. Ни один из них не обладал титулом. В большинстве своем это были так называемые эфулефу — никчемные, пустые людишки. Человек, который продал свое мачете и явился на поле битвы с пустыми ножнами, — вот что такое был эфулефу в понимании клана. Чиело, жрица Агбалы, называла новообращенных испражнениями клана, а новую веру — бешеной собакой, которая явилась подъедать их.

Повидаться с Оконкво Обиерика решил потому, что в один прекрасный день среди миссионеров Умуофии неожиданно появился сын Оконкво Нвойе.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Обиерика, когда после многих трудностей миссионеры разрешили ему поговорить с юношей.

— Я теперь с ними, — ответил Нвойе.

— Как поживает отец? — спросил Обиерика, не зная, что бы еще сказать.

— Не знаю. Он мне больше не отец, — печально ответил Нвойе.

Вот поэтому Обиерика и заторопился в Мбанту. Но Оконкво не пожелал говорить о сыне. Только от матери Нвойе удалось Обиерике узнать о том, что произошло.

Появление миссионеров наделало в Мбанте большой переполох. Их было шестеро, и один из них был белый. Все жители деревни высыпали на улицу поглядеть на белого человека. Рассказы об этих странных людях неустанно передавались из уст в уста с тех самых пор, как одного из них убили в Абаме, а его железного коня привязали к священной шелковице. Поэтому все, кто был дома, выскочили посмотреть на белого человека. А дома были все, — пора сбора урожая прошла.

Когда жители деревни собрались на базарной площади, к ним обратился белый человек. Он говорил с помощью переводчика. Но хотя этот человек принадлежал к тому же народу ибо, что и они, говорил он на непривычном жителям Мбанты, резавшем ухо наречии. Многие не могли удержаться от смеха, до того странным казались им его язык и манера выражаться. Вместо того чтобы сказать: «Я сам», он говорил: «Мои ягодицы». Осанка, однако, у него была внушительная, и его слушали внимательно. Он начал свою речь с того, что заявил, — он один из них и они могут убедиться в этом по цвету его кожи и по его речи. Остальные четверо черных — тоже их братья, хоть один из них и не говорит на языке ибо. И белый человек им тоже брат, потому что все они дети божьи. И он стал рассказывать про этого нового бога, создателя всего сущего на земле, создателя всех мужчин и женщин. Он сказал им, что они поклоняются ложным богам, богам из дерева и камня, — глухой ропот пробежал в толпе при этих словах, — истинный же бог живет на небесах, и все люди после смерти предстанут пред его судом. И тогда все злодеи и язычники, которые в слепоте своей поклоняются дереву и камню, будут брошены в огонь, который горит почище пальмового масла. Добрых же людей — тех, которые почитают истинного бога, — ожидает вечное блаженство в царстве божием.

— Всемогущий бог послал нас к вам: отриньте свое нечестие и ложных богов и придите к нему, дабы заслужить спасение после смерти, — закончил он.

— Твои ягодицы понимают наш язык! — весело выкрикнул кто-то из толпы, и все засмеялись.

— Что он сказал? — спросил у переводчика белый человек.

Но прежде чем тот успел ответить, из толпы последовал еще один вопрос:

— Где конь белого человека?

Проповедники-ибо посовещались между собой и решили, что речь идет, очевидно, о велосипеде. Они сказали об этом белому человеку, и тот благожелательно улыбнулся.

— Скажи им, что я приведу с собой много железных коней, когда мы обоснуемся здесь. Тогда они и сами смогут на них покататься.

Ответ был тут же переведен, но лишь немногие услышали его. Все возбужденно разговаривали между собой: белый человек сказал, что собирается жить среди них. Этого они никак не предполагали.

И тут какой-то старик в толпе крикнул, что хочет задать вопрос.

— Кто же он такой, этот ваш бог? — спросил он, — Богиня земли? Бог неба? Амадиора? Бог молнии?

Переводчик обратился к белому человеку, и тот немедленно дал ответ.

— Все те боги, которых ты назвал, вовсе не боги. Они боги обмана и лжи, они велят вам убивать своих ближних и уничтожать невинных детей. Есть только один истинный бог, ему подвластны земля и небо, вы, я и все сущее на земле.

— Если мы покинем наших богов и пойдем за вашим, кто защитит нас от гнева наших покинутых богов, от гнева наших предков?

— Ваши боги неживые, они не могут причинить вам никакого вреда, — ответил белый человек. — Это деревяшки и камни.

Когда переводчик перевел эти слова, толпа разразилась саркастическим смехом. Не иначе как эти пришельцы сумасшедшие, говорили жители Мбанты. А не то как могли они сказать, что Ани и Амадиора — безвредные? А Идемили? А Огвугву? Тоже безвредные? И толпа стала расходиться.

Тогда миссионеры запели. Пели они одни из тех веселых, евангелических гимнов, которые обладали способностью задевать в сердце сыновей народа ибо далеко запрятанные и обычно молчащие струнки. Переводчик объяснял слушателям каждый стих, и некоторые из них застыли в восхищении. В песнопении рассказывалось о братьях, которые жили в невежестве и страхе, не ведая любви божьей, и об овце, что паслась одна в горах, вдали от врат господен, лишенная заботы доброго пастыря.

Как только пение кончилось, миссионер заговорил о сыне божьем, имя которому Иисус Христос. Оконкво, который не ушел только в надежде, что пришельцев в конце концов высекут или выгонят из деревни, громко заметил:

— Да ведь ты сам сказал нам, что есть только один бог. А теперь болтаешь о его сыне. Выходит, что у бога и жена есть.

Толпа одобрительно зашумела.

— Я не говорил, что у бога есть жена, — неуверенно пробормотал переводчик.

— Твои ягодицы сказали, что у него есть сын! — крикнул какой-то шутник. — Значит, у него должна быть жена, и у всех у них должны быть ягодицы.

Миссионер, не обращая на него внимания, продолжал рассказывать о святой троице. К концу рассказа у Оконкво уже не оставалось никаких сомнений в том, что миссионер сумасшедший. Он пожал плечами и отправился домой готовить пальмовое вино.

Но в толпе стоял паренек, которого захватил рассказ миссионера. Это был Нвойе, первый сын Оконкво. Не сумасшедшая логика легенды о троице захватила юношу. Он не понял ее. Но его до глубины души потрясла поэзия новой веры. В этом гимне о братьях, живших в невежестве и страхе, он, казалось, нашел ответ на те смутные вопросы, которые неотступно преследовали его юную душу: о двойняшках, жалобно плачущих в зарослях, об убитом Икемефуне. Он испытал настоящее облегчение, когда слова гимна пролились в его исстрадавшуюся душу. Они были подобны капелькам замерзшего дождя, таявшим на сухом небе истомившейся без влаги земли. Детский ум Нвойе был объят смятением.

Глава семнадцатая

Первые пять-шесть дней миссионеры проводили ночь на базаре, а наутро отправлялись в деревню нести слово божие. Они спросили, кто царь у них в деревне, но жители сообщили им, что царя у них нет.

— У нас есть люди, носящие высокие титулы, главные жрецы и старейшины, — сказали они.

После всех треволнений, вызванных появлением миссионеров, собрать обладателей высоких титулов и старейший оказалось делом нелегким. Однако миссионеры упорно добивались своего, и в конце концов правители Мбанты приняли их. Пришельцы попросили участок земли для постройки церкви.

У каждого клана, у каждой деревни был свой «Нечистый лес». Там хоронили тех, кто умирал от нечистых болезней, таких, как проказа или оспа. Туда же после смерти прославленных знахарей сволакивали их могущественных идолов, которыми те так успешно пользовались при жизни. Вот почему Нечистый лес всегда был прибежищем злых духов и темных сил. Такой-то лес и отдали правители Мбанты миссионерам. Что и говорить, правителям не хотелось, чтобы миссионеры остались среди них, а какой же здравомыслящий человек поселится в Нечистом лесу?

— Им нужна земля для постройки святилища, — обратился Ученду к другим старейшинам, собравшимся на совет. — Ну что ж, мы дадим им землю.

Он замолчал, а среди собравшихся поднялся ропот удивления и недовольства.

— Дадим-ка им кусок Нечистого леса. Они похваляются своей победой над смертью. Вот пусть и покажут нам свою победу на настоящем поле сражения.

Все засмеялись и приняли предложение Ученды. Послали за миссионерами, которых перед тем попросили удалиться, чтобы на свободе «пошептаться о деле». Миссионерам предложили Нечистый лес — пусть берут себе земли, сколько их душе угодно, — и, ко всеобщему изумлению, миссионеры стали благодарить и запели песню.

— Должно быть, не поняли, — заметил один из старейшин. — Ну да ничего, поймут завтра утром, когда увидят, что за землю получили. — И они разошлись по домам.

Но на следующее утро эти безумцы и впрямь начали расчищать участок леса и строить дом. У жителей Мбанты не было ни малейших сомнений в том, что в ближайшие четыре дня миссионеров постигнет неминуемая смерть. Миновал первый день, за ним второй, потом третий, потом четвертый — но ни один из миссионеров не умер. Все были озадачены. И тогда пошла молва, что бог белого человека наделен невероятной силой. Рассказывали, что он носит очки и потому может видеть злых духов и разговаривать с ними. А вскоре этот бог одержал и первую победу, заполучив трех новообращенных.

Хотя новая вера пленила Нвойе с самого первого дня, он хранил это ото всех в тайне. Из страха перед отцом он не осмеливался даже близко подходить к миссионерам. Но где бы они ни проповедовали — на базаре ли, на деревенском ли ило, — Нвойе всегда был тут как тут. Он уже начинал усваивать некоторые безыскусные истории из тех, что они рассказывали.

— Вот мы и построили церковь, — обратился к жителям Мбанты мистер Киага, переводчик, чьим заботам был вверен крошечный новорожденный приход. Белый человек вернулся в Умуофию, где была его штаб-квартира. Оттуда он регулярно наведывался проверять, что делается в приходе мистера Киаги.

— Вот мы и построили церковь, — повторил мистер Киага, — и мы хотим, чтобы каждый седьмой день вы приходили сюда поклоняться истинному богу.

В следующее воскресенье Нвойе ходил взад и вперед перед глинобитной, крытой тростником церковкой, не решаясь войти. До него доносились голоса поющих, и хотя в церкви была только горстка людей, голоса звучали громко и уверенно. Церковь стояла на круглой, очищенной от деревьев площадке, и Нвойе чудилось, что эта маленькая площадка — отверстая пасть Нечистого леса. Неужто она только ждет своего часа, чтобы сомкнуть челюсти? Потоптавшись возле церкви, Нвойе вернулся домой.

Кто-кто, а жители Мбанты хорошо знали, что их боги и предки могут проявить подчас и долготерпение, сознательно давая человеку покуражиться. Но терпение их ограничивалось обычно семью базарными неделями, или двадцатью восемью днями. Еще ни одному человеку не удалось переступить этот предел. Вот почему на исходе шестой недели с того дня, как дерзкие миссионеры построили в Нечистом лесу свою церковь, всю деревню охватило лихорадочное возбуждение. Жители Мбанты так твердо верили в близкий конец этих людей, что двое-трое из новообращенных почли за лучшее отойти от новой веры.

Наконец наступил день, в который суждено было умереть миссионерам. Однако время шло, а они продолжали жить как ни в чем не бывало и даже приступили к постройке глинобитного, крытого тростником дома — для мистера Киаги. Эта неделя принесла им новую победу — еще горстку новообращенных. Среди них была первая женщина. То была Ннека, жена богатого и процветающего земледельца Амади. Она была на сносях.

Четыре раза до этого беременела и рожала Ннека. Но каждый раз она приносила двойняшек, и их тут же выбрасывали. С некоторых пор муж и родня мужа стали плохо относиться к Ннеке, поэтому они не выказали особого возмущения, узнав, что Ннека ушла к христианам. Туда ей и дорога!

Однажды утром Амикву, двоюродный брат Оконкво, возвращался из соседней деревни и, проходя мимо церкви, увидел среди христиан Нвойе. Удивлению Амикву не было предела. Добравшись до дома, он немедленно пошел к Оконкво и рассказал ему о том, что видел. Женщины возбужденно загалдели, но Оконкво сидел с таким видом, будто его это не касается.

Нвойе вернулся домой только под вечер. Перешагнув порог оби, он поздоровался с отцом; Оконкво не ответил ему. Нвойе направился было во двор, но тут Оконкво вскочил и, не в силах сдержать душивший его гнев, схватил сына за горло.

— Где ты был? — заикаясь, спросил он.

Нвойе попытался освободиться от сжимавших его горло железных тисков.

— Отвечай, не то я убью тебя! — ревел Оконкво.

Он схватил с глиняной скамьи тяжелую дубинку нанес сыну несколько жестоких ударов.

— Отвечай! — снова заревел он.

Нвойе стоял, не отводя глаз от отца, и молчал. Во дворе визжали женщины, не осмеливаясь войти в дом.

— Сейчас же отпусти его! — произнес голос со двора. — Это был Ученду, дядя Оконкво. — Ты что, рехнулся?

Оконкво не ответил. Но он выпустил Нвойе, и тот; ушел, чтобы больше уже никогда не возвращаться.

Он пришел в церковь и сказал мистеру Киага, что решил уйти в Умуофию, где белый человек основал школу, чтобы учить молодых христиан читать и писать.

Радость мистера Киаги была беспредельна.

— Благословен тот, кто покинет отца своего и матерь свою меня ради, — начал он нараспев. — Да будут мне отныне отцом и матерью те, кто внемлют словам моим…

Нвойе не все понял из того, что говорил мистер Киага. Но он был счастлив, что ушел от отца. Когда-нибудь он вернется к матери, братьям и сестрам и обратит их в новую веру.

Всю ту ночь Оконкво просидел в своей хижине у очага, глядя на тлеющий огонь и размышляя о случившемся. Вдруг его охватила дикая ярость, он почувствовал непреодолимое желание схватить мачете, броситься к церкви и искрошить на мелкие кусочки всю эту подлую злодейскую шайку. Но, поразмыслив немного, он пришел к выводу, что Нвойе не стоит того, чтобы за него бороться. Почему — взывал он в сердце своем — из всех людей именно его, Оконкво, прокляла судьба, наделив таким сыном? Не иначе как это дело рук его чи. Как еще можно объяснить страшное несчастье, обрушившееся на него, и последующее изгнание, а теперь еще этот позорный поступок сына? Теперь, когда у него было время спокойно обдумать все случившееся, преступление сына показалось ему особенно гнусным. Отвергнуть богов отца и связать судьбу свою с изнеженными, кудахчущими, словно старые куры, людьми — это мерзко и отвратительно! А вдруг после его смерти все его сыновья пойдут по стопам Нвойе и покинут своих предков? При одной мысли о такой страшной возможности полного забвения Оконкво в ужасе содрогнулся. Он ясно представил себе, как сам он и его предки толпятся у маленького домика, «хижины богов», в тщетном ожидании поклонения и жертвоприношений и не находят ничего, кроме кучки пепла, сохранившегося с былых времен. А его дети тем временем молятся богу белого человека! Если этому суждено когда-нибудь случиться, он, Оконкво, сметет их всех с лица земли.

Оконкво часто называли «Ревущее пламя». Глядя на тлеющий огонь очага, он вспомнил это имя. Он пылающий огонь. Как же мог он породить такого сына — ничтожество и неженку? А может, Нвойе вовсе и не его сын? Конечно же! Не может он быть его сыном! Жена обманула его. Ну хорошо же, он проучит ее! Но ведь Нвойе похож лицом на своего деда Уноку, отца Оконкво. Оп поспешно отбросил эту мысль. Его, Оконкво, зовут пылающим огнем. Как же мог он породить бабу вместо сына? В возрасте Нвойе он, Оконкво, уже прославился на всю Умуофию как непобедимый борец и бесстрашный воин.

Он тяжело вздохнул, и, словно разделяя его горе, тлеющие в очаге поленья тоже вздохнули. И в тот же миг Оконкво как осенило: ну конечно же, живой огонь порождает холодный, безжизненный пепел. Он снова глубоко вздохнул, уже с облегчением.

Глава восемнадцатая

На первых порах молодой церкви в Мбанте пришлось пережить немало потрясений. Вначале жители Мбанты предполагали, что церкви ни за что не уцелеть. Но она продолжала существовать и крепнуть. Клан это тревожило, но не слишком. Если горстка эфулефу решила жить в Нечистом лесу, что ж, это их дело. Если вдуматься, Нечистый лес самое подходящее место для таких вот непрошеных гостей. Правда, они подбирали близнецов, выброшенных в заросли, но никогда не приносили их обратно в деревню. Так что близнецы как бы оставались там, куда их выкидывали. Не станет же богиня земли карать неповинных жителей деревни за грехи миссионеров.

Но однажды миссионеры все-таки попытались преступить границы. Трое новообращенных явились в деревню и стали болтать, что все боги клана мертвы и бессильны и что они не побоятся спалить все их святилища до единого.

— Ступайте-ка лучше да спалите утробы своим матерям! — крикнул им один из жрецов.

Новообращенных схватили и избили до полусмерти.

После этого мир между кланом и церковью долгое время не нарушался.

Однако в Мбанте стали упорно поговаривать, что белый человек несет не только свою религию, но и собирается по-своему управлять всей страной. Говорили, что в Умуофии уже построили специальное судилище, чтобы защищать приверженцев новой религии. Говорили даже, что одного человека повесили за убийство миссионера.

Хотя подобные истории рассказывали в Мбанте часто, они воспринимались как небылицы и пока что никак не влияли на взаимоотношения новой церкви и жителей. Об убийстве миссионера никто и не помышлял, поскольку мистер Киага, невзирая на свое безумие, был человеком вполне безобидным. Что до его последователей, то каждого, кто посягнул бы на их жизнь, ждало изгнание, — при всей своей никчемности они все же были членами клана. Вот почему никто не относился серьезно к россказням, будто белый человек собирается прибрать к рукам страну, и ни один из жителей деревни особенно не задумывался, к чему может привести убийство новообращенного христианина. Если миссионеры станут надоедать больше прежнего — их просто выгонят, и дело с концом.

А у маленькой церкви в ту пору было слишком много своих неприятностей, чтобы еще затевать ссору с кланом. И начались эти неприятности с вопроса о том, принимать ли в лоно новой церкви тех, от кого отрекся клан.

Увидев, что новая религия привечает близнецов и всякую прочую нечисть, осу, или отверженные, решили, что им тоже уготовлен ласковый прием. И вот однажды в воскресенье в церковь явились двое осу. Среди присутствующих поднялся переполох, но столь велико было влияние новой религии на обращенных, что ни один из них не покинул церковь, когда отверженные переступили через ее порог. Те, кто оказались с ними рядом, перешли на другое место — только и всего. Это было чудо. Однако длилось оно лишь до конца службы, после чего прихожане повскакивали со своих мест, громко запротестовали и уже собрались было вышвырнуть пришельцев вон, но тут вмешался мистер Киага и стал их увещевать.

— Перед господом все равны — у него нет ни рабов, ни свободных, — сказал он. — Все мы дети божьи, и мы должны принять этих людей, как братьев.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал один из обращенных, — Что подумают о нас язычники, когда узнают, что мы допустили к себе осу? Они же нас засмеют.

— Пускай себе смеются, — ответил мистер Киага. — Господь бог посмеется над ними в день Страшного суда. Почему люди беснуются, почему дух тщеславия обуревает целые народы? Сущий на небесах посмеется над ними. Господь бог предаст их осмеянию.

— Ты ничего не понимаешь, — твердил обращенный. — Ты наш наставник, тебе дано наставлять нас в новой вере. Но уж в этом-то мы получше тебя разбираемся. — И он рассказал ему, кто такие осу.

Осу — человек, посвященный божеству; ни с ним, ни с его детьми, под страхом осквернения, нельзя иметь ничего общего. Он не может вступить в брак со свободнорожденной. Он — отверженный; он живет в специально отведенном осу уголке деревни, недалеко от Великого святилища. Куда бы ни пошел осу, он несет на себе печать своей поганой касты — длинные, спутанные, немытые волосы. Бритва для него — табу. Осу не может присутствовать на советах свободнорожденных, а те, в свою очередь, не могут пользоваться его кровом. Он не может получить ни одного из четырех титулов племени, а когда он умирает, его хоронят такие же отверженные в Нечистом лесу. Разве может такой человек быть последователем Христа?

— Ему нужен Христос еще больше, чем тебе и мне, — сказал мистер Киага.

— Тогда я уйду обратно к своим, — заявил новообращенный. И он ушел. Мистер Киага проявил твердость и этим спас молодую церковь. Видя несокрушимость пастыря, усомнившиеся почувствовали новый религиозный подъем. Он приказал отверженным сбрить длинные нечесаные волосы. Сначала они испугались, что это принесет им смерть.

— До тех пор пока вы не избавитесь от знака своей языческой веры, я не допущу вас в церковь, — сказал мистер Киага. — Вы боитесь умереть. Почему это вы должны умереть? Чем вы отличаетесь от тех, кто сбривает волосы? И вас и их сотворил один и тот же бог. Но они изгнали вас, как прокаженных. Это противно воле господа нашего, который обещал вечную жизнь всем, кто верит в его святое имя. Язычники говорят, что вы умрете, если посмеете сделать что-нибудь не по их, и вы боитесь. Но ведь они говорили, что и я умру, если построю церковь на этом место. Разве я умер? Они говорили, что я умру, если стану подбирать близнецов. Я все еще жив. Язычники лгут. Только слово господа нашего истинно.

Оба отверженных сбрили волосы и вскоре стали самыми истыми приверженцами новой веры. Более того, почти все осу, что жили в Мбанте, последовали их примеру. Правда, годом позже именно один из них своим усердием вовлек новую церковь в серьезную распрю с кланом, убив священного питона — порождение бога воды.

Питоны были самыми почитаемыми животными в Мбанте и у всех соседних кланов. Питонов именовали «Отец родной», им разрешали заползать куда угодно, даже в постели. Они поедали в домах крыс, а иногда проглатывали и куриные яйца. Если кому-либо случалось нечаянно убить питона, он приносил жертву, чтобы искупить свой грех, и устраивал питону торжественные похороны — такие же, какие полагались знатным людям. Тому же, кто убьет питона намеренно, даже наказания предусмотрено не было. Никому и в голову не приходило, что такой случай возможен.

Впрочем, может, этого случая и не было. Так, по крайней мере, поначалу считал клан. Никто не видел, как человек этот убил питона. Слух пошел от самих христиан.

Но как бы там ни было, знатные люди и старейшины Мбанты собрались на совет. Многие произносили длинные и гневные речи. Дух войны витал над ними. Оконкво, который к этому времени начал играть на родине своей матери заметную роль, заявил, что деревне не знать покоя до тех пор, пока мерзостная шайка не будет изгнана из Мбанты плетьми.

Но были на совете и такие, кто смотрел на это иначе, и именно они в конце концов взяли верх.

— Не в наших обычаях сражаться за наших богов, — заявил один из них. — Не будем этого делать и на этот раз. Если человек убивает священного питона тайком в своей хижине, пусть это остается между ним и его чи. Мы этого не видели. Если же мы станем между богом и его жертвой, на нас могут обрушиться удары, предназначенные тому, кто совершил проступок. Как мы поступаем, когда человек богохульствует? Разве мы закрываем ему рот? Нет. Мы затыкаем себе уши, чтобы не слышать. И в этом — мудрость.

— Не будем рассуждать как трусы, — сказал Оконкво. — Если человек приходит в мою хижину и гадит на пол, как я поступаю? Закрываю глаза? Нет! Я беру палку и разбиваю ему голову. Так поступает мужчина. Эти люди день за днем льют на нас грязь, а Океке советует нам прикинуться, будто мы ничего не видим.

Оконкво даже фыркнул от отвращения. «Что за бабский клан, — думал он. — Могло ли произойти что-либо подобное на его родине, в Умуофии?»

— Оконкво прав, — заметил кто-то. — Надо что-то предпринять. Мы должны изгнать из нашего клана этих людей. Тогда на нас не ляжет ответственность за их мерзости.

После того как высказались все присутствующие, было решено изгнать христиан из клана. Оконкво в негодовании скрежетал зубами.

В ту ночь по деревне ходил глашатай, оповещая жителей, что отныне приверженцы новой веры исключаются из членов клана и, следовательно, лишаются всех привилегий, какими пользовались до сих пор.

А меж тем ряды христиан уже значительно выросли. Теперь это была небольшая община, в которой состояли мужчины, женщины и дети, уверенные в себе и спокойные. Белый миссионер, мистер Браун, постоянно навещал их.

— Когда я думаю о том, что только полтора года прошло с тех пор, как среди вас впервые было посеяно зерно новой веры, — говорил он, — я восхищаюсь деяниями господа!

Наступила среда страстной недели, и мистер Киага попросил женщин принести красной глины, мела и воды и обмазать к пасхе стены церкви. Женщины разделились на три группы: ранним утром часть их отправилась с кувшинами к источнику, другие, взяв мотыги и корзины, пошли к яме за глиной, а остальные направились к меловому карьеру.

Мистер Киага молился в церкви, когда до него донеслись возбужденные женские голоса. Он отложил молитвенник и пошел взглянуть, что случилось.

Женщины вернулись в церковь с пустыми кувшинами и рассказали, что их прогнали от источника плетьми молодые люди. А вскоре с пустыми корзинами вернулись и те, что ходили за глиной. Некоторых из них сильно исхлестали. Женщин, ходивших за мелом, постигла та же участь.

— Что все это значит? — недоуменно спрашивал мистер Киага.

— Клан отказался от нас, — объяснила одна из женщин. — Прошлой ночью об этом объявил на деревне глашатай. Но у нас нет такого обычая, чтобы не допускать кого-то к источнику или к глиняной яме.

— Они хотят нашей гибели, — сказала другая. — Они не пустят нас на базар. Так они сказали.

Мистер Киага собрался было послать в деревню за мужчинами, но увидел, что те сами идут к церкви. Да, все они слышали глашатая, но такого, чтобы женщин не подпускали к источнику, им еще никогда не доводилось слышать.

— Пошли! — сказали они женщинам. — Мы отправимся вместе с вами и поговорим с этими трусами. — У некоторых в руках были увесистые дубинки, а кое- кто прихватил с собой даже мачете.

Но мистер Киага удержал их. Прежде всего он хотел узнать, почему, собственно, христиан изгнали из клана.

— Они говорят, что Околи убил священного питона, — сказал кто-то из мужчин.

— Это неправда, — заметил другой. — Околи сам мне говорил, что это неправда.

Околи не было среди них, и спросить было некого. Прошлой ночью он заболел. К вечеру он был уже мертв. Смерть его доказала, что боги племени по-прежнему способны за себя постоять. А раз так, у клана не было оснований придираться к христианам.

Глава девятнадцатая

Лили последние в году большие дожди. Подошло время месить красную глину, что идет на постройку заборов. Это нельзя было сделать раньше, потому что сильные ливни все равно размыли бы кучи приготовленной глины; однако нельзя было и отложить эту работу, потому что в скором времени предстояла уборка урожая, а вслед за тем — период засухи.

Для Оконкво то был последний сбор урожая в Мбанте. Семь долгих, зря прожитых лет подходили к концу. Оконкво немало преуспел в стране своей матери, но он знал, что еще большего достиг бы в Умуофии, стране своих отцов, где мужчины храбры и воинственны. За эти семь лет он наверняка достиг бы самых высот славы. Вот почему каждый день, проведенный в изгнании, был для него источником печали. Материнская родня была очень добра к нему, и он был ей благодарен. Но это не меняло дела. Первого ребенка, который родился у него в изгнании, он назвал Ннека — «Мать превыше всего», отдав этим дань уважения родственникам матери. Но когда двумя годами позже родился сын, он назвал его Нвофиа — «Рожденный в пустыне».

В самом начале последнего года изгнания Оконкво послал Обиерике деньги с просьбой построить к его возвращению на месте его прежней усадьбы две хижины, в которых он с семьей мог бы приютиться до тех пор, пока не построит еще несколько хижин и не обнесет свои владения забором. Не мог же он просить другого человека построить оби — хижину для себя — и глиняный забор вокруг. И то и другое мужчина либо строит сам, либо наследует от отца.

Как только зарядили последние в году сильные дожди, Обиерика прислал сказать, что хижины готовы, и Оконкво стал немедля собираться в дорогу, чтобы выступить в путь сразу же после окончания дождей. Будь на то его воля, он вернулся бы в Умуофию немного раньше и построил бы свою усадьбу уже в этом году, до окончания сезона дождей; но в таком случае он сократил бы несколько срок своего изгнания, что было недопустимо. И он стал с нетерпением ждать наступления засухи.

А засуха медлила. Сила дождя постепенно слабела, пока наконец на смену ему не пришли мгновенные, косые ливни. Временами сквозь дождевые струи проглядывало солнце, порой набегал легкий ветерок. Это был веселый, легкий дождик. Потом на небе стала появляться радуга, а то и сразу две, словно мать и дочь, — одна молодая и прекрасная, другая — ее увядшая и бледная тень. Радугу называли небесным питоном.

Оконкво призвал трех своих жен и приказал им готовиться к большому празднеству.

Прежде чем уйти отсюда, я должен отблагодарить родичей моей матери, — сказал он.

У Эквефи еще с прошлого года осталось в поле немного кассавы. У других жен кассавы давным-давно не было. Не то чтобы они были ленивы или нерадивы, — просто им приходилось кормить слишком много ртов. Поэтому решено было, что кассаву для пира даст Эквефи. Мать Нвойе и самая молодая жена — Ойиуго позаботятся о таких вещах, как копченая рыба, пальмовое масло и перец для похлебки. Заботу о мясе и ямсе взял на себя Оконкво.

На следующее утро Эквефи поднялась спозаранку и вместе со своей дочерью Эзинмой и дочерью Ойиуго — Обиагели отправилась в поле копать кассаву. Каждая взяла с собой высокую плетеную корзину, мачете, чтобы срезать стебли кассавы, и маленькую мотыгу для выкапывания клубней. По счастью, ночью прошел небольшой дождь, и земля не должна была быть очень твердой.

— Нам не так уж и много надо, накопаем быстро, — заметила Эквефи.

— Плохо, что листья будут мокрые, — проворчала Эзинма. Корзина мягко покачивалась у нее на голове, руки она скрестила на груди. Ей было холодно, — Терпеть не могу, когда мне на спину падают холодные капли. Почему бы нам пе подождать, пока взойдет солнце и высушит листья?

Обиагели дала ей прозвище «Соль», потому что Эзинма вечно твердила о том, что не любит воду. «Растаять ты боишься, что ли?»

Как и обещала Эквефи, копать кассаву оказалось совсем нетрудно. Прежде чем нагнуться, чтобы срезать стебель и выкопать клубень, Эзинма изо всех сил хлопала по растению длинной палкой. Иногда и копать но приходилось. Стоило только потянуть за срезанный стебель, как сразу поднимался пласт земли, корни легко отрывались и оставалось только вытащить клубень.

Накопав порядочную кучу кассавы, они перенесли ее в два приема к реке, где на берегу у каждой женщины деревни была своя ямка для закваски клубней.

— Ну вот, глядишь, дня через три-четыре будут готовы, — сказала Обиагели. — Клубни-то совсем молодые.

— То-то и оно, что не молодые, — ответила Эквефи. — Я ведь засадила ноле почти два года тому назад. А клубни такие мелкие потому, что земля здесь уж больно скудная.

Оконкво никогда ничего не делал наполовину. Когда его жена Эквефи заявила, что двух коз будет вполне достаточно для празднества, он грубо оборвал ее и сказал, чтобы она не совалась не в свое дело.

— Раз я устраиваю пир, значит, у меня есть на что. Я не из тех, что живут у реки, а руки моют собственной слюной. Родственники моей матери были добры ко мне, и я должен выказать им свою благодарность.

Итак, были зарезаны три козы и несколько петухов. Приготовления шли словно к свадебному пиру. Вдоволь наготовили фуфу и похлебки из ямса, отвара из эгуси и из горького листа, несчетное число кувшинов с пальмовым вином.

На праздник пригласили всех членов рода — всех потомков Около, жившего лет двести тому назад. Старейшим в этой огромной семье был дядя Оконкво — Ученду. Орех кола был вручен ему, и прежде чем разломить его, Ученду обратился с молитвой к предкам. Он просил их даровать всем здоровье и продление рода.

— Мы не просим богатства, потому что тот, у кого есть здоровье и дети, будет иметь и богатство. Мы не просим даровать нам побольше денег, — мы просим даровать нам побольше родичей. Мы выше зверей, потому что мы признаем родство. Если у зверя чешется бок, он трется им о дерево, человек же просит своего близкого почесать ему зудящую спину.

Ученду помолился отдельно об Оконкво и его семье. Потом он разломил орех кола и бросил одну дольку на землю, — она предназначалась для предков.

Как только орехи кола пошли по кругу, жены и дети Оконкво, а с ними и те, кто взялся им помогать, стали вносить еду. Сыновья Оконкво принесли кувшины с пальмовым вином. Еды и вина было столько, что некоторые родственники даже присвистнули от удивления. Когда все было подано, поднялся и заговорил Оконкво.

— Я прошу вас принять этот маленький орех кола, — начал он. — Не потому, что я хочу отплатить за то, что вы сделали для меня за эти семь лет. Ребенок не может отплатить матери за молоко, которым она вскормила его. Я созвал вас всех только потому, что считаю: нет ничего лучше для родственников, чем собраться всем вместе.

Пиршество началось с похлебки из ямса, — она и легче, чем фуфу, да к тому же ямс всегда подают первым. Затем было предложено фуфу. Некоторые гости запивали его отваром эгуси, другие отваром из горьких листьев. Потом поделили мясо так, чтобы никого не обидеть. Мужчины вставали один за другим по старшинству и брали свою порцию. Даже тем немногим родичам, которые не смогли прийти на празднество, отложили их порции.

Когда все пальмовое вино было выпито, поднялся один из старейших членов рода и обратился с благодарностью к Оконкво.

— Если я скажу, что мы не ожидали такого великолепного пиршества, это будет означать, что мы не предполагали, сколь щедр наш сын Оконкво. Все мы знаем его, и мы ожидали великолепного пиршества. Но оно оказалось даже великолепнее, чем мы ожидали. Спасибо тебе. Да возвратится тебе все, что ты израсходовал, в десятикратном размере. В наши дни, когда младшее поколение считает себя мудрее своих отцов, приятно видеть человека, который следует славным заветам старины. Ведь тот, кто приглашает своих родичей на пир, делает это не для того, чтобы спасти их от голода. У всех у них есть дома пища. Когда мы собираемся все вместе на площадке, залитой лунным светом, мы делаем это не ради луны. Каждый может любоваться луной из своего собственного двора. Мы собираемся вместе потому, что нет ничего лучше для родственников, чем собраться всем вместе. Вы спросите меня, почему я все это говорю. Я говорю все это потому, что страшусь за наше молодое поколение, за вас, молодые люди. — И он указал рукой в сторону, где сидела молодежь. — Самому мне осталось жить совсем немного. Да и Ученду тоже, и Уначикву, и Эмефо. Но я страшусь за вас, молодые, ибо вы не сознаете, как сильны узы родства. Вы не знаете, что это значит — говорить в один голос. И что получается? Поганая вера проникает в ваши ряды. Теперь человеку ничего не стоит покинуть своего отца и братьев. Ему ничего не стоит отречься от богов, которым молился его отец и его предки, — так охотничья собака, взбесившись, бросается вдруг на своего хозяина! Я страшусь за вас. Я страшусь за наш род.

Он снова повернулся к Оконкво.

— Спасибо тебе за то, что ты собрал нас всех вместе.