Грозная Киевская Русь. Борис Дмитриевич Греков

Страница 1
Страница 2
Страница 3

VI. Важнейшие черты политического строя Киевской Руси

1. Предварительные замечания

Можно было бы обойтись и без этой вводной главы, если бы не особые обстоятельства, оправдывающие ее появление.

Дело в том, что как у старых, так и у современных нам историков нет определенного мнения о политической сущности Киевской Руси. Нет сколько-нибудь устойчивого решения вопроса даже о том, имеем ли мы право называть Киевскую Русь государством, далеко не ясны даты существования этого государства, весьма спорен и характер этого государства даже в среде тех историков, которые склонны считать Киевскую Русь государством.

Не буду приводить историографию вопроса, а ограничусь лишь несколькими примерами.

С.М. Соловьев в основу деления истории России на периоды кладет междукняжеские отношения, которые, по его мнению, обнаруживают «естественное развитие общества из самого себя». Первый период – от призвания Рюрика до Андрея Боголюбского, когда «княжеские отношения носят характер чисто родовой». Второй период – от Андрея до Калиты: «Здесь обнаруживается стремление сменить родовые отношения, вследствие чего начинается борьба между князьями Северной и Южной Руси, преследующими противоположные цели; эта борьба после раздробления рода сменяется борьбою отдельных княжеств с целью усиления одного за счет другого, окончательная победа остается на стороне княжества Московского». Третий период – от Калиты до Ивана III. Здесь «Московские владетели все более и более дают силы государственным отношениям над родовыми» и, наконец, период четвертый – от Ивана III до пресечения династии Рюриковичей есть период, когда окончательно торжествуют государственные отношения над родовыми, «торжество, купленное страшною кровавою борьбою с издыхающим порядком вещей»[327].

Но, несмотря на господство «родового быта», в первый же устанавливаемый С.М. Соловьевым период нашей истории происходит событие, которое сам С.М. Соловьев называет началом Русского государства. Это пресловутое «призвание варягов». «Призвание первых князей, – пишет С.М. Соловьев, – имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю. Главное, начальное явление в основании государства…»[328] Стало быть, С.М. Соловьев различает несколько периодов в истории восточнославянского государства, среди которых первый, хотя и с большими оговорками, он тоже как будто склонен считать государственным (в начальной стадии его развития).

В.И. Сергеевич, собственно говоря, никаких периодов в историю Древней России не вводит. Для него X или XVI вв. часто являются носителями одних и тех же принципов общественной и политической жизни. «…Древнейшие владетельные князья, известные нашей истории, родные братья Святославичи (Святослава Игоревича), улаживают свои отношения либо ратью, либо миром. Это было во второй половине X века. Совершенно то же наблюдаем и во все последующее время до полного исчезновения удельных князей» (до XVI в.)[329]. В другом месте он пишет: «Наша древность не знает единого «государства Российского»; она имеет дело со множеством единовременно существующих небольших государств. Эти небольшие государства называются волостями, землями, княжениями, уделами, отчинами князей, уездами»[330].

Эти государства в лице своих князей находятся в известных отношениях, устойчивых, по мнению Сергеевича, на протяжении нескольких веков. Отношения эти определяются двумя принципами: либо договорами, либо семейным правом. Договоры действуют во взаимных отношениях князей-родственников боковых во всех возможных степенях родства. Семейное право определяет отношения князей-родственников в нисходящей линии, так как в этом последнем случае мы видим отношения детей и родителей. «Подчинение детей родителям выражалось в том, что при жизни отца сыновья никогда не были самостоятельными владетельными князьями. Если бы им и была дана в управление самостоятельная волость, они управляли бы ею в качестве наследников князя-отца, а не самостоятельных владельцев»[331].

Сергеевич, стало быть, не выделяет особого периода, предшествующего периоду уделов, или периоду феодальной раздробленности. Некоторая разница в политическом строе доудельной Руси и Руси удельной заключается, по мысли Сергеевича, в том, что в доудельный период нет боковых родственников князя, а имеются лишь сыновья одного отца, киевского князя.

Иначе к вопросу подходит Владимирский-Буданов. Он считает, что отдельные земли в качестве союза волостей и пригородов под властью старшего города являлись уже государствами и до «призвания варягов». Князья-варяги застали везде готовый государственный строй[332]. Владимирский-Буданов не отрицает того, что династия Рюриковичей положила основание сближению между раздельными землями. Это выражалось в обязанности земель платить дань Киеву и в том, что они находились «под рукою» князя Киевского, но он до того далек от мысли признавать единство Киевского государства, что даже период уделов считает временем большего слития земель по сравнению с предшествующим их состоянием.

М.А. Дьяконов в этом отношении очень близко примыкает к Владимирскому-Буданову. Он прямо говорит, что быт русских славян еще до призвания варяжских князей заключал элементы, необходимые для признания наличия государства. В Древней Руси «наблюдается значительное число небольших государств, границы которых подвергались постоянным колебаниям». «Эти древнерусские государства» носят названия «земель», «княжений», «волостей», «уездов», «вотчин»[333].

В.О. Ключевский «первой местной политической формой, образовавшейся на Руси около половины IX в.» считает «городовую область», т.е. торговый округ, управляемый укрепленным городом, который вместе с тем «служил и промышленным средоточием для этого округа». «Вторичной местной формой» были, по мнению того же автора, «варяжские княжества»: «княжества Рюрика в Новгороде, Синеусово на Белом озере, Труворово в Изборске, Аскольдово в Киеве… Рогволодово в Полоцке и Турово в Турове». Ключевский полагает, что этот перечень не полон, что «такие княжества появлялись и в других местах Руси, но исчезали бесследно». «Из соединения варяжских княжеств и сохранивших самостоятельность городовых областей вышла третья политическая форма, завязавшаяся на Руси: то было великое княжество Киевское», сделавшееся центром торговым и политическим и объединившее вокруг себя славян и неславян. Киевское княжество «стало зерном того союза славянских и соседних с ними финских племен, который можно признать» первоначальной формой Русского государства. «Русское государство основалось деятельностью Аскольда и потом Олега в Киеве: из Киева, а не из Новгорода пошло политическое объединение русского славянства»[334].

Мнение А.Е. Преснякова по этому предмету нам известно из его диссертации «Княжое право» и из только что вышедших его лекций по истории Киевской Руси, читанных в 1907—1908 и 1915– 1916 гг. Он говорит о процессе сложения Киевского государства, отмечая при этом различные этапы в истории его созидания и укрепления. «Киевский центр, – пишет А.Е. Пресняков, – уже при Игоре – прочный опорный пункт княжеской власти, укрепленный центр в «горах Киевских», связанный с другими городскими пунктами, где сидели другие князья «под рукою киевского князя». Тут же А.Е. Пресняков говорит об основном интересе княжеской власти, который он формулирует так: «Господство над славянскими элементами, сбор с них дани и вербовка из них новой военной силы, ее организация вокруг варяжского дружинного ядра для больших походов на печенегов, на Византию»[335]. По смерти Игоря тот же автор отмечает «стремление к прочной организации Киевского государства и усвоению новой культуры»[336]. «Киевский центр закончил подчинение остальных земель Южной Руси ко времени Владимира», «завершителя работы прежних князей над созданием и утверждением киевской власти»[337].

Владимир очертил границы своего государства – «и бе живя с князи окольными миром: с Болеславом Лядьским и Стефаном Угреким и с Андрихом Чешским»[338].

Те же мысли мы можем найти и в книге А.Е. Преснякова «Княжое право». Там он говорит, что Киевское государство создавалось в период до Ярослава: «Иначе было во времена до Ярослава, когда все восточное славянство подчинялось нераздельной, хотя и внешней власти Киевского князя и Киев можно было рассматривать как центр создававшегося государства»[339].

М.С. Грушевский не только не сомневается в наличии Киевского государства, но и дает его историю. Он посвящает ей несколько глав: образование Киевского государства, его организация, история от Олега до Святослава, государство при Игоре, Олеге и Святославе, окончание образования государства при Владимире и распад государства в XI—XII вв[340]. Я не касаюсь здесь его концепции, а отмечаю только факт признания им целого большого периода в нашей истории, которую Грушевский искусственно пытается приспособить к истории одной только Украины.

A.A. Шахматов представляет Киевское государство как уже не первый этап в истории государственности у восточных славян. До образования Киевского государства, объединившего бассейн «великого водного пути из варяг в греки», по мнению Шахматова, уже было два государственных центра с Киевом и Новгородом во главе и, кроме того, другие «скандинавские государства», возникшие в восточноевропейской равнине.

«Уже в течение X века, – пишет Шахматов, – завершается процесс объединения восточнославянских земель вокруг Киева, получающего в силу своего положения возможность стать не только политическим, но и культурным центром для всего Поднепровья и прилегающих к Поднепровью земель». «Это показывает, что раздробленное в прошлом восточное славянство слилось в одну семью, связанную политическими и культурными узами». Эту семью Шахматов тут же называет «государственной организацией»[341].

В.А. Пархоменко одним заголовком своей книги «У истоков русской государственности» (1924 г.) говорит о своем понимании Киевской Руси. Содержание книги в этом отношении дает гораздо больше. Сам автор в предисловии так излагает свою задачу: «Данная работа представляет собою попытку рассмотреть вопрос о начале государственности у восточных славян с сосредоточением внимания на факторах, действовавших на образование нашей государственности раньше норманизма и помимо него»[342]. Подходы автора к решению задачи мне кажутся заслуживающими признания потому, что он представляет себе Киевское государство не выходящим в готовом виде из пены морской, а рождающимся в результате длительного процесса, изучать который нужно с того момента, когда какие бы то ни было намеки источников (письменных и неписьменных) позволяют о нем говорить. Автору действительно удается разыскать такие источники, и свою задачу проследить древнейшие судьбы восточного славянства до «призвания варягов» он в значительной мере выполнил.

Итак, из приведенных примеров мы можем убедиться, что, несмотря на разнообразие мнений по вопросу о Киевском государстве и его происхождении, все упомянутые мной наиболее видные историки второй половины XIX и начала XX в. признавали Киевский период нашей истории государственным (С.М. Соловьев с указанными выше оговорками).

Особое место в историографии этого вопроса занимает М.Н. Покровский. «Говорить о едином «русском государстве, – пишет Покровский, – в Киевскую эпоху можно только по явному недоразумению»[343]. Дальше оказывается, что автор не только отрицает существование единого русского государства – он не признает в этот период наличия государства вообще. Трактуя о киевских смердах и опровергая точку зрения на смердов как на «государственных крестьян», он прямо заявляет: «Там, где не было государства, трудно найти «государственное имущество, живое или мертвое»[344]. «Никакой почвы для «единого» государства – и вообще государства в современном нам смысле слова – здесь не было»[345]. И это суждение не случайно. В другом своем труде Покровский высказывается по этому предмету еще яснее. Он считает, что «общественные классы появляются… в истории (России. – Б.Г.) довольно поздно». Он относит это появление к «XVI примерно столетию». «А была ли какая-нибудь государственная власть и раньше?» – спрашивает М.Н. Покровский, и на этот вопрос он сам и отвечает: «Нет, не было, потому что те, сначала племенные, потом военноторговые, позже феодально-земледельческие ассоциации, какие мы встречаем в России до образования Московского государства Ивана IV, весьма мало были похожи на то, что мы называем «государством»»[346].

Самому Покровскому иногда бывало тесно в рамках им же созданной теории, но я не буду приводить примеров его же отклонений от столь ярко выраженной точки зрения, чтобы и мне не потерять рамок, намеченных настоящей книгой.

Перехожу к своим оппонентам, непосредственно вместе со мной работающим или участвующим в обсуждении затрагиваемых мною тем.

Вполне понятна та острота, с какой подходим все мы к предметам, для нас далеко не безразличным. Страстность тут неизбежна. Мы спорим и в споре заставляем друг друга углублять вопрос, проверять свою аргументацию, уточнять формулировки.

После выхода в свет двух изданий моих «Феодальных отношений» появилось несколько работ С.В. Бахрушина, прямо касающихся вопроса о Киевском государстве[347], небольшая, но очень выразительная по своему содержанию рецензия Н.Л. Рубинштейна[348] и его же предисловие к «Лекциям» А.Е. Преснякова, трактующим тот же предмет.

В представлении Н.Л. Рубинштейна «империя Рюриковичей», или, что то же, «Киевское государство» – не период в истории нашей страны, соответствующий периоду существования в Западной Европе большого варварского государства, достигшего своего завершения при Карле Великом и давшего начало главнейшим западноевропейским государствам (Франции, Италии и Германии), – а лишь переходный момент от родового общества к классовому феодальному, под чем Н.Л. Рубинштейн понимает период феодальной раздробленности. Этот переходный момент, по мнению Н.Л. Рубинштейна, длится около 30 лет, т.е. падает на время княжения Владимира I. Те, кто представляет дело иначе и склонны считать период существования Киевского государства более длительным (не менее 200 лет) и сыгравшим в истории нашей страны более существенную и заметную роль, по мнению того же автора, подвергаются опасности возвратиться «к старой концепции распада единого государства, упадка развитой Киевской Руси».

С.В. Бахрушин более снисходителен к тем, кто готов признавать Киевскую Русь и «единой», и «развитой» (конечно, относительно и с учетом эволюции «объединения» и «культуры»). Он признает, насколько можно судить по его отдельным замечаниям, два периода в истории Киевского государства: «период эфемерного единства» и «период целостной организации». «До последней четверти X в., – пишет он, – мы не наблюдаем признаков существования прочно сложившегося государства»[349], и в другом месте – «Эфемерное единство Руси… установилось едва ли раньше Святослава». «Любопытно отметить, – продолжает он, – что в договоре Святослава не фигурируют представители мелких князей и упоминается один Свенельд, о котором и летопись помнит как о самом могущественном из вассалов Игоря»[350]. «Только с конца X в., – заключает он, – и начинает, собственно, складываться государство как целостная организация». В другой своей статье С.В. Бахрушин еще более осторожно говорит о складывании в конце X в. феодализирующейся знати и называет эту знать «будущими феодалами» (ср. с его же признанием Свенельда «самым могущественным вассалом Игоря»), которым недоставало только христианства, чтобы «освятить свои притязания на господствующее положение в Приднепровье»[351].

С.В. Бахрушин, несомненно, колеблется: государство восточных славян с Киевом во главе у него начинает складываться не то со времен Святослава, не то со времен Владимира. Ясно одно, что, по его мнению, та политическая организация, которая заключала с греками договоры при Олеге и Игоре, во всяком случае, а может быть даже и при Святославе, государством еще не была. В последней своей работе С.В. Бахрушин считает Святослава только «вождем бродячей дружины»[352]. Чем же была в это время Русь? На этот совершенно законный и неизбежный вопрос автор отвечает в только что появившейся в «Вестнике древней истории» № 2 (3) статье «Держава Рюриковичей», где он определяет эту «державу» как сочетание «остатков военной демократии» с «элементами зарождающегося феодального государства». Под военной демократией он разумеет строй, аналогичный строю греческих царей героической эпохи. Силу русских князей этой поры, по его мнению, составляет дружина, а главное их назначение – «военное предводительство» и «грабеж населения». Этому князю «противостоит вольный общинник, облагаемый данью», «закрепощения крестьянина» еще нет. Надо сознаться, что этот «ответ» едва ли разъясняет столь сложный и трудный вопрос, так как сам требует разъяснений[353].

С.В. Бахрушин и H.A. Рубинштейн в подтверждение своих положений ссылаются на характеристику Киевского государства, сделанную Марксом. Мне кажется, что Маркс смотрел на дело иначе.

«Политика Древней Руси, – пишет он, – была не более и не менее как политика германских варваров, наводнивших Европу. История новых народов начинается лишь после того, как окончилось это наводнение»[354].

Новыми народами Маркс, несомненно, считает народы современной Европы: англичан, французов, немцев, русских и пр. и пр. Этот «древний» период в истории России, следовательно и других «варварских» народов Европы, Маркс называет «готическим», что, собственно, и значит «варварский», подчеркивая в то же время полную аналогию истории Киевского государства с другими «готическими» государствами Европы.

Продолжая развивать высказанную им в общей форме мысль, Маркс продолжает: «Подобно тому, как империя Карла Великого предшествовала образованию современных Франции, Германии и Италии, так и империя Рюриковичей предшествовала образованию Польши, Литвы, Балтийских поселений, Турции и, наконец, самой Московии». «Военный быт и организация завоевания у первых Рюриковичей нисколько не отличается от военного быта и организации у норманнов в остальной части Европы». «Империя» Карла Великого и «империя» Рюриковичей – это варварские «готические» государства. Это период в истории европейских народов, предшествующий истории «новых» народов в Европе. Он помог оформиться этой истории. Но это период варварских государств, т.е. все-таки государственный.

Характеристика империи Рюриковичей («несообразная», «нескладная», «скороспелая», «составленная из лоскутьев») относится не только к империи Рюриковичей, а ко всем «варварским государствам». Империя Рюриковичей подобна другим империям аналогичного происхождения[355]. В только что опубликованных «Хронологических выписках» Маркс по этому предмету высказывается (конечно, для себя: таков характер «выписок») еще определеннее: «…возникли сначала два государства: Киев и Новгород, Олег подчинил также второе русское государство Киев, переносит туда (892) местопребывание правительства…»[356]

Само собой разумеется, что и «варварское государство» складывается при известных условиях, но уже на развалинах родового строя. Мы можем указать на некоторые совершенно определенные признаки, отделяющие родовой строй от государственного. Для родового строя, конечно, прежде всего характерна его бесклассовость. Последний период в истории родового строя характерен наличием следующих учреждений: народного собрания, совета родовых старейшин и военачальника.

С развитием классового строя эти учреждения перестают удовлетворять потребности общества, некоторые из них делаются уже невозможными, и родовому устройству общества наступает конец. На его место становится государство, либо преобразующее учреждения родового строя, либо заменяющее их новыми, конечно не вдруг.

Это процесс длительный. Но если мы лишены возможности на нашем материале проследить отдельные его этапы, то не имеем права закрывать глаза на факты, нам известные, и должны иметь смелость называть эти факты их именами. Если, например, родовые союзы уже заменились территориальными, если власть отделилась от народных масс, если у власти успел встать наиболее сильный экономический класс, то мы смело можем говорить о замене родового строя государственным, как факте уже совершившемся.

Маркс не только высказал свое принципиальное отношение к варварскому государству как этапу в политической истории народов Европы, но и сделал краткий, но очень интересный набросок конкретной истории «готической» империи Рюриковичей.

«Ancient maps of Russia are unfolded before us, displaying even larger European dimensions than she can boast of now: her perpetual movement of aggrandizement from the ninth to the eleventh century is anxiously pointed out; we are shown Oleg launching 88.000 me» against Byzantium, fixing his shield as a trophy on the gate of that capital, and dictating an ignominious treaty to the Lower Empire; Igor making it tributary; Sviatoslaff glorying, «the Greeks supply me with gold, costly stuffs rice fruits and wine: Hungary furnishes cattle and horses; from Russia draw honey, wax, furs and men»: Vladimir conquering the Crimea and Livonia, extorting a daughter from the Greek Emperor, as Napoleon did from the German Emperor, blending the military sway of a northern conqueror with the theocratic despotism of the Porfirogeniti, and becoming at once the master of his subjects on earth and their protector in heaven»[357].

С.В. Бахрушин считает, что Маркс здесь высказывает не свои мысли, а ссылается на чужие, не беря на себя за них никакой ответственности. Мне кажется, что С.В. Бахрушин прав тут только отчасти. Действительно, Маркс не проверяет этих фактов, а берет их у известных ему авторов («нам указывают»), но из этих фактов выводы делает, несомненно, сам Маркс. Если бы эти факты оказались неверными, то и выводы пришлось бы тем самым считать аннулированными. Но этого делать не приходится. Договор Олега как результат его победы у нас имеется; факт его существования и его содержание говорят неопровержимо о государственной деятельности Олега. Есть и договор Игоря. Походы Святослава в Болгарию никогда ни у кого не возбуждали сомнения. Взятие Владимиром Корсуня, завоевание ятвягов, женитьба на греческой царевне, крещение и канонизация – тоже факты совершенно доброкачественные. Остается «щит на вратах Цареграда», которому никто никогда не придавал никакого решающего характера, бытовая деталь, впрочем, весьма вероятная.

Однако, как бы мы ни относились к этим соображениям Маркса относительно Киевского государства, неизбежно остаются в силе его основные замечания об огромных размерах империи Рюриковичей и ее непрерывном возрастании с IX по XI столетие, чем, стало быть, определяется и время ее существования. Огромные ее размеры Маркс учитывал, конечно, и тогда, когда сопоставлял ее с громадной империей Карла Великого; он указывал на то, что на этой территории впоследствии появилось несколько восточноевропейских государств.

В первых главах мне как будто удалось показать, что в IX в. мы имели уже право говорить о классах, в X в. эти классы делаются нам известны с достаточной ясностью, об XI—XII вв. нужно сказать то же, но с гораздо большей конкретностью. Этим самым мною показаны основания, по которым мы имеем право говорить и о возникновении государства.

Обратимся за некоторыми справками к нашим древним источникам.

Как летописец понимал Киевскую Русь? Считал ли он ее государством, хотя бы и в своем собственном понимании термина? Это далеко не праздный вопрос. Ведь летописец говорит все время и о таких государствах, которые не вызывают никаких возражений в праве их называться этим именем даже у тех авторов, которые готовы отказать в этом праве Киевской Руси. Летописец формулирует свою задачу следующим образом: «Повесть временных лет: откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуда Русская земля стала есть».

Что подразумевал летописец под термином «Русская земля»? Только ли географическое понятие или же и политическое? А если и политическое, то какое именно? Владимирский-Буданов отвечает на этот вопрос решительным утверждением, что летописец под термином «земля» в данном случае понимал не географическое пространство, а обозначал своим словом понятие государства. В доказательство своей мысли Владимирский-Буданов приводит очень убедительные факты. Некоторые из них я и позволю себе повторить здесь. Он указывает на то, что именно этим термином «земля» летописец обозначает и соседние иностранные государства: «Когда угры, победив славян, основали свое государство, то «оттоле прозвася земля угорьска». Князья моравские прислали к византийскому императору просьбу дать им учителя христианской веры и говорили так: «Земля наша крещена, и несть у нас учителя». Игорь, помирившись с греками «повеле печенегам воевати болгарскую землю», т.е. государство, враждебное Византии. В Польском государстве по смерти Болеслава Великого возник мятеж; об этом наш летописец говорит так: «Умре Болеслав Великий в Лясех, и бысть мятеж в земли Лядьске». В таком же смысле пользовался термином «земля» и наш князь Святослав, когда говорил: «Хочю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть среда в земли моей». «Для юридического значения (термина. – Б.Г.) всего важнее знать, – пишет Владимирский-Буданов, – как именуют государство того времени люди в трактатах, заключенных между двумя государствами. В договоре Олега трактующие выражаются так: если греческий корабль потерпит крушение, то русские обязаны проводить его «на землю крестьянску» (что однозначуще с «христианским царством», ст. 14), а если крушение случится близ земли русской, то «да проводим я в Русскую землю». Когда послы Олега возвратились в Киев, то «поведаша Олегу вся речи обою царю, како створиша мир и уряд положиша межю Грецкою землею и Русскою». То же словоупотребление и в том же смысле мы имеем и в «Правде Русской» («Правда установлена Русьской земли») и много раз в «Слове о полку Игореве» («полегоша за землю Русскую», «погании… прихождаху с победами на землю Русскую», «тоска разлилася по Русской земли» и т.д., и т.д.)».

Приведенные здесь факты не есть неопровержимое доказательство тому, что термин «Русская земля» тождествен понятию «Русское государство». Но, тем не менее, поскольку древние авторы термин «земля» прилагали и к Византии, и к Польше, и к Венгрии, и к Болгарии, и к Руси, мы вправе допустить, что у них было какое-то основание выражаться именно так, а не иначе. У всех перечисленных здесь политических организаций в глазах наших древних авторов было нечто общее, и мне кажется, что это общее, их объединяющее, заключалось в их государственности: все эти политические организации были государствами.

Факт заключения договоров с их основной целью создания торговых и политических связей, гарантируемых государственными санкциями с обеих сторон, говорит о наличии в обеих договаривающихся странах классов, заинтересованных в торговле и политических между двумя государствами отношениях, а также и о наличии государственного аппарата, способного обеспечить выполнение заключаемых договоров.

В договоре Игоря совершенно ясно названы общественные силы, больше других заинтересованные в создании торговых связей с Византией. «А великий князь Русский, – читаем в договоре, – и боляре его да посылают в Греки к великим цесарем греческим корабли, елико хотять, со слы и с гостьми». Это князь и «боляре его». Они имеют право посылать в Византию свои корабли в неограниченном количестве «со слы и с гостьми». Едва ли мы ошибемся, если сделаем отсюда вывод, что хозяином положения, ответственным руководителем пресловутой торговли Руси с Византией, был князь и его бояре, богатые влиятельные люди, как мы уже видели, крупные землевладельцы, имеющие свои дружины. Гости-купцы играют тут роль довольно второстепенную. Бояре сажают их вместе со своими «слами» на корабли, отправляемые в Византию. Конечно, в данном пункте речь идет только о торговых сношениях Руси с Византией, и этим не решается вопрос о роли купцов, равно как и боярства, в общественной жизни Киевской Руси.

Само собой разумеется, что государства эти находились не на одном уровне своего стадиального развития: нельзя ставить знака равенства, например, между Византией и Русью в X в. Само собой разумеется также, что государства эти не оставались в неподвижности. Русь времен Олега или Игоря не та, что Русь Владимира или Ярослава. Все это совершенно правильно. Совершенно напрасно критики упрекают меня в том, что я в X в. вижу уже создавшееся «территориально-политическое единство» (H.A. Рубинштейн) или «большое хорошо организованное феодальное государство» (С.В. Бахрушин)[358]. Единство, хотя и относительное, несомненно, было. На этом я настаиваю и сейчас, но о «хорошей» организованности государства, тем более «феодального», я не говорил, и говорить не собираюсь.

Я понимаю, что слов здесь недостаточно. Необходимы доказательства. А где их взять для столь далекого от нас времени, столь скудно освещенного источниками? Ведь недаром по этому предмету спорили всегда, спорят сейчас и едва ли полная ясность когда-либо придет на смену более или менее обоснованным гипотезам. Невольно хочется напомнить слова проникновенного источниковеда А.Е. Преснякова, сказанные им по поводу состояния источников о княжении князей Олега и Игоря. «Разве с отчаяния перед… сбивчивостью (источников. – Б.Г.) можно пойти за A.A. Шахматовым, вовсе разрывая всякую связь между Олегом и Игорем. Скорее, особенно под влиянием «еврейского документа», можно соблазниться, во всяком случае, остроумной догадкой книжника-летописца, который создал то построение, какое находим в Новгородской I (летописи. – Б.Г.). Сбивчивость данных, какими располагаем, открывает простор для построений на разные лады. Пархоменко в статье по поводу нашего «еврейского документа» видит в Олеге норманнского викинга, который только ненадолго появляется в Киеве, сажает тут Игоря, а сам устремляется на Византию и после удачного похода уходит с добычей в «Тмутараканскую Русь» и тут переживает все рассказанное евреем: борьбу с хазарами, поражение, второй поход на Византию («быть может, вместе с Игорем») и гибель на чужбине». «Это построение, – продолжает Пресняков, – было бы не хуже других, если бы Пархоменко не переплел его с рядом фантазий – о родстве Игоря с Аскольдом, о княжении какого-то угорского князя в Киеве и т.д., да сверх того не скинул со счетов Олегова договора, свидетельствующего, во всяком случае, не о набеге норманнского пирата, а о стремлении установить прочные и длительные отношения между двумя странами»[359].

О соображениях Шахматова, Пархоменко и самого Преснякова о «еврейском документе» и пр. – в своем месте. Сейчас я ставлю перед собой очень скромную задачу показать, в каком положении находится в настоящее время вопрос о политическом строе Киевской Руси, даже не весь вопрос в целом, а лишь одна его сторона. Мне хотелось высказать несколько соображений относительно взглядов авторов, либо совсем не склонных признавать Киевское государство в качестве одного из этапов в истории нашей страны, либо признающих Киевскую Русь государством, но со столь большими оговорками и ограничениями, что самое признание делается равносильным непризнанию.

Продолжаю рассмотрение вопроса в следующей главе, посвященной специально положению в Киевском государстве княжеской власти, причем предполагаю пользоваться главным образом договорами Руси с греками и некоторым другим актовым материалом, прибегая к летописному рассказу лишь в редких случаях. Это ограничение в круге источников делаю умышленно, чтобы избежать упреков в следовании за концепцией нашего первого историка-летописца, действительно не чуждого тенденциозности, особенно в вопросах, связанных с характеристикой деятельности князей Рюрикова дома.

2. Князь и киевская знать

Все русские историки всегда интересовались вопросом о положении князя в Киевский период нашей истории. Не удивительно, что в этом отношении у нас богатое наследие прошлого. Но едва ли нужно приводить здесь все их мнения. Мне кажется вполне достаточным привести соображения только тех авторов, у которых были продуманные научные концепции всего процесса развития нашей страны.

Представители «родовой теории» выводили значение княжеской власти Киевского периода из принципа принадлежности власти всему «владетельному дому», считали всю землю русскую «семейственным достоянием» и ее князя – представителем княжеского рода[360]. Род Рюриковичей, пришлый или призванный, был, по мнению С.М. Соловьева, необходимостью, вызванной сознанием невозможности жить общею жизнью при наличии родовых усобиц: «Нужно было постороннее начало, которое условило бы возможность связи между ними, возможность жить вместе; племена знали по опыту, что мир возможен только тогда, когда все живущие вместе составляют один род с одним общим родоначальником; и вот они хотят восстановить это прежнее единство… чего можно было достичь только тогда, когда этот старшина, князь, не принадлежал ни к одному роду, был из чужого рода». «Князь должен был княжить и владеть… он думал о строе земском, о ратях, об уставе земском; вождь на войне, он был судьею во время мира; он наказывал преступников, его двор – место суда, его слуги – исполнители судебных приговоров; всякий новый устав проистекал от него… князь собирал дань, распоряжался ею». Князь собирал эту дань либо лично с дружиной, либо получал ее от покоренных племен путем доставки ее самими подвластными племенами («возить повозы»).

Князь становился во главе войска, собранного от зависимых от него племен и народов. Это и называлось быть «нарядником Земли»[361].

Иное представление о князе у противников школы «родового быта». Самый чувствительный удар был ей нанесен В.И. Сергеевичем, его известной книгой «Вече и князь», вышедшей в 60-х годах прошлого столетия. В предисловии к своей книге автор высказал исходные принципы своих главнейших положений. «Древняя история России» распадается на два периода, не одинаковые по времени и различные по характеру своих учреждений. В течение первого, княжеского периода Россия представляется разделенною на множество независимых одно от другого княжений; в течение второго, царского, она является соединенной в одно государство с политическим центром в Москве»[362]. Сергеевич, стало быть, не признает в истории России особого периода существования «варварского» Киевского государства, предшествующего периоду раздробленности (уделов). И позднее В.И. Сергеевич оставался на тех же позициях. В «Русских юридических древностях» уже в начале XX в. он высказался по этому предмету с полной определенностью: «Нашим древним князьям приходилось вращаться в очень сложной среде. Они находились в известных отношениях к народу, к другим владетельным князьям и, наконец, к своим вольным слугам». Отношение к народу выражалось, по мнению Сергеевича, в отношениях князя к вечу, которое его призывало, заключало с ним ряд, показывало ему «путь чист на все четыре стороны», когда было им недовольно. Взаимные междукняжеские отношения определялись договорами между князьями, «правителями независимых одна от другой волостей»[363]. Сергеевич словно не хочет замечать того, что в IX—X и половине XI в. вече, за единственным исключением для Новгорода, где первое вече упомянуто под 1016 годом, не функционирует, что князей народ не выбирает и не изгоняет, что в то время нет еще независимых волостей, что князья друг с другом никаких договоров не заключают. Наблюдения Сергеевича ценны только для периода уделов (феодальной раздробленности). Князь Киевского периода, которого Сергеевич пытался втиснуть в рамки удельного строя, по существу остался в его труде не изученным.

Так же, собственно говоря, рассуждает и М.А. Дьяконов. «Княжеская власть – столь же исконный и столь же повсеместный институт, как и вече. У отдельных славянских племен «княженья» упоминаются задолго до призвания Рюриковичей. Корни этой власти скрываются в доисторическом патриархальном быту…» Дав эту необходимую справку о корнях княжеской власти, Дьяконов непосредственно за ней начинает говорить об отдельных волостях-княжениях. «Князь – необходимый элемент в составе государственной власти всех русских земель». «В составе государственной власти каждого княжения князь занимал, по сравнению с вечем, существенно иное положение, так как был органом постоянно и повседневно действующим»[364].

Не многим отличаются от этих мнений и суждения Владимирского-Буданова: «Происхождение княжеской власти доисторическое», «…власть принадлежит не лицу, а целому роду». «Члены княжеского рода или соправительствуют без раздела власти…» или «делят между собою власть территориально». «Этот последний порядок с конца X в. взял решительный перевес и создал так называемую удельную систему»[365]. И у него княжеская власть в ее историческом развитии полностью не изучена. Период Киевского государства не отделен от последующего удельного.

Киевский князь Святослав Игоревич

В.О. Ключевский занял в данном вопросе особую, очень интересную позицию. На смену «городовым областям» явилось «варяжское княжество» и потом Киевское государство, во главе которого стал киевский князь со своей дружиной. Этот первый опыт политического объединения Русской земли, по мнению Ключевского, был следствием того же интереса, которым прежде созданы были независимые одна от другой городовые области, делом внешней русской торговли.

Киевское княжество, как и торговые области, ему предшествовавшие, имело не национальное, а социальное происхождение, было создано не каким-либо племенем, а классом, выделившимся из разных племен. Руководившая городовыми областями военно-торговая аристократия поддержала самого сильного из конунгов, помогла ему укрепиться в Киеве… Та же аристократия помогла киевским князьям распространить свою власть из Киева… «…Военно-торговая аристократия больших городов была самою деятельною силой в создании политического единства Руси, которое тем и началось, что этот класс стал собираться под знаменами вышедшего из его среды киевского князя». «Пока новое правительство, князь с дружиной, не укрепилось и нуждалось в помощи городской знати, из которой оно само вышло, обе общественные силы стояли очень близко друг к другу. Весь X век они действуют дружно… вместе воюют и торгуют, вместе обсуждают в думе князя важнейшие вопросы законодательства». С половины XI в. обнаруживается «взаимное удаление» княжеского правительства и городской знати. Появление у княжеских дружинников («бояр») привилегированной земельной собственности, признаки которой, по мнению Ключевского, «становятся заметны в XI веке, еще более удалило этот класс от городского общества, владевшего торговым капиталом». Но и после Ярослава князья «за исключением Мономаха, став уже степными наездниками, боронившими Русскую землю от поганых, во многом оставались верны привычкам и понятиям своих языческих предков IX и X вв., морских викингов на русских реках… Двухвековою деятельностью в русском князе выработался тип, завязавшийся в самом ее начале. Это военный сторож земли, ее торговых путей и оборотов, получавший за то корм с нее. Когда князей развелось много, они стали делиться сторожевыми обязанностями и выгодами, сторожевыми кормами, деля между собою и меняя области по очереди старшинства. Это очередное владение делало князя бродячим гостем области, подвижным витязем, каким он был два века назад. Тогда старшие города остались одни постоянными и привычными руководителями своих областей… местные миры, стянутые к Киеву князьями X века, опять потянули к своим местным центрам»[366].

У Ключевского, как легко в этом убедиться, период Киевского государства выделен и объяснен. Однако далеко не все в этом объяснении приемлемо. Вызывает, прежде всего, возражение принимаемая им за основную движущую силу «внешняя русская торговля», нельзя согласиться и с его трактовкой княжого боярства и городской знати, в положении которых Ключевский отмечает два периода: первый до XI в., когда между князем, его дружиной и городской знатью имеется общность торговых интересов, и второй – с XI в., когда бояре становятся привилегированными землевладельцами, а городская знать по-прежнему сильной своим торговым капиталом. Не кажется нам убедительной и бойкая характеристика «князя» и его метаморфозы: «морской наездник-викинг», «степной наездник», «военный сторож торговых путей», «бродячий гость области», «подвижной витязь» и пр.

В 1909 г. в своей книге «Княжое право» А.Е. Пресняков подверг критике теорию Ключевского о торговом происхождении городовых областей, а потом и Киевского государства, и высказал свое собственное отношение к политическому строю Киевской Руси. Пресняков тоже выделяет до-Ярославов период нашей истории, как период существования Киевского государства, сохранявшего единство путем концентрации власти в руках князя, владевшего Киевом. Значение князя Пресняков склонен сильно преувеличивать. Тысяча и тысяцкий, сотни, сотские, десятские – все это, по его мнению, княжеская администрация, созданная князьями: князь – организатор общества в полном смысле слова. Еще ярче те же мысли выражены им в его «Лекциях»: «Князь не только начальник военных сил, охранитель земли от внешних врагов, он и установитель «наряда», и это его значение растет по мере развития в жизни явлений, которые выходили за рамки сложившегося «по старине и пошлине» народного быта»[367]. Но внимание А.Е. Преснякова сосредоточено главным образом на Руси XI—XII вв., т.е. на периоде феодальной раздробленности. Княжеская власть за время существования Киевского государства рассмотрена им сравнительно очень бегло.

Никакого упрека в пренебрежении этим интересным периодом нашей истории нельзя сделать М.С. Грушевскому. Будучи уверенным, что он занимается только историей Украины, не считаясь с тем, что Киевское государство есть период в истории всего русского и не только русского народов, он, однако, внимательнее, чем кто-либо из наших историков, не исключая даже С.М. Соловьева, изображает историю Киевской державы во всех ее деталях. Конечно, он не мог не обратить внимания и на историю княжеской власти в период образования и существования Киевского государства. Князья племенные, по его мнению, не играли сколько-нибудь заметной роли. Только киевские князья приобретают видное значение. Они концентрируют вокруг Киева украинские земли. Этот процесс концентрации был очень трудным. Киевская держава не была прочной. Ее единство требовало постоянного подновления. «Проявить инициативу, собрать соответствующие очень значительные силы мог только глава государства – киевский князь: он организовывал пограничную сторожевую службу, созывал полки от подвластных племен, спроваживал варяжских кондотьеров и т.п. Поход в случае успеха давал большую добычу, от которой главная доля поступала киевскому князю, но, как видно из фрагмента, вставленного в «Повести» под 907 г., не была забыта и дружина, не только мобилизованная для походов, но и остававшаяся на заставах. Таким образом, эти походы, которые были венцом тогдашней дружинной организации, соединяли в один организм всю дружинную организацию, раскинутую по всей территории государства, давали чувствовать единство государства и тем самым были для нее очень важны»[368].

Расходясь по целому ряду принципиальных вопросов с М.С. Грушевским, я считаю вместе с ним, что период Киевской державы – крупнейший и важнейший факт истории народов нашей страны, и прежде всего народа русского, с его позднейшими разветвлениями на великоруссов, украинцев и белоруссов, факт, правильное понимание которого является непременным условием уразумения дальнейшей истории этих народов и потому требующий самого тщательного научного исследования.

Самым решительным образом я расхожусь и с теми из современных историков, которые обнаруживают явную тенденцию недооценивать значение этого периода нашей страны. Перехожу к специальному рассмотрению положения и роли князя в Киевском государстве.

Древнейшие сведения о власти у восточных славян мы имеем у Иордана и византийских историков.

Иордан (ум. 552 г.), говоря о военных столкновениях антов с готами в IV веке, называет антского «короля» (гех) Божа, после одного неудачного сражения попавшего к готам в плен, где он вместе со своими сыновьями и 70 «старейшинами» (primates) был распят. Этот самый Бож умел наносить готам и поражения, стало быть, стоял во главе значительных сил. Перед нами военный союз племен под начальством одного вождя. Особого значения придавать титулу (гех), каким наделяет Божа Иордан, конечно, нельзя.

Маврикий Стратег (в конце VI века) говорит, что у славян и антов много вождей, с которыми он рекомендует византийскому правительству считаться: привлекать подарками и обещаниями тех из них, кто находится поближе к византийским границам, и при их помощи громить других славянских и антских вождей. Он же указывает на опасность для Византии в возможности объединения разрозненных и славян, и антов.

Прокопий Кесарийский (ум. в 562 г.) подчеркивает, что славяне и анты не имеют над собой единой власти (подобной византийской) и решают свои важные дела на общих народных собраниях.

Менандр, византийский историк, указывает на знатного и могущественного анта Мезамира, которого боялись авары, так как он среди антов пользовался большим влиянием. Византийский же историк Феофилакт тоже знает славянских вождей и по имени одного из них называет целую территорию «Землей Ардагаста». Он называет и других вождей.

Из этих косвенных данных мы можем сделать заключение, что в VI веке н.э. анты, т.е. восточные славяне, уже начали выходить из рамок родоплеменного строя, что перед нами «либо высшая ступень варварства», либо «военная демократия».

Вожди со своими дружинами превращаются в высших представителей государственной власти. Эти представители государственной власти – короли или князья (дело не в наименовании), выросшие из племенных вождей в носителей монархической власти, превращают народное достояние – землю – в свое имущество и помогают своим дружинникам в освоении земли. Появившиеся в процессе разложения рода и общины крупные землевладельцы поддерживают своих королей или князей, сами становятся в ряды дружины и тем закрепляют свое общественное и политическое положение.

Ввиду растущих размеров государства исчезают за ненадобностью и старые родовые органы управления. Совет старейшин заменяется совещаниями с новой знатью, народное собрание замирает.

В обществе, где основной отраслью производства было земледелие, господствующий класс, постепенно складывавшийся вместе с ростом имущественного неравенства, мог быть лишь классом крупных землевладельцев, и таковыми стали князья и окружавшая их знать. Формой политического господства при этих условиях могла быть только власть этой земельной аристократии.

Отлично понимаю, что это лишь социологическое построение, а не решение конкретного вопроса о политической структуре Киевского государства, и потому от теории перехожу к исследованию подлинного материала, оставленного нам нашей древностью.

Если наши ученые совершенно справедливо заподозривают точность летописных рассказов о событиях особенно IX и части X вв. и относятся к фактам этого периода, занесенным в летопись, с вполне понятной осторожностью, то относительно договоров с греками в нашей науке все тверже устанавливается мнение, что мы здесь имеем дело с документом исключительной ценности и источниковедческой объективности. Сейчас ни у кого нет сомнения в том, что эти договоры действительно были заключены между двумя государствами, что в них отмечены те стороны русско-византийских отношений, которые были важны в данный момент для обеих сторон.

Совершенно определенно можно говорить о том, что договоры были написаны по-гречески и одновременно переведены на русский язык. Перевод договора 911 года был сделан болгарином на болгарский язык и выправлен русским справщиком, переводчиком договора 945 года был русский книжник, отразивший в своем переводе смешение и русской, и болгарской книжной стихии[369].

Этот источник давно был оценен нашими исследователями. Шлецер, не признавая подлинности договоров, однако отзывался о них восторженно: «Сей трактат, – писал он, – если мы признаем его подлинность, есть одна из величайших достопримечательностей Среднего века, есть нечто единственное во всем историческом мире».

По-видимому, не подлежит сомнению и то, что тексты договоров хранились, как важнейший государственный документ, в княжеском архиве в Киеве. Составитель «Повести временных лет», поскольку он работал не только с ведома князя, но, по-видимому, и по его поручению, имел доступ в княжеский архив и получил возможность использовать ценнейший источник, несомненно, помогший ему ориентироваться в главнейших событиях X в. Автор «Повести» иногда делал к тексту договоров свои пояснения. Как он поступал в таких случаях, делал ли он свои замечания, исходя из смысла текста договоров, или же привлекал к комментированию этого текста другие материалы, решить трудно, но, во всяком случае, несомненно одно: между текстом договоров и замечаниями летописца имеется согласованность.

К этому ценнейшему источнику я и перехожу.

Рассказывая о походе 907 года на Царьград и о заключении договора, летописец комментирует текст договора так: «И заповеда Олег дати воем на 2000 корабль по 12 гривне на ключ и потом даяти уклады на русские городы: первое на Киев, та же и на Чернигов, и на Переяслав, и на Полтеск, и на Ростов, и на Любеч и на прочия городы: по тем бо городом седяху велиции князи под Ольгом суще»[370]. Это сообщение летописца. Дальше идет текст договора, где, между прочим, читаем: «…и тогда возьмут (русские, прибывающие в Царьград. – 5.Г.) месячное свое: первое от града Киева и пакы ис Чернигова и ис Переяславля»[371].

В договоре 945 года повторяется та же фраза: «…тогда возьмут месячное свое ели слебное, а гостье месячное, первое от града Киева, и паки ис Чернигова и ис Переяславля»[372]. В некоторых текстах того же договора прибавлено: «и прочии городи» или «и из прочих городов».

Совершенно очевидно, что летописец от себя прибавил к этому перечню городов Полоцк, Ростов и Любеч. Очень возможно, что эта прибавка сделана даже не автором «Повести», а его продолжателем-компилятором. Но главное не в том, кто это сделал, а в том, имелось ли к тому основание. Определенное сомнение вызывает наличие в этой прибавке Полоцка, который был присоединен к владениям Киевского князя, по-видимому, только при Владимире I в 960 г., конечно, если основываться на данных Лаврентьевской летописи.

Киев здесь поставлен на первое подчеркнутое место не случайно. О Киеве, как некоем экономическом и политическом центре, говорит и Константин Багрянородный в своем труде «De administrando imperio»: «Однодеревки, приходящие в Константинополь из внешней Руси идут из Новогороды (Новгород), в котором сидел Святослав, сын русского князя Игоря, а также из крепости Милиниски (Смоленск), из Телюцы (по-видимому Любеч), Чернигош (Чернигов) и из Вышеграда. Все они спускаются по реке Днепру и собираются в Киевской крепости, называемой Самвата»[373]. Внешняя Русь это, по-моему, Русь в широком территориальном смысле слова в отличие от Руси в узком понимании термина, т.е. Киевщины, а может быть, также и Причерноморья и Приазовья[374]. Во всяком случае, в представлении Константина Багрянородного и внутренняя, и внешняя Русь есть Русь – это для нас важно отметить. Арабский писатель конца IX или начала X в. Джайхани, а также западноевропейские источники называют также Русью всю страну, зависимую от Киева[375]. И в изображении Константина Киев – это центр страны.

Это центральное значение Киева подчеркивается у Константина тем, что Киев – место сбора всех судов изо всей Руси, и из того, что здесь сидит великий князь Игорь, посадивший, между прочим, своего сына в Новгороде в качестве подручника, как представителя своей великокняжеской власти»[376].

С этим последним фактом связан и тот комментарий, которым снабжает летописец разбираемое нами место договора. После перечня городов он замечает: «По тем бо городам седяху велиции князи под Ольгом суще». Святослав Игоревич, сидя в Новгороде, несомненно, тоже находился «под» Игорем, но едва ли летописец под упоминаемыми им «князьями» имел в виду родственников киевского князя, хотя бы потому, что их тогда было мало. Их всех можно было перечесть по пальцам, а летописец говорит об их солидном числе.

Об этих подчиненных, зависимых от Олега князьях настойчиво говорят тексты всех договоров. В договоре 911 года после перечня послов, отправленных Олегом в Византию для оформления договора, сказано: «Иже послани от Ольга, великого князя Русского, и от всех, иже суть под рукою его светлых и великих князь и его великих бояр»[377]. Дальше в договоре еще несколько раз говорится о том же и в тех же выражениях: договор заключается «похотеньем наших великих князь и по повеленью от великого князя нашего и от всех, иже под рукой его сущих Руси», «…да любим друг друга (византийцы и Русь) от всея душа и изволенья и не вдадим, елико наше изволение быти от сущих под рукою наших князь светлых никакому же соблазну или вине…»[378], «Тако же и вы, Греци, да храните таку же любовь к князем нашим светлым Русскым и ко всем иже суть под рукою светлого князя нашего…»[379]

О таких же «князьях», зависимых от киевского князя Игоря, говорит и договор 945 года: послы и гости были посланы в Грецию «от Игоря, великого князя русского, и от всякоя княжия и от всех людии Русския земля». А несколькими строками ниже о том же посольстве договор выражается несколько иначе: «И великий князь наш Игорь и князи и боляре его и людье вси рустии послаша ны к Роману и к Костянтину и к Стефану, к великим царям греческим, сотворити любовь с самеми цесари и со всем болярством и со всеми людьми греческими на вся лета, дондеже сияет солнце и весь мир стоит».

И дальше в том же договоре упоминаются бояре Игоревы. «А великий князь русский и боляре его да посылают в Греки к великим цесарем греческим корабли, елико хотять, со слы и с гостьми…» Двусторонняя присяга на договоре должна была служить гарантией его выполнения: русская делегация присягала на том, «…яже суть написана на харатьи сей хранити от Игоря и от всех боляр и от всех людей от страны Рускыя в прочая лета и во ину.

Аще ли же кто от князь или от людий русских ли хрестеян или нехрестеян преступит се, еже написано на харатьи сей, будеть достоин своим оружием умрети…»[380]

То же имеем и в договоре кн. Святослава 972 года. Князь Святослав заключает договор. Он говорит за себя и за тех, кто находится под его рукою, «иже суть подо мною Русь, боляре и прочий». Клянется он не один: «…кляхся ко цесарем греческим и со мною боляре и Русь вся… Аще ли тех семех преже реченых не сохраним, аз же и со мною и подо мною, да имеем клятву от бога, в его же веруем, в Перуна и в Волоса, скотья бога…» Характерно, что в договоре Святослава князья уже не упоминаются, а называются только бояре.

С.М. Соловьев по этому же поводу замечает: «Князьями никогда не называются простые мужи, но всегда только члены владетельных родов». Но тут же С.М. Соловьев высказывает ни на чем не основанное положение, что эти князья, о которых говорят договоры, есть «родичи» киевского князя. Впрочем, он тут же и прибавляет: «Об отношениях этих родичей к князьям мы ничего не знаем»[381]. Поиски «родичей» увлекли нашего крупнейшего историка на ложный путь и не позволили ему видеть того, что было на самом деле.

Едва ли не правильнее будет признать в этих князьях с несколько разукрашенными византийской терминологией титулами местных князей, которых систематически подчиняли себе, а потом и истребляли киевские князья. Когда писалась летопись, имена многих из этих князей уже были забыты, имена других летописец не счел нужным называть, поскольку у него была вполне определенная задача изобразить в наиболее привлекательном виде историю князей Рюриковской династии, несомненно, враждебной всем другим княжеским ветвям: мы знаем, как беспощадно расправились Рюриковичи с непокорными им местными князьями. Никаких «родовых» междукняжеских отношений здесь мы не видим. Впрочем, и сам С.М. Соловьев, самый ярый защитник «родовых» междукняжеских отношений, должен был сделать очень существенную оговорку, что «эти отношения (т.е. отношения киевских князей IX—X вв. к другим, не киевским князьям. – Б.Г.) не были подобны последующим родовым отношениям княжеским, именно уже потому, что родичи (!) Рюрика называются мужами его, что указывает на отношение дружинное, следовательно, служебное, а не родовое»[382].

Если отбросить «родичей» Рюрика, которые якобы называются «мужами», как не доказанный, не доказуемый и не нужный даже самому Соловьеву домысел автора, получится формулировка политического строя Киевского государства X в., хотя и не исчерпывающая, но в основном правильная. «Мужи», сидящие по местам, оказываются в «служебных» отношениях к киевскому князю. Как мы сейчас увидим, не только «мужи», но и князья, ни в каком родстве с Рюриком не состоящие, быть может, лишь за отдельными и очень редкими исключениями.

Договор Игоря 945 года дает нам очень интересные детали, по которым мы можем несколько ближе всмотреться в тогдашние политические отношения.

Мы имеем здесь не только общее место о том, что Игорь «посла муже своя к Роману» или указание на то, что уполномоченные, явившиеся к византийскому двору были «посланы от Игоря, великого князя русского и от всякоя княжия и от всех людии Русския земля», но и очень любопытный перечень этих уполномоченных «слов» и «купцов».

В данном случае нам особенно интересны «слы». Бросается в глаза их высокое положение в обществе и государстве: они и в договоре стоят на первом месте, имеют золотые печати и право на привилегированное положение в самом Царьграде как высокие представители своей страны. Но и этого мало. Мы имеем здесь совершенно ясные указания, кого именно представляют эти делегаты.

Ивор является послом самого Игоря, великого князя русского. Он стоит на первом месте и выделен особо. Он не смешивается с остальными «общими силами». Среди этих последних в порядке их упоминания в договоре идут: Вуефаст – посол Святослава, сына Игорева; далее называется посол жены Игоревой, княгини Ольги, и Игоря, племянника Игорева; еще один представитель другого племянника Игоря – Якуна поставлен ниже. Здесь важно отметить, что послы даже жены Игоря и его сына попали в число «общих слов», чем подчеркивается особое значение великого князя Киевского, что находится в полном согласии с другими имеющимися в нашем распоряжении источниками. Называются дальше, по-видимому, княжие мужи – бояре и знатные женщины (а может быть, только одна), имевшие своих представителей в этом посольстве: Предслава[383] и жена Улеба Сфандра. Всех мужей названо 20. За ними идут купцы. Их 30. О том, кто эти мужи, мы уже говорили. Здесь необходимо подчеркнуть их положение при князе и значение в качестве уполномоченных от Киевского княжеского правительства. Это ведь все знать, те самые светлые князья и бояре, о которых так часто говорят договоры. Это те, о которых Святослав в договоре 972 года сказал «иже со мною», в отличие от других, которые были «под» ним. Не сами они едут в Византию, а посылают своих людей, людей из своих собственных дворов, приблизительно таких же, какие были у кн. Ольги и кн. Святослава.

Что в договоре 945 года представительство от князей и бояр не случайность, а система, видно из путешествия кн. Ольги в Царь-град и приема ее при дворе византийского императора, описанного Константином Багрянородным. Ольга прибыла в Константинополь не одна, а с племянником, людьми собственного двора (8 человек), представителями кн. Святослава, представителями («апокрисиарии») русских вельмож (20 человек или 22), купцами (43 или 44 человека). У представителей-апокрисиариев «русской правящей знати» своя собственная свита. Стало быть, это люди не мелкие, представляющие еще более знатных людей. Здесь мы видим, по сути дела, совершенно тот же принцип, что и в делегации 945 года. Там был особо выделен князь Игорь, тут – княгиня Ольга: она называется в византийских документах гегемоном и архонтиссой руссов, т.е. так, как греки называли наиболее знатных и великих из иностранных гегемонов[384]; выделена она и ценностью подарков, выданных греками всему посольству. Ей подарили 700 милисиариев и золотое блюдо, украшенное драгоценными камнями, между тем как племяннику Ольги, получившему подарок самый ценный по сравнению с другими членами посольства, выдано было только 50 милисиариев, а «апокрисиарии» русских вельмож получили только по 24 милисиария, а купцы – по 20[385].

Княгиня Ольга ведет переговоры с византийским императором

В русском народном эпосе хорошо запомнилась эта черта в политическом строе Киевской Руси:

Гой еси, Иван Годинович!
Возьми ты у меня, князя, сто человек
Русских могучих богатырей;
У княгини ты бери другое сто[386].

Становится понятным, почему у кн. Ольги свой собственный замок Вышгород, свое село Ольжичи («и есть село ее Ольжичи и доселе»), у Рогнеды – Изяславль. Делается также понятным, для чего дань от древлян была распределена так, что две ее части поступали Киеву, а третья «ко Вышегороду». Сам летописец объяснил это так: «Бе бо Вышегород град Вользин». Но все эти сообщения летописи только небольшие куски старой жизни, несомненно, вырванные, так сказать, из контекста. Но и они при сопоставлении их с другими материалами дают нам основание думать, что князья и бояре X в. имели свои дворы и хозяйства, база которых, несомненно, заключалась в земле. В частности, это касается двора и хозяйства Ольги.

В этом аспекте делается понятным во всей конкретности знаменитое место летописи о путешествии кн. Ольги по Деревской и части Новгородской земель.

После окончания войны с древлянами Ольга восстановила дань, наложенную на них прежними князьями в усиленном размере («и возложи на ня дань тяжку»), а потом решила укрепить за собой Древлянскую землю новыми мерами, не довольствуясь той связью, которая через дань устанавливалась обычно победителем. «И иде Вольга по Деревстей земли с сыном своим и с дружиною, уставляющи уставы и уроки; суть становища ее и ловища». Те же административно-политические меры она применила и к части Новгородских земель в следующем году (947): «…и устави по Мете повосты и дани (и по Лузе оброки и дани); ловища ея суть по всей земли знаменья и места и повосты, и сани ее стоять в Плескове и до сего дне, и по Днепру перевесища и по Десне, и есть село ее Ольжичи и доселе». (Лаврент. летопись).

В Новгородской I летописи этот текст, особенно в части, касающейся Новгородской земли, звучит еще показательнее: «Иде Ольга к Новугороду и устави по Мете погосты и дань; и ловища ея суть по всей земли и знамение и места по всей земли и погосты; а санки ея стоять во Пьскове и до сего дни; по Днепру перевесища и села, и по Десне есть село ея и доселе». В Ипатьевской: «Иде Ольга в Новугороду и устави по Мете погосты и дань и по Лузе погосты и дань и оброкы; и ловища ея по всей земли, и знамения и места и погосты (и сани ея стоят в Плескове и до сего дне) и по Днепру перевесища и по Десне, и есть село ее Ольжичи и до сего дни».

Что же, собственно, делает Ольга в Древлянской и Новгородской землях? Мне кажется, она внедряется в толщу местного общества, старается в разных пунктах Древлянской и Новгородской земель создать особые хозяйственно-административные пункты, поручаемые в управление своим людям, долженствовавшим выполнять в то же время и задачи политические – укрепление власти Киевского князя на местах.

Стоит ближе всмотреться в вышеприведенное сообщение летописи, чтобы основной его смысл сделался ясен.

Летописец повествует в только что процитированном тексте о двух моментах: один прошлый, связанный с непосредственной деятельностью Ольги, второй современный, доживший до времени писания «Повести временных лет», т.е. до середины XI в. Первый момент для Деревской земли выражен летописцем так: «И иде Вольга… уставляющи уставы и уроки»; в I Новгородской – «и устави по Мете повосты и дани и по Лузе оброки и дани». Что же из этого вышло? В Деревской земле: «Суть становища ее и ловища», а в Новгородской «ловища ее суть по всей земли, знамения и места и повосты. И сани ее стоять в Плескове и до сего дне, и по Днепру перевесища, и села по Десне, и есть село ее Ольжичи и доселе». Летописец даже несколько вынужден был расширить территорию деятельности киевского князя (может быть, уже и не Ольги даже), включив Днепр и Десну (где стояли Ольжичи), прихватив для своих итогов по аналогии следы работы и других князей.

При чем тут сани? Я думаю, что сани – это вещественное доказательство (предмет материальной культуры) того, что Ольга ездила по Новгородской земле. Сани эти берегли в Пскове подобно тому, как в Ленинграде бережется ботик Петра, в Новгороде – баржа Екатерины II и т.п. Ольга ездила в этих санях. Летописец это хорошо знал или крепко в это верил. Он использовал этот факт в своих целях. Дальше остались от времен Ольги «по всей земле» Новгородской – ловища, знаменья, места, повосты, а по Деревской земле становища и ловища, по Днепру и Десне – перевесища и села.

Летописец понимает, что он пишет о прошлом, связывая его, однако, с настоящим, и поэтому в заключение опять прибегает к доказательству: «И есть село ее Ольжичи и доселе». Но ведь Ольга «сел» как будто и не устраивала! По крайней мере, летописец об этом выше ничего не говорил. Вот тут-то и необходимо присмотреться ближе к тому, что делала здесь Ольга. Начнем с самого простого – с погостов («повосты»). Конечно, Ольга их не устраивала, так как она их застала давно существующими. Не в этом суть. Летописец говорит совсем о другом. Ему нужно сказать, что Ольга известную часть погостов взяла на себя, освоила их. В состав погостов входили и села. И вот в доказательство того, что это так и было, летописец приводит факт их наличия уже в его время. Более убедительного доказательства он не смог привести, да и едва ли это было нужно.

Но кроме погостов и входящих в них сел Ольга брала на себя и «места». Что это за места? На этот вопрос, мне кажется, удачно отвечает И.И. Срезневский. «Не один раз находим в наших древних сказаниях, – пишет он, – место в смысле особенного сельбища. Так, например, в «Повести временных лет» читаем: «Ярослав церкви ставляше по градом и по местом», в Лаврент. летописи: «Несть места, ни еси, ни сел тацех редко, иде же (татарове) не воеваша»; в другой летописи (Ипатьев, летопись под 1290 г.) – «въеха в место, а в город нельзе бысть въехати…»[387]

Основная мысль, заключенная в вышеприведенном тексте летописи, – это освоение Киевским князем земель, населенных и ненаселенных, на периферии государственной территории.

Обращаю внимание еще на одно место того же текста: Ольга ездит по Деревской земле «уставляющи уставы и уроки», «уставляет» она и по Мете и Луге. Уставы эти, по-видимому, главным образом сводились к определению повинностей населения по отношению к Киеву и киевскому князю, практическому осуществлению чего и служили княжеские места, погосты и села. Вспомним «Правду» Ярославичей с ее изображением княжеского имения, где огнищанин, подъездной (ездовой), вирник едва ли замыкаются в своей деятельности границами княжеской вотчины.

Уставы и уроки нам очень хорошо известны по «Правде Русской»: «Уставлена была Правда Русской земли», известны «уроки смердам, оже платят князю продажу», уроки о скоте, уроки ротные, мостовые, железные, городнии и др.

Я думаю, мы имеем полное основание привести здесь и аналогичный факт из времен Ярослава Мудрого. По отношению к Ростово-Суздальской земле он вел, по-видимому, ту же политику, что и его не очень далекие предки по отношению к Древлянской земле и бассейнам Меты и Луги. В IV Новгородской летописи отмечен факт: Ярослав в 1024 г. ездил по Ростово-Суздальской земле и «устави ту землю».

В связи с таким пониманием деятельности Ольги стоит и наше отношение к другим документам и, как мне кажется, прежде всего, к мало изученному Уставу Новгородского князя Святослава Ольговича 1137 г. Из его содержания и из заголовка видно, что новгородский храм св. Софии, по-видимому, со времен его построения содержался из средств княжеского двора[388], что Святослав Ольгович застал здесь уже хорошо налаженный порядок содержания княжеского храма. Приехавший с юга князь в Уставе своем пишет: «А зде в Новегороде, что есть десятина от даний, обретох уряжено преже мене бывшими князи». То, что он застал здесь, его не удовлетворило, и он решил произвести реформу: вместо неопределенной и, по-видимому, слишком большой суммы поступлений от княжеских вир и продаж, поступавших из его двора в пользу св. Софии, он решил выдавать св. Софии определенную сумму в 100 гривен новых кун из Онежских земель, управляемых его уполномоченным (домажирич из Онега)[389]. И только если у онежского домажирича не хватит средств выплатить всю сумму, то 20 гривен князь обещает выплачивать по-прежнему из своей казны. Далее идет перечень отдельных погостов и мест, расположенных к северу до самого моря, с которых князь решил отдавать св. Софии десятую часть своих даней: «В Онеге на Волдутове погосте 2 сорочка, на Тудорове погосте 2 сорочка, на Ивани погосте с даром 3 сорочка» и т.д.[390] Обращаю внимание на то, что часть имен географических в этом перечне происходит от имен личных, которые, по моему мнению, надо относить к лицам, возвышавшимся над массой, может быть даже к прежним собственникам этих мест, теперь входящих в состав владений новгородского князя Святослава, получившего их после изгнания Всеволода.

К числу имен географических, получивших свои названия от имен личных, можно отнести следующие: Волдута, Тудор, Иван, Спирк, Вихтуй, Чюдин, Лигуй, Вавдит, или Валдит, и др. Я не беру на себя смелость утверждать, что я правильно отделил географические имена от личных, тем менее буду настаивать на тождестве лиц, упоминаемых в договорах с названными в грамоте Святослава Ольговича (Спирк-Сфирк, Тудор-Тудор, Лигуй-Лидул). Но я допускаю, что «преже бывшие князи» в Новгороде, т.е. предшественники Святослава Ольговича, его «прадеды и деды» (отец Святослава Олег, дед – Святослав Ярославич, прадед Ярослав Мудрый, прапрадед Владимир Святославич, дальше идут по восходящей Игорь и Ольга – это и есть «прадеды и деды» Святослава Ольговича) «уставили» Новгородскую землю, т.е. завели здесь свои княжеские погосты и села, обложили их «оброками и данями», снабдили их «уставами и уроками». Иными словами, я допускаю, что освоение земли в Новгороде началось давно, и что Ольга «уставляла» лишь там, где еще этих княжеских владений не было. Если Ольга устраивала свои земли, погосты и села в местах, мало освоенных (Деревская земля, бассейн Луги и Меты), то центральные части владений киевского князя (земля полян, прежде всего) были «устроены» раньше. Иначе едва ли могло быть.

Барсов, стало быть, считает, что в Уставе Святослава Ольговича названы все места, занятые новгородскими славянами. Едва ли это на самом деле так, потому что на основании разысканий самого Барсова видно, что тут названы места в самых разнообразных пунктах Новгородских владений: на севере по рекам Онеге, Ваге, на р. Вытегре, на юге Онежского озера. Не исключена возможность наличия и еще более южных мест (Барсов называет даже район Тихвина), на востоке – р. Вытегра и оз. Лача. Очень маловероятно, чтобы «колонизация» шла такими огромными и ничем не оправдываемыми скачками. Несомненно, что между Тихвином и Онегой были и другие земли, принадлежавшие новгородцам. Но самое главное возражение против толкования Устава Барсовым падает не на эти шаги колонизации, а на необходимость прибегать к «колонизации» вообще для объяснения Устава. Без «колонизации» Устав объясняется, как мне думается, лучше. Перед нами не славянская колонизация, а освоение земли и сидящего на ней населения без различия этнических его особенностей вооруженными дружинами новгородской знати, тоже без различия этнической ее принадлежности. Все эти Волдуты, Тудоры, Сфирки и др. едва ли были славянами. Предки их либо приходили сюда в богатую пушниной и другими ценностями страну из какой-либо соседней земли, либо, с такой же вероятностью, могли быть местной знатью, как думает не без основания М.К. Любавскйй. И те и другие, однако, могли попадать и в дружину к русским новгородским князьям, что, несомненно, и случилось с Чудином и, возможно, с некоторыми другими.

Часть их владений могла перейти к князьям Рюриковичам по мере усиления их политического могущества.

Предлагаемое мною объяснение, конечно, гипотеза, но она кажется мне более реальной, чем толкование, не менее гипотетическое, Барсова.

Итак, и князья киевские, и их окружение, бояре-мужи, не оторваны от земли, они, признавая над собой княжескую власть, сами участвуют в управлении страной. Но мужи-бояре не теряют в то же время своей особности. Едва ли мы ошибемся, если скажем, что в лице Свенельда перед нами один из таких крупных представителей знати. В.А. Пархоменко настаивает на том, что Свенельд был древлянским князем и одно время сидел князем в Новгороде[391].

A.A. Шахматов считает, согласно с летописью, Свенельда боярином, мужем кн. Игоря, посаженным Игорем в Деревской земле. Свенельд или, вернее, его сын Мстислав Лютый убил Игоря, когда этот последний захотел нарушить права Свенельда на древлянскую дань[392]. Из этих двух гипотез вторая, более близкая к текстам летописи, представляется мне и более вероятной. A.A. Шахматов старается осмыслить поведение Свенельда и Игоря в летописном рассказе о смерти Игоря и прибегает здесь к ряду остроумных и правдоподобных догадок, но не меняет социальной природы героев, В.А. Пархоменко идет значительно дальше A.A. Шахматова. Я не собираюсь разбирать весь этот интересный эпизод. Меня интересует Свенельд как княжой муж, по аналогии с которым мы смогли бы понять и других мужей, посылавших по поручению кн. Игоря своих уполномоченных в Византию. Свенельд – богатейший человек, имеющий свою прекрасно снабженную всем необходимым сильную дружину, за свои военные и политические заслуги посаженный кн. Игорем на очень ответственный пост представителя княжеской власти в завоеванную, но далеко еще не замиренную Древлянскую землю. У нас нет прямых показаний источников о том, что он землевладелец, получающий ренту со своих вотчин. Но поскольку нам известно, что князья и княгини в это время уже владели замками и селами, абсолютно не будет грехом, если мы допустим, что Свенельд и в этом отношении обставлен не хуже своего сюзерена[393]. Конечно, это только одно из возможных предположений.

Факты выступлений феодальной знати против своих сюзеренов в истории любой феодальной страны слишком хорошо известны. Стоит вспомнить хотя бы знаменитого палатного мэра Пипина Короткого, провозгласившего себя королем на место последнего Меровинга и дважды помазанного римским папою. Свенельд с таким же успехом мог бы стать родоначальником новой династии князей киевских, если бы ему удалось одолеть Рюриковичей. Предположение свое я строю на гипотезе Шахматова о серьезном столкновении Свенельда с Игорем. Но, может быть, этого столкновения и не было. Сам Шахматов, очень остроумный в своей догадке, говорит о существовании во время писания летописи «двух различных сказаний»: «По одной версии он (Мстислав Свенельдич. – Б.Г.) убил киевского князя (Игоря. – Б.Г.) и этим вызвал войну киевлян с древлянами, по другой – он убит древлянским князем, и это убийство вызвало войну киевлян с древлянами»[394].

Во всяком случае, Свенельд – один из знатных мужей, признававших над собой власть кн. Игоря, а позднее Святослава. Таких же знатных мужей летопись называет нам не раз: таковы, например, Асмуд, современник Свенельда, Блуд, воевода Ярополка, а потом Владимира, Георгий Симонович, при Владимире Мономахе и др. У нас есть основание думать, что и те мужи, которые в качестве «слов» названы в договорах Игоря и Олега, такие же большие знатные люди, вместе с которыми действуют князья не только во внешних сношениях с другими государствами, но и в делах внутренних.

Владимир постоянно совещается со своими боярами и старцами градскими, дети Ярослава созывают своих бояр для установления «Правды Русской». Подобных фактов много. Приводить их не буду.

Старый спор Ключевского, Сергеевича и Владимирского-Буданова о том, обязан ли был князь совещаться с подручной ему знатью, отпадает сам собой как совершенно бесплодный. Князь не мог действовать один, поскольку он осуществлял, прежде всего, интересы растущего класса бояр. Они шли вместе со своим вождем, великим князем, потому что иначе в данный период их существования они не могли достигнуть своих целей, т.е. укрепиться в своих позициях. Это для данного момента единственно возможная форма политического господства знати, но, в то же время, эта могущественная знать являлась и залогом силы князя киевского. Сотрудничество этих сил неизбежно. Следующий период, период феодальной раздробленности, есть период усиления независимости магнатов, роста политического значения горожан и ослабления княжеской власти.

Этот новый период пока еще не наступил. Киевский князь еще не потерял своей власти. Он признанный глава государства. Но это не самодержец. Он представитель правящей знати, признающей над собою власть великого князя в своих собственных интересах, разделяющей с ним власть. Это – аристократия. Среди этой подручной великому князю знати мы видим и Святослава, сына Игорева, который, согласно сообщению Константина Багрянородного, сидел тогда (или, во всяком случае, был одно время) в Новгороде, самом настоящем Новгороде Великом (иначе нельзя понять ясного смысла сообщения Константина, где последовательно вслед за Новгородом, отправляющим свои однодеревки в Киев, идут Смоленск и Любеч). Он тоже находится под властью великого князя киевского.

Понятно, почему рядом с этой аристократией, возглавляемой князем, мы не видим никаких конкурирующих политических учреждений.

Относительно данного периода нашей истории совершенно не прав В.И. Сергеевич, говоря, что политический строй Древней Руси характеризуется «смешанной формой правления, в которой участвуют два элемента, а именно: монархический в лице князя и народный в лице веча»[395]. Это определение политического строя может быть отнесено к периоду феодальной раздробленности, да и то со значительными оговорками.

Вечевых собраний в период существования Киевского государства наши источники не знают, да и не могло их быть при известных уже нам условиях. Они появляются позднее.

Не прав В.И. Сергеевич и тогда, когда видит вечевое собрание в договорах Руси с греками. По его мнению, факт, что для заключения договора в Византию отправляются послы не только от имени князя и его бояр, но и от людей всех русских («людье вси рустии»), говорит о том, что и здесь инициатором договора является вече. Сергеевич прямо так и говорит, что «под людьми Игоря, принимающими участие в заключении договора, надо разуметь все наличное население Киева, а не какую-либо тесную группу зависимых от Игоря людей». Но стоит нам только присмотреться ближе к тексту договора 945 года, и мы получим основание усомниться в правильности заключения В.И. Сергеевича. Эти тексты были приведены выше. Там действительно, после упоминания князя Игоря и бояр его, названы «и людье вси рустии». Но точно такой же перечень имеется здесь и применительно к греческой стороне: цесари греческие, все боярство и «все люди греческие…». «Людье вси рустии» здесь играют ту же самую роль, что «все люди греческие», но никому ведь не придет в голову предполагать тут константинопольское вече. Здесь перед нами представительство двух правительств, говорящее от имени всех своих людей, и больше ничего. Тем более что в договоре 911 года совершенно ясно выражено, кто именно заключает договор: послы для заключения договора посланы от Олега, великого князя русского, и от всех, «иже суть под рукою его светлых и великих князь и его великих бояр».

Договор 945 года упоминает «всех русских людей» совсем с другими расчетами. Русский князь говорит о всех русских людях для того, чтобы крепче подчеркнуть непосредственно следующую за этими фразами мысль об обязательности договоров для всех русских людей. Не от имени веча заключались договоры, а от имени князя и боярства, но князь здесь стоит всегда на первом месте.

В текстах всех договоров несколько раз подчеркивается мысль, что греческие цари имеют дело с великим князем русским, представляющим всю свою страну. Русский великий князь Игорь имеет право посылать сколько хочет кораблей в Грецию, но должен сообщать грекам в особой грамоте, сколько именно кораблей он посылает. Это, конечно, для контроля, чтобы под видом кораблей русского князя не проникли в Грецию корабли, так сказать, безответственные. Договор оговаривает и случай, если придут корабли из Руси без грамоты. Тогда они задерживаются впредь до выяснения, для чего греческое правительство обращается к князю русскому. К нему же обращается византийское правительство и в других случаях. Другими словами – русский князь Игорь, по данным договора, является главой государства. Он разрешает недоразумения, возникающие между двумя государствами, он запрещает своим послам творить бесчиния в Греческой стране, он просит военной помощи у греческих царей в случае нужды, он обязуется помогать своей военной силой грекам, что русские князья неоднократно и делали, он гарантирует неприкосновенность Корсунской страны, он же за всех своих людей обещает хранить в неприкосновенности условия договора. «Игорь, великий князь, да хранит си любовь правую, да не разрушится дондеже солнце сьяет и весь мир стоит в нынешния веки и в будущая», т.е. здесь подчеркивается непрерывность власти: договор остается в силе и при преемниках Игоря.

Договор 971 года кн. Святослава в этом отношении еще ярче. Он начинается с подчеркивания власти князя Святослава: «Аз Святослав, князь Руский, якоже кляхся, и утверждаю на свещанье сем роту свою. Хочю имети мир и свершену любовь…» Но это еще не значит, что Олег, Игорь и Святослав, с именами которых связаны наши договоры, – самодержцы в смысле неограниченности своей власти внутри страны. Самодержавие в этом смысле явление позднее, выросшее при других условиях. Власть Олега, Игоря, Святослава и Владимира есть власть правящей киевской знати, возглавляемой князьями. Эта власть выросла в боях в результате удачных походов на соседние племена и народы; власть эта росла до тех пор, пока ее рост был в интересах господствующих классов не только победителей, но очень скоро и побежденных. Власть эта, однако, покоилась на непрочном основании, поскольку государство не было крепко спаяно и постоянно обнаруживало трещины, что требовало самых энергичных мер для поддержания государственного единства. Но слабой ее считать нельзя, так как дружина и неслужилая знать были заинтересованы в том, чтобы власть их вождя не была призрачной. Киевский князь в этот период нашей истории, как мы могли убедиться, решительно ничего общего не имеет ни с «платным военным сторожем», ни с «политической случайностью» и еще меньше с «блуждающей кометой», как он представлен у Ключевского.

Здесь я не останавливаюсь на функциях князя в области законодательства, управления страной и суда, на его роли предводителя военных сил страны. Эти стороны деятельности киевского князя еще больше подчеркивают значение его власти в политическом строе Киевского государства.

Борьбу князей за единство территории я предполагаю показать на конкретной политической истории Киевского государства, а сейчас хочу отметить главнейшие моменты в истории княжеской власти.

1. Власть эта не оставалась неизменной на протяжении двух веков существования Киевского государства.

2. Несмотря на лоскутность Киевского государства, несмотря на неоднократные и вполне ощутительные попытки отдельных его частей нарушить политическое единство страны, эта власть в течение всего X и половины XI в. оказывалась победительницей.

3. Это, хотя и неустойчивое, единство дало возможность созреть элементам распада, росшим в недрах государства.

4. Землевладельческая знать, смогшая усилить благодаря этой государственной организации (несмотря на ее примитивность) свою материальную и политическую независимость, привела государство к распаду.

Так в недрах Киевского государства таились и росли силы, создавшие новый период нашей истории, период феодальной раздробленности.

3. Несколько замечаний о древнерусском вече

В этой книге, посвященной Киевскому государству, о вече говорить совсем не обязательно по той простой причине, что в Киевском государстве вече, строго говоря, не функционировало: расцвет вечевой деятельности падает уже на время феодальной раздробленности.

Оправданием этой главы служит лишь тот факт, что в нашей литературе по вопросу о вече далеко не всегда различаются два периода в истории нашей страны: период Киевского государства, когда вече молчит, и период феодальной раздробленности, когда оно говорит и даже достаточно громко. Для того, чтобы отметить эти два периода, показать их соотношение как двух периодов, обусловливающих друг друга, но, тем не менее, существенно различных, несколько замечаний о древнерусском вече, мне кажется, будут не лишними. Но замечания эти играют лишь служебную роль по отношению к главам, посвященным политическому строю Киевского государства.

О древнерусском вече писали очень много. Можно сказать, что ни один историк Древней Руси не обходил молчанием этот институт.

В нашей литературе имеется и ряд специальных работ, посвященных этому предмету[396].

Однако нельзя сказать, что этот вопрос решен окончательно. В самом объемистом и полном исследовании по этому специальному предмету В.И. Сергеевича, которое по праву занимает в нашей исторической литературе первое место, как раз и выявлено было много сторон дела, требующих новых дополнительных разысканий.

В настоящей главе я не ставлю перед собой задачи пересмотра вопроса в целом, а хочу лишь остановиться на вопросе о периодизации в истории этого института, поскольку это важно для определения характера Киевского государства.

В.И. Сергеевич полагает, что вече существовало на протяжении всей нашей древнейшей истории до татар. Ссылаясь на известный текст Лаврентьевской летописи под 1176 г. («Новгородци бо изначала и смольняне, и кыяне, и полочане, и вся власти якоже на думу на веча сходятся…») и на другие места летописей, он делает решительное заключение: «Итак, по мнению начального летописца и позднейшего, жившего в конце XII века, вече было всегда». И дальше, пытаясь доказать этот в сущности уже принятый им тезис фактами, он продолжает: «Но мы можем привести и официальные документы X века, свидетельствующие об участии народа в общественных делах того времени. Это договоры Олега и Игоря с греками. Первый договор заключен был не только от имени князей, но «и ото всех иже суть под рукою его сущих Руси» (911 г.). Для заключения второго договора послы были отправлены «и от всех людий Русския земли»[397]. Выше он выражается по этому предмету не менее решительно: «Вече как явление обычного права существует с незапамятных времен» и приводит в доказательство как слова Лаврентьевской летописи об «изначальности» этого обычая, так и факты о полянах, сдумавших дать хазарам от дыма меч, о поведении древлян в переговорах с кн. Ольгой, об осаде Белгорода печенегами и др.

Васнецов В. Вече во Пскове

Так, вече в изображении В.И. Сергеевича существует в Древней Руси беспрерывно. Лишь татарское завоевание, по мнению В.И. Сергеевича, очень решительно разрывает историю веча. «Событием первостепенной важности, – пишет В.И. Сергеевич, – проложившим путь к новому порядку вещей, является татарское завоевание… Нашествие татар впервые познакомило русские княжения с властью, с которой нельзя входить в соглашение, которой надо подчиняться безусловно. Почва для развития вечевой деятельности была сразу уничтожена»[398].

Вопрос слишком серьезный, чтобы над ним не задуматься еще и еще раз.

В работах более поздних, писанных после выхода в свет книги В.И. Сергеевича «Вече и князь», имеются образцы иного подхода к теме. Так, Владимирский-Буданов в своем «Обзоре истории русского права» разбивает историю веча на несколько эпох. Это видно из заголовков соответствующего отдела его книги: «Происхождение и первая эпоха в истории развития народных собраний», «Вторая эпоха в развитии народных собраний», «Третья эпоха вечевых собраний». Первая эпоха – VI—IX вв. – характеризуется тем, что здесь живут «племенные сходки», вторая – IX—X вв. – «переход от племенного собрания к городскому», когда «для решения дел сходятся в старший город лучшие люди всей земли и обсуждают земские вопросы в присутствии граждан этого города», и третий период – XI—XIII вв. – «есть эпоха полного выделения этой формы власти в самостоятельную и полного развития ее прав. Она совпадает со временем окончательного установления власти старших городов»[399].

Близко примыкает к Владимирскому-Буданову и Довнар-Запольский в своей специальной статье «Вече»: «Древнерусское вече не зародилось на глазах истории: начало его лежит в древнейших обычаях славян». Дальше автор приводит ссылку на Прокопия, вспоминает древлян, договоры с греками и «изначальность вечевого строя» по цитате из Лаврентьевской летописи, т.е. идет здесь за Сергеевичем. Но в дальнейшем он расходится с последним и пользуется схемой Владимирского-Буданова, внося, однако, в нее немаловажные поправки и дополнения. По его мнению, «за исключением Новгорода и Киева, т.е. полян и новгородских славян, в среде остальных племен русские князья держались военной силой. Когда князь господствовал с помощью наемного войска, притом большей частью иноземного, то голос веча не мог сказываться. Однако вечевая жизнь не была совершенно подавляема военной силой. Вече продолжало ведать дела, касающиеся племени или отдельных городов, так как князья совершенно не вмешивались в управление, довольствуясь одною данью… С развитием княжений вече теряет свой племенной характер, потому что княжества не всегда совпадали с древними границами племени. В эту эпоху, т.е. с конца XI в., начинается быстрое развитие вечевых отношений».

Причины падения вечевых собраний для Московской Руси и для Литовской не одинаковы. Для Восточной Руси «одной из серьезнейших причин» было татарское завоевание, второй причиной автор считает особый характер Московской Руси. «Вече, – пишет он, – создание городовой Руси, создание подвижного торгового населения. В Северо-восточной Руси условия жизни были совершенно иные: это земледельческая Русь, противоположность торговой Днепровской и Волховской. Сельскому человеку трудно было откликаться на все явления политической жизни…». В Западной Руси «вече работает более спокойно и, за немногими исключениями, мирно уживается с наследственной княжеской властью». После включения этой Западной Руси в состав Литовского государства «вече некоторое время продолжало свое существование… хотя, конечно, лишенное своего политического значения. Потеря политической самостоятельности превратила здесь вече из органа политического в местную самоуправляющуюся единицу», и, в конечном счете, вече превращается в «сейм».

Как мы видим, история веча у Довнар-Запольского, как, впрочем, и у других авторов, связана с представлением обо всем процессе развития Древней Руси: городская торговая Русь в бассейне Днепра и Волхова противополагается Довнар-Запольским Руси деревенской, земледельческой, Северо-восточной: племенной строй, по его мнению, существует во время Киевского государства и распадается лишь во время уделов, иноземная военная сила князей, за непонятным с этой точки зрения исключением Киева и Новгорода, препятствует развитию вечевого строя, князья самым явным образом «не вмешиваются в управление» и пр. Однако попытка рассматривать вече в его развитии и желание внести периодизацию в жизнь этого института у автора, несомненно, имеется.

У М.Н. Покровского, с одной стороны, мы видим признание, что вече имеет свою историю. «Было бы очень неосторожно, – пишет он, – думать, что вече на всем протяжении своей истории всегда было одним и тем же»[400]. Но он же и отказывается изучать эту историю: «Мы не будем пока касаться вопроса о происхождении вечевого строя, ни эволюции последнего…» – говорит он, а в другом месте объясняет, почему он это делает: «Мы отделяем древнейшее племенное вече… от позднейшего городского», но «связывать эти два явления как последовательные звенья одной цепи развития» он не видит оснований: «Киевское городское вече возникает, можно сказать, на наших глазах в совершенно определенной социально-экономической обстановке: нет ни малейшего смысла искать ему определенных предков»[401].

Высказав правильную мысль о том, что киевское вече XII в. отлично от веча родового общества, Покровский едва ли поступает правильно, отказываясь искать хотя бы и отдаленных предков киевского народного собрания XII в. Ведь задача историка, прежде всего, и заключается в том, чтобы изучать общественные явления в их последовательном развитии. Покровский не пожелал этим заниматься. Изложив свои принципиальные соображения и успокоившись на том, что нет смысла углубляться в прошлое для изучения вечевых собраний XII в., он в своих рассуждениях о вечевом строе города ограничивается лишь фактами XII в.: «Древнерусские республики, – пишет он, – начали аристократией происхождения, а кончили аристократией капитала. Но в промежутке они прошли стадию, которую можно назвать демократической. В Киеве она падает как раз на первую половину XII в. В этот период хозяином русских городов является действительно народ»[402].

Важнейшие периоды этого процесса мне представляются в следующем виде: к IX в. у народов, населявших бассейн Волхова – Днепра, уже налицо классовый строй, остатки родового общества заметно уходят в прошлое: в нескольких местах этой большой территории уже наметились политические объединения, выросшие на развалинах племенного строя: к концу IX в. можно говорить о наличии «варварского» государства с Киевом во главе, беспрерывно и быстро растущего в течение X и в начале XI в.; высшая точка развития этого государства есть в то же время и момент созревания сил, готовых его разрушить; распад этого лоскутного «варварского» государства обусловлен ростом отдельных его частей с крупными городами во главе: этот рост связан не только с повышением экономической силы этих городов, но и с подъемом политического значения городской массы, с которой вынуждены считаться не только верхи общества, но и размножившиеся князья: дальнейшая история частей распавшегося Киевского государства определяется соотношением классов в каждой из них.

Эти предпосылки, доказывать которые я здесь не собираюсь, я кладу в основу пересмотра вопроса о периодах в истории древнерусского веча.

Итак, из приведенной историографической справки выясняется, что с периодизацией истории веча дело обстоит неблагополучно. Причина этого совершенно ясна. Нельзя отделять историю веча от истории нашей страны в целом: вопрос о вече – только деталь, хотя и очень важная, общего исторического процесса, и потому неудивительно, что мы имеем в нашей литературе значительные разногласия в трактовке столь сложного предмета.

Но и этого мало. Не трудно даже из очень краткой историографической справки, приведенной выше, убедиться в том, что не все авторы, писавшие о вече, вкладывают одинаковое содержание в этот термин. Владимирский-Буданов, например, как мы уже видели, находит возможным считать вечем и те совещания, которые устраивал кн. Владимир в Киеве, созывая для этого старцев и бояр и «люди многы». Сам Владимирский-Буданов видит опасность в этом понимании термина «вече» и спешит предупредить читателя, что в подобных «общеземских думах» совмещаются два будущих учреждения – боярская дума и «вече». Не совсем понятно, почему автор говорит здесь о «будущих» учреждениях, включая сюда и вече, если он считает, что эта «общеземская дума» есть «второй этап» в истории веча и представляет собой «переход от племенного собрания к городскому». Несколько разъясняет это недоумение лишь то, что автор городское народное собрание считает вечевым собранием с наиболее развитыми формами этого органа власти.

Термин «вече» происходит от корня «ве», откуда «вещать», совершенно соответствующее – colloquium, parlamentum. Это – народное собрание для обсуждения и решения важных общих дел.

На мой взгляд, нет никаких оснований прибавлять к этому определению какие-либо разъяснительные дополнения вроде собрания «старшего города» или собрания «племенного»; сужением термина будет и определение его как «органа государственной власти», потому что тогда естественно возникает вопрос о том, можно ли считать вечем народные собрания догосударственного периода нашей истории?

Для удобства и ясности дальнейшего изложения необходимо остановиться на определенном понимании предмета нашего изучения. В качестве исходного положения мне кажется необходимым принять определение термина «вече» как народного собрания (классового и доклассового общества) для обсуждения и решения общих дел. Предполагается – важных, поскольку по пустякам народное собрание не созывается.

Отсюда вытекает неизбежность изучения народного собрания на протяжении веков с самым внимательным учетом условий, при которых жило вече. Характер этих условий определяет и периодизацию в истории этого важнейшего института нашей древности.

Если и старые наши историки на основании показаний наших источников склонялись к признанию «племенного веча», то нам, если мы примем во внимание огромный материал, собранный Морганом, придется не только признать это древнее происхождение вечевых собраний правильным, но и значительно углубить самую проблему. К тому же мы имеем специальную работу Энгельса, построенную на этом богатейшем материале, где автор дает свои соображения об эволюции доклассового строя, о появлении классового общества и государства с главнейшими его учреждениями. Месту вечевых собраний в этом процессе уделено специальное внимание.

Сейчас мы можем говорить о том, что при родовом строе роль народного собрания зависела от той ступени развития, на какой этот родовой строй находился в данный момент.

1. Управление племенем советом вождей, избранных родами. Эта форма господствовала по общему правилу у племен, стоящих на низшей ступени варварства.

2. Координирование между советом вождей и высшим военачальником. Этот порядок сложился на средней ступени варварства.

3. На высшей ступени варварства наблюдается управление советом вождей, народным собранием и высшим военачальником.

Этот порядок продолжал существовать до «учреждения политического общества», т.е. государства.

«По общему правилу совет (вождей. – Б.Г) был открыт для каждого частного лица, пожелавшего высказаться на нем по поводу общеизвестного дела… Но решение выносилось советом».

Так как совет избирался племенем пожизненно, но члены его могли всегда быть смещены, то, естественно, в совете «народный элемент неизбежно должен был иметь доминирующее влияние»[403].

Появление государства изменяет эту систему.

Начальный момент в истории образования государства Энгельс для германского общества изображает в следующих чертах:

1. «Наступил момент для превращения власти военного вождя в королевскую власть, и это превращение совершилось». 2. «Совет старшин, если он давно не исчез, не мог бы собираться и был вскоре заменен постоянными приближенными короля». 3. «Старое народное собрание продолжало для вида существовать, но также становилось все более и более собранием лишь низших военных начальников и вновь нарождающейся знати»[404].

Конечно, в разных частях Европы, у разных народов от этой схемы, естественно, должны были быть некоторые отклонения, но в основном эти этапы в развитии государственной власти верны и для других народов. Древнейшие и притом достаточно ясные сведения о политическом строе славян мы имеем у Прокопия (середина VI в.): «Славены и анты, – пишет он, – не управляются одним лицом, но с давних времен живут в демократическом правлении, и поэтому у них всякие дела решаются общим собранием». Об этом общем собрании (вече) Прокопий рассказывает по поводу событий, связанных с именем греческого воеводы Хилвудия. Для решения вопроса собрались «почти все анты». Они решили действовать сообща. Тут же они принуждают псевдо-Хилвудия принять на себя роль подлинного Хилвудия и намечают поход на Византию и подунайских славян.

Маврикий (конец VI в.) характеризует славян приблизительно так же: «Они не имеют правления, – пишет он, – и живут во вражде между собою: у них много начальников, которые не живут в мире, поэтому полезно привлекать некоторых из них на свою сторону обещаниями, словами или подарками, в особенности ближайших к нашим границам, и тогда нападать на других славян, чтобы общая война их не спаяла и не объединила под одну власть»[405].

У Иордана (VI в.) мы имеем очень интересное сообщение о наличии у антов князя или короля (гех), который упоминается здесь вместе с 70 старейшинами, вождями (primates). Остготский Винитар воюет с антами, анты его бьют, но потом ему удается взять их князя Божа (regem eorum Boz nomine) в плен. Этого Божа вместе с сыновьями и 70 старейшинами он распинает[406].

Анты, вне всяких сомнений, – славяне, жившие на территории современной Украины и севернее ее. Бож, несомненно, – военачальник значительных сил, старейшины – едва ли не вожди, избранные родами. Трудно как-либо иначе понять эти сообщения.

Перед нами родовое славянское общество высшей ступени варварства.

В X в. существование Киевского государства тоже не вызывает у нас никаких сомнений. Тут, как мы уже видели, налицо власть киевского князя с подчиненными ему князьями и боярами. Имеется при князе совет старейшин, в экстренных случаях, быть может, в городах собирается и вече (точных сведений у нас нет), но, во всяком случае, это уже не то вече, о котором упоминал Прокопий. Ни в X в., ни в первой половине XI в. для развития вечевого строя благоприятных условий в Киеве нет. Власть киевского князя слишком сильна, город политически еще слишком слаб, чтобы рядом с нею могло процветать городское вече. Если не считать исключительных случаев, известий о вечевых собраниях в X в. у нас нет. Исключительные случаи я вижу в описании двух осад городов печенегами (Киева в 968 г. и Белгорода в 997 г.) в отсутствие князей с их дружинами.

Под 968 г. описывается осада печенегами Киева в то время, когда Святослав с войском воевал в Болгарии Дунайской. В описании этой осады ни разу не называется вече, но оно как бы подразумевается. Осажденные оказались в безвыходном положении. «И въстужиша людье в граде и реша: «Несть ли кого, иже бы могл на ону страну дойти и рещи им: аще не подступите заутра, предатися имамы печенегом». И рече один отрок: «Аз прейду»; и реша: «Иди». Перед нами народное совещание, на котором обсуждается тяжелое положение киевлян и способы спасения. Другой подобный случай – осада печенегами Белгорода. Сообщение о событиях 997 г., несомненно, легендарного характера. Оба события записаны позднее, уже в XI в. Во втором случае вече называется полным своим именем.

В рассказе об осаде Белгорода отмечены некоторые черты городского строя X в., надо думать, сильно переплетенные с фактами того же рода XI в. Тут мы имеем старейшин градских и людей – горожан. Нетрудно заметить руководящую на вече роль старейшин градских. Белгород – это княжеский любимый город-замок. Осада его печенегами происходит в отсутствие князя и дружины. Горожанам пришлось выдержать осаду и проявлять свою инициативу. Собирается вече; оно выносит решение о необходимости сдачи города. Один старец, не бывший на вече, но имевший свой собственный план защиты города, желает приостановить решение веча и обращается с этой целью к «старейшинам градским». Старейшины с радостью отменяют вечевое решение. («Они же ради обещашася послушати».) Надо думать, что если они с такой легкостью отменяют решение веча, то, очевидно, они, во-первых, очень активно участвовали в принятии первого решения и, во-вторых, имели силу провести отмену решения. Для суждения о вече с этими фактами, конечно, необходимо считаться, но с серьезными оговорками. Необходимо также обратить внимание и на другую сторону дела: если бы был здесь в это время князь с дружиной, едва ли бы вообще понадобилось собирать вече. Князь с дружиной действовали бы по собственной инициативе, как это вытекает из многочисленных аналогичных случаев. Как правило, в X в. при наличии князя в городе вече не встречается. При князе мы видим всегда совет старейшин города, или, иначе, старцев градских, бояр и дружину.

Со старейшинами и боярами Владимир решает вопрос о принятии христианства, по совету старцев и бояр он отправляет послов в Византию для ознакомления с христианским культом, перед ними же, старцами и боярами, отчитываются эти послы в исполненном поручении, князь со старцами и боярами решает вопрос о преимуществах вир перед местью. Летописец, подводя итоги политической деятельности Владимира, говорит о нем так: «Бе бо Владимир любя дружину и с ними думая о строи земленем, и о ратех, и о уставе земленем»[407]. Но нельзя все-таки сказать, что народ безмолвствует даже в это время наибольшей силы княжеской власти в Киеве. Мы уже видели, как этот народ вел себя в осажденном печенегами Киеве в 968 г. «Люди» киевские активно участвуют в различных киевских событиях, хотя и не играют здесь решающей роли. Под 983 г. в летописи записан рассказ о двух варягах-христианах, сыне и отце, погибших вследствие нежелания отца выдать своего сына в жертву языческим славянским богам. По предложению «старцев и бояр» был брошен жребий, который и выпал на юношу-варяга. Когда же отец его решительно отказался принести в жертву своего сына, посланные от «старцев и бояр» обращаются к «людям» («…шедше поведаша людем»), и эти «люди» «вземше оружие, поидоша на нь (варяга) и роззяша двор около его»[408].

Конечно, это не вече. Это не народное собрание, но все же – народная масса, энергично реагирующая на создавшееся положение. Под 987 г. сообщается в летописи аналогичный факт. «Старцы и бояре» сообщают свои впечатления о религиях разных стран и народов в присутствии князя и народа: «И бысть люба речь (их) князю и всем людем», конечно, тем, которые здесь присутствовали в это время. Конечно, и здесь нет никакого веча. Это люди, которых часто приглашал к себе Владимир. Под 996 г. летопись рассказывает, как Владимир праздновал крупные события своего княжения: после постройки Десятинной церкви он «створи праздник велик в то день боляром и старцем градским…», после победы над печенегами он «сотвори праздник велик, варя 300 провар меду, и созываше боляры своя и посадникы, старейшины по всем градом и люди многые, на Успенье св. Богородица, и ту пакы сотворяше праздник велик», сзывая «бещисленное множество народа…»[409] «И тако по вся лета творяше». Нужно помнить, что рассказы эти не современны своим сюжетам. Кого подразумевать под этим народом, мы точно сказать не можем. Ясно все-таки, что это – не бояре, не старейшины, не посадники, т.е. не верхи киевского общества, а городские люди, очевидно, те самые, которые несколько позднее будут говорить с князьями иным языком и при иных политических условиях. Необходимо здесь подчеркнуть, что даже самый сильный из князей этого периода нашей истории считается с городской массой и, по-видимому, не считаться не может. Так дело обстояло в Киеве. Но не будем забывать, что «империя Рюриковичей» – империя «лоскутная», т.е. не спаянная в единый крепкий организм, не монолитная и в смысле этническом, и в смысле стадиальности развития своих частей.

У соседних древлян, например, в том же X в., по-видимому, родоплеменной строй не был еще совсем изжит. Древлянские князья X в. еще очень похожи на вождей и военачальников периода высшей ступени варварства. «Деревская земля» (под этим термином можно разуметь народное собрание), а не деревские князья посылают к Ольге своих послов. Совещание вождей и народного собрания здесь весьма вероятны. О том же как будто говорит и множественность равноправных князей у древлян («наши князи добри суть…»)[410]. Если мы и можем здесь подразумевать вече, то оно имеет характер старого народного собрания периода высшей ступени варварства. Весьма вероятны такие же собрания и у других, более отсталых племен, включенных в состав Киевского государства. Так, например, еще в XII в. черниговские князья Давидовичи «созваша вятиче»[411] для привлечения их к совместным действиям.

Эти народные собрания древлян надо отличать от совещаний Киевского князя с боярами. Первые – это еще не изжитые остатки родового строя периода высшей ступени варварства, вторые – следствие укрепления княжеской власти, отделения власти от народных масс, уже успевших выйти из рамок родового общества. Нас не должно смущать то обстоятельство, что оба явления наблюдаются параллельно в одно и то же время. Наша страна и в этот период времени была огромна и в смысле стадиального развития в отдельных своих частях пестра.

Было бы ошибкой не считаться с этими условиями и рассматривать все части громадной территории как нечто цельное. Это верно даже в том случае, если допустим, что относительно древлян мы в данном случае ошибаемся. Вот почему нельзя не возражать против построения В.И. Сергеевича, совсем не склонного признавать эти стадиальные различия в отдельных частях обширного Киевского государства.

Для Сергеевича все равно: недатированное ли сообщение летописца о временах далекой древности («сдумавше поляне и вдаша от дыма меч»), когда хазары подчиняют себе полян, датированное ли 945 годом событие о переговорах древлян с княгиней Ольгой («и послаша деревляне лучшие люди…», «посла ны Деревьска земля»), наконец, факты договоров с греками (907—911 гг.), относящиеся к Киеву, к киевскому обществу и киевскому князю. Сергеевич ставит все эти разновременные и относящиеся к различным территориям факты в один ряд и делает из них общий вывод. Против такого исследовательского приема необходимо во имя научной методологии самым решительным образом протестовать.

Правильно отметив черты архаического строя у полян до IX и у древлян середины X в., Сергеевич совершенно произвольно пытается те же черты присвоить и Киеву X в., с его уже несомненно государственным устройством. Договоры с греками X в. он считает тоже плодом вечевого решения. По мнению Сергеевича, как мы уже видели, факт, что для заключения договора в Византию отправляются послы не только от имени князя и его бояр, но и от людей всех русских («людье вси рустии»), говорит о том, что и здесь инициатором договора является вече. Сергеевич прямо так и говорит, что под людьми Игоря, принимающими участие в заключении договора, надо разуметь все наличное население Киева, а не какую-либо тесную группу зависимых от Игоря людей[412]. Но стоит нам только присмотреться ближе к тексту договора 945 г., и мы получим основание усомниться в правильности заключения В.И. Сергеевича. Вот текст полностью: «И великий князь наш Игорь, и боляре его, и людье вси рустии послаша ны к Роману и Костянтину и к Стефану, к великим царем греческим, створити любовь с самеми цари, со всем боярством и со всеми людьми греческими…»

«Люди вси рустии» здесь играют ту же самую роль, что «все люди греческие», но ни здесь ни там вече не имеется в виду.

В договоре 911 г. совершенно ясно выражено, кто именно и с кем заключает договор. Послы для заключения договора посланы от «Ольга, великого князя русского, и от всех, иже суть под рукою его светлых и великих князь и его великих бояр». «Такоже и вы, греки, – читаем в том же договоре обращение к грекам, – да храните таку же любовь ко князем нашим светлым рускым и ко всем, иже суть под рукою светлого князя нашего».

Если уж учитывать возможность некоторых перемен в объеме и характере власти киевского князя за протекшие 34 года (911– 945), т.е. от договора Олега до договора Игоря, то, во всяком случае, не в сторону умаления ее, а как раз в обратном направлении: сила княжеской власти, несомненно, росла до начала или даже до середины XI в., и вече все меньше имело возможности проявлять себя в политической жизни государства.

Договор 945 г. тоже упоминает «всех русских людей»[413], но совсем не в том смысле, какой придает этому упоминанию Сергеевич, а с другими расчетами. Русский князь говорит о всех русских людях для того, чтобы крепче подчеркнуть обязательность соблюдения договоров для всех русских людей. «И иже помыслит от страны Руские разрушити таку любовь» принявший ли христианство или не крещеный (т.е. буквально всякий русский), «да не имуть помощи от Бога, ни от Перуна…» Вот для чего понадобилось вспомнить о русских людях «всех». То же относится, надо думать, и к другой стороне, заключающей договор.

Договоры заключало не вече, а Киевский князь со своим правящим окружением.

Подъем значения вечевых собраний падает на вторую половину XI и на XII в.[414] Если говорить об исключениях, то они имеются только для Новгорода, где упоминание о вече относится к 1016 г. Это «исключение» вполне закономерно и понятно, потому что тот процесс, который обнаружился в других частях Киевского государства во второй половине XI в., для Новгорода стал уже несколько более ранним фактом.

Замечание А.Е. Преснякова о том, что до XI в. в наших источниках отсутствуют «всякие указания на вечевую деятельность», можно признать правильным, если не считать двух свидетельств, вызывающих справедливое недоверие, о чем говорилось выше.

Чем объяснить это явление? Мне кажется, оно стоит в связи с распадом Киевского государства.

По мере упадка Киева как политического центра, объединяющего значительные пространства, по мере усиления отдельных частей империи Рюриковичей в этих последних поднимается политическое значение крупных городов, способных играть роль местных центров и отстаивать независимость своей области от притязаний старой «матери городов русских». В этих городах вырастает значение вечевых собраний, с которыми приходилось считаться и пригородам, и князьям.

Но как же относиться к тому классическому месту Лаврентьевской летописи, на которое ссылаются все наши историки в доказательство исконности вечевых собраний у восточных славян?

Это знаменитое место летописи под 1176 г. действительно говорит о городских народных собраниях, но отнесение этого института в глубокое прошлое («изначала») без серьезных оговорок невозможно. Этот текст требует комментария. Под 1176 г. в Лаврентьевской летописи помещен удивительный по яркости рассказ о борьбе владимирских ремесленников и мелких купцов с ростовским и суздальским боярством. Победа владимирских «новых», «мезинных» людей над старым родовитым боярством Ростова и Суздаля вдохновила летописца, и он стал размышлять по этому поводу: всегда-де и везде было так, что пригороды подчиняются решениям старших городов, а здесь вышло как раз наоборот. Это просто «чудо». «Мы же да подивимся чюду новому и великому и преславному Матере Божья, – пишет летописец, – како заступи град свой от великих бед и гражаны своя укрепляеть: не вложи бо им Бог страха и не убояшася князя два имуще и власти (волости. – Б.Г.) сей и боляр их прещенья ни во что же положиша, за 7 недель безо князя будуще в Володимери граде, толико возложьше всю свою надежю и упование к святой Богородице и на свою правду. Новгородца бо изначала и смольняне и кыяне и полочане и вся власти яко же на думу на веча сходятся, на что же старейший сдумають, на том же пригороды стануть, а зде город старый Ростов и Суждаль и вси боляре, хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды божья, но «како нам любо», рекоша, «тако створим: Володимерь есть пригород наш…» «…не разумеша правды божья исправити ростовци и суждальци, давний, творящеся старейший; новии же людье мезинии володимерстии, уразумевше, яшася по правду крепко…»[415] «…Не хотяче покоритися ростовчем и суждальцем и муромьцем, зане молвяхуть: пожьжем и паки ли посадника в нем (городе Владимире. – Б.Г.) посадим: то суть наши холопи каменьници»[416] (в Никоновской летописи этот перечень расширен: «холопи, каменносечци и древодельци и орачи»).

Отсюда с полной очевидностью вытекает, по мнению летописца, что вечевые собрания в Ростове и Суздале были издавна, что в этих собраниях решающая роль принадлежала старой знати, боярству, что знать через вечевые собрания старшего города до сих пор всегда держала в повиновении пригороды. Так, уверяет нас летописец, было «изначала». А сейчас произошло нечто новое, до сих пор небывалое. Это «изначала» относится не только к существованию вечевого строя, но прежде всего к обязанности пригородов подчиняться городам, к господству знати над людьми «мезинными». На этом, во всяком случае, логическое ударение летописного рассказа. Упоминаемая здесь знать и есть те «светлые бояре», представителем которых в договорах с греками являлся в свое время великий князь Киевский. До известного времени этот «изначальный» порядок держался. Затем в нем появилась трещина.

Распад Киевского государства на так называемые «уделы» объясняется тем, что к известному времени успели образоваться области, достаточно окрепшие, чтобы не только перестать нуждаться в помощи киевского князя, но и осознать выгоду в отделении от Киева. Такова судьба всех скороспелых варварских монархий. У каждой из крупных частей бывшего Киевского государства появились свои собственные интересы, идущие вразрез с недавним политическим строем. Зачем, в самом деле, вмешиваться Новгороду, Смоленску, Полоцку и др. в запутавшиеся дела Киева, зачем платить ему дань, зачем посылать свои войска в распоряжение киевского князя, когда и деньги, и войско так нужны им самим, новгородским, смоленским, полоцким боярам, для осуществления их собственных задач, с которыми они сейчас могут справляться и самостоятельно, без помощи Киева.

Но ведь дело-то не только или не всегда в боярах. Мы видим на примере Ростовско-Владимирских событий 1176 г. новую силу, победившую бояр, – это город с его купеческим и ремесленным населением. С этой силой вынуждены считаться и князья. Окрепшие области стараются обзавестись собственными князьями. Многим князьям это тоже на руку. Долго они были подручниками киевского великого князя. Теперь пришло новое время. Они только не всегда учитывали, что окрепшие области продолжают расти, благодаря своей силе, начинают распоряжаться сами своей судьбой, пытаясь превратить и князей в орудие своих планов. Но это удается им далеко не всегда: в одних местах мы видим полное низведение князей на служебное положение – это там, где сильное боярство со своими собственными дружинами захватывает в руки власть (Новгород в середине XII в.), неудавшаяся попытка сделать то же в Ростове и Суздале (убийство князя Андрея), в других местах городские низы, ремесленники и купечество в борьбе с боярством нуждаются в помощи княжеских дружин, здесь княжеская власть крепнет (Галицко-Волынское княжество в первой половине XIII в.), а иногда и забирает в свои руки власть (Владимирское княжение), особенно при Всеволоде III.

Это и есть период расцвета того городского вечевого строя, который нам хорошо известен. Этот период для разных областей длится не одинаково долго: новгородское боярство, хотя и вынужденное считаться с городской массой и вечевым строем города, сумело, однако, занять в стране господствующее положение и в течение нескольких веков (до 1478 г.), за исключением моментов революционного выступления городских низов, не выпускало из своих рук власти, всегда, без всяких исключений, поставляя из своей среды выборных посадников и тысяцких, весьма успешно пользуясь при этом вечевым строем как своим аппаратом. Здесь вече умирает одновременно с боярской республикой. То же мы видим и в Пскове. Во Владимире вече прекращает свою жизнь сравнительно рано.

Вечевой строй долго существовал только в западных и северо-западных областях бывшего Киевского государства, сопредельных с Литвой и Польшей, где хорошо и надолго запомнилось время господства можновладства, а потом и шляхты: «республиканские» учреждения, ограничивавшие власть князей и королей, здесь и там имеют одну и ту же почву.

В своем труде «Вече и князь», не теряющем значения и сейчас, В.И. Сергеевич собрал очень большой материал, сделал немало интересных и глубоких замечаний. Главнейшим недостатком его труда, мне кажется, надо считать недостаточный учет конкретноисторических условий существования веча в разные периоды истории древней России вплоть до его исчезновения.

Нельзя согласиться с ним и тогда, когда он приписывает татарам решающую роль в прекращении вечевых собраний, о чем шла уже речь выше.

Сергеевич утверждает, что татары впервые познакомили русские княжения с властью, с которой нельзя входить в соглашение, которой надо подчиняться безусловно и что ханы татарские не входили в соглашение с «народом»[417]. Тут, во-первых, неверно то, что «русские княженья» «впервые познакомились с властью, которой необходимо было подчиняться без «соглашения», во-вторых, с «народом» не входили в соглашение не только ханы татарские, но и князья киевские X в. и до середины XI в. Если бы можно было говорить о «соглашении», во всяком случае, очень своеобразном, то оно заключалось не с народом, а с правящими верхами покоряемых племен и народов. Наконец, в-третьих, «почва для вечевой деятельности» ни в какой мере не была уничтожена и при татарах там, где имелась база для ее существования. Я имею в виду Новгород, прекрасно познавший прелести татарской власти, очень хорошо усвоивший на практике необходимость безусловного подчинения Орде и, тем не менее, и не думавший прекращать практику вечевых собраний. Причины этого прекращения иные и с татарами не связаны, а если и связаны, то лишь отчасти.

В итоге пересмотра материала о народных собраниях мы должны прийти к основному выводу, что эти народные собрания у нас, как и везде, имеют свою историю. Эта история неразрывно связана с этапами жизни нашей страны. Периоды в истории веча – это периоды в истории народов, образовавших Киевское государство и его переживших. Эти периоды можно свести к следующим положениям:

1. Вече ведет свое происхождение от родового строя.

2. С появлением варварского государства вече теряет благоприятную почву для своего существования. В достаточной степени сильная власть киевского князя не имеет нужды входить в «соглашения» с народом и ограничивается совещаниями с дружиной, преимущественно старшей. Вечевые собрания (сведений точных у нас нет) вероятны лишь в исключительных случаях, когда, например, города оказывались в трудном положении, предоставленные собственной инициативе.

3. В различных частях Киевского лоскутного государства историческое развитие протекает неравномерно. Киевский центр в этом отношении в IX—X вв. идет впереди. В то время, когда в киевском центре в X в. вечевых собраний мы почти не видим совсем, эти собрания существуют в более отсталых частях Киевского государства, но носят характер племенных собраний.

4. Вечевые собрания в городах оживляются со второй половины XI в., в связи с ростом и по мере роста отдельных частей Киевского государства, и в частности городов.

5. Вечевые собрания живут долго на северо-западе (Новгород, Псков, Полоцк) как результат определенного соотношения классовых сил, при котором феодальная знать, захватившая в свои руки власть и ограничившая в своих интересах власть князей, не была в силах уничтожить народное собрание, но была достаточно сильна, чтобы превратить его в орудие своих интересов.

Примечания

1
Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда.

2
А. Майков. О былинах Владимирова цикла. СПб., 1863.

3
«Напротив того, герои других циклов почти никогда не называются богатырями». Ук. соч., с. 1. Примечание.

4
Л. Майков. Ук. соч., с. 1 и 62.

5
В.О. Ключевский. Курс русской истории, часть I, с. 204.1937.

6
Слово о полку Игореве. Л.: Academia, с. 68.

7
Новгородская I летопись, с. 2.1888.

8
Procopii. De bello Gotico, III, 14.

9
Mauricii. Strategici, XI, 5.

10
М.В. Ломоносов. «Репорт» 16 сент. 1749 г. Билярский. Материалы для биогр. Ломоносова. СПб., 1865, с. 760.

11
С.А. Гедеонов. Варяги и Русь, I, с. VII и X.

12
A.A. Шахматов. Повесть временных лет, т. I, с. 39. Договор 911 года. 1916.

13
С.П. Обнорский. Язык договоров русских с греками. Сб. «Язык и мышление», VI—VII, с. 102—103.

14
Очень интересно и убедительно пересматривает вопрос о начале письменности в России акад. Н.К. Никольский. «Повесть временных лет как историч. источник». 1930.

15
A.A. Шахматов. Повесть временных лет, т. I, с. XV, XXI и др. «Сказание о призвании варягов». Изв. отдел русского языка и словесности, т. IX, кн. 4, с. 285– 365. Н.К. Никольский, с. 27.

16
Лаврентьевская летопись, под 1110 г.

17
М.П. Алексеев. Англосаксонская параллель к Поучению Владимира Мономаха. Тр. отдела древнерусской литературы, т. II. Л.: Изд. Акад. наук, 1935.

18
Новгородская I летопись, с. 4,1888.

19
Там же, с. 5.

20
Бестужев-Рюмин. Русская история, I, с. 98, примеч. 3,16 .

21
Н.К. Никольский. Повесть временных лет.

22
A.A. Спицын. Владимирские курганы. Зап. Археол. общ., т. XV.

23
A.B. Арциховский. Курганы вятичей.

24
А.Н. Лявданский. Некоторые данные о городищах Смоленской губ. Научн. изв. Смол. гос. унив., т. III, в. 3.

25
Б.А. Рыбаков. Радзiмiчы. Працы секцьи археологии, т. III, Белорусская Академия наук, Инст. истории, Минск, 1932.

26
В.И. Равдоникас. Некоторые моменты процесса возникновения феодализма в лесной полосе Восточной Европы в свете археологич. данных. Основн. проблемы генезиса и развития феодального общества, с. 102—130. ГАИМК. 1934.

27
П.Н. Третьяков. Подсечное земледелие в Вост. Европе, изд. ГАИМК. Расселение древнерусских племен по археологическим данным. «Советская археология», № 4.

28
М. Щербатов. История Российская, т. I, с. 11, примеч. 1794.

29
М.Н. Покровский. Русская история с древн. времен, т. I, с. 1—2.

30
С.В. Бахрушин считает, что земледелие у приднепровских славян, существовавшее и раньше, приобрело господствующее значение только с XI в. См.: «Историк-марксист», кн. III, с. 168.1937.

31
В.О. Ключевский. Боярская дума Древней Руси, изд. 5, с. 11.1919.

32
Цитирую Рожкова как автора, более детально аргументирующего эти положения.

33
H.A. Рожков. Русская история, т. I, с. 76—77.

34
Св. Мариан, основатель монастыря в Регенсбурге (в 1075 г.), был у киевского князя Святослава и от него, а также и от других знатных лиц «богатейшего города Киева, получил в подарок драгоценные меха ценою в 100 фунтов серебра; увезя их на телегах, он благополучно вернулся вместе с купцами в Регенсбург». Эти меха там были проданы, и на вырученные деньги сооружена монастырская крыша. Vita S. Mariani. М.Э. Шайтан. Германия и Киев в XI в. Летопись занятий Пост, ист.-арх. комиссии, 34, с. 22.

35
В Ипатьевской летописи, под 1257 г.: «Данило посла Коснятина… да побереть на них (ятвягах) дань. Ехав же Коснятин, пойма на них дань: черные куны и бель сребро, и вдасть ему…»

36
Лаврентьевская летопись, под 964 и 981 гг.

37
Helmoldi. Chronica Slavorum, lib. I. Monumenta Germaniae histodca, t. XXI, p. 21.

38
В.В. Хвойка. Древние обитатели Среднего Приднепровья, с. 61. Киев, 1913.

39
П.Н. Третьяков. Доклад в группе истории Академии наук СССР 26 апреля 1938 г.

40
«Оже крадут гумно или жито в яме…» «Правда Русская», Карамз. список, ст. 40.

41
Хроника археологии та мистецтва, ч. I, с. 5—10. Всеукраинская Академия наук. Киев, 1930.

42
За разъяснения, данные мне по этому предмету, приношу большую благодарность Н.И. Вавилову.

43
Д.Я. Самоквасов. Северянские курганы. Тр. III археол. съезда, т. I, с. 219 и др.

44
Чтения в историч. общ. Нестора Летоп., кн. XIII.

45
В.Б. Антонович. Раскопки в стране древлян // Мат. по археолог. России, № 11, с. 15. СПб., 1893.

46
К.А. Флаксберг. Хлебные зерна из Ковшаровского городища, Гриневской вол., Смоленского уезда. Там же, с. 250—254.

47
А.Н. Лявданский. Некоторые данные о городищах Смоленской губ. Научн. изв. Смол. гос. унив., т. III, вып. 3, с. 247. Смоленск, 1926.

48
Б.А. Рыбаков. Радзiмiчы. Працы секцьи археологии, т. III, Белорусск. Академия наук, Инст. истории. Минск, 1932 (также выступление 28 октября 1934 г. в заседании МОГАИМК).

49
М.И. Артамонов. Археологические исследования в СССР // «Правда» от 7 февраля 1938 г.

50
Ипатьевская летопись, с. 110.1871.

51
Лаврентьевская летопись, под 1071 г.

52
М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1, с. 118.1908.

53
Отсюда, конечно, не следует, что в той же «Правде» Ярославичей не может быть статей, особенно вставленных позднее, касающихся предметов и не только княжеского хозяйства.

54
Новгородская I летопись, под 1127 г.

55
Там же, под 1145 г.

56
Новгородская I летопись, под 1161 г.

57
Там же, под 1228 г.

58
Там же, под 1230 г.

59
А.Ю. Якубовский. Рассказ Ибн-ал Баби. Виз. врем., т. XXV, с. 62.

60
М.Н. Никольский. Ист. русск. церкви, с. 50—51 и др., изд. 2-е.

61
Дополнения к актам историческим, относ, к России (ДАИ), I, № 1.

62
Э. Аависс. Очерки по истории Пруссии. М., 1897.

63
Н.М. Карамзин. История Государства Российского, т. I, изд. Смирдина, с. 72—73, примеч. 159.

64
М. Грушевсьъкий. Iсторiя Украiни-Pyci, т. I, с. 128, изд. 2-е, 1904.

65
М.Н. Покровский. Очерк истории русской культуры, вып. I, с. 71, 74, изд. 3-е.

66
М.Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очерке, ч. 1 и 2, с. 41. 1931.

67
Здесь М.Н. Покровский имеет в виду мнение Ключевского о крестьянине как о «вольном и перехожем съемщике чужой земли, свобода которого обеспечивалась правом выхода и правом ряда» (Курс русской истории, ч. 2, с. 389, изд. 3-е).

68
М.Н. Покровский. Русск. ист. с древн. времен, т. I, с. 33—34, изд. 3-е. Некоторые поправки в свою трактовку вопроса о возникновении крепостного права в России Покровский внес в более поздней своей работе «Марксизм и особенности исторического развития России», с. 84.

69
М.Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очерке, с. 29,1933.

70
Труды социологической секции РАНИОН, с. 133.

71
Катон, Варрон, Колумелла, Плиний о сельском хозяйстве, с. 78—79.1937.

72
П.Н. Третьяков. Подсечное земледелие в Восточной Европе, изд. ГАИМК.

73
Материалы по киргизскому землепользованию, собранные и разработанные экспедицией по исследованию степных областей Тургайской области, Кустанайского уезда, т. V, с. 124—127,131.

74
А.Н. Лявданский. Некоторые данные о городищах Смоленской губ. Научн. изв. Смоленск, гос. унив., т. III, ч. 3.

75
Мои как будто ясные соображения С.В. Бахрушин понял иначе. «Б.Д. Греков, – пишет он, – остался при своем прежнем мнении, что уже в IX—X вв. в Приднепровье господствовало безраздельно пашенное земледелие, к которому население перешло еще с незапамятных времен, миновав земледелие подсечное» // «Историк-марксист», кн. III, с. 168.1937.

76
Все ссылки на статьи «Правды» сделаны по новому академическому изданию «Правды», «Правда Русская», 1939 г.

77
Хотя есть основание думать, что Карамзинский список является компилятивным, но чтение «в храме» встречается также и в одной редакции «Пространной Правды», имеющей, несомненно, архаические черты (Археографический II сп., ст. 114. Акад. изд., ср. Юшков С.В. «Правда Руська», с. 152, ст. 100).

78
Ср. со ст. 36: «А оже будет в одном граде, то ити исцу до конца того свода…», ст. 39: «А из своего города в чюжю землю извода нет…» В ст. 114 «чей либо город» противополагается «хоромам». Здесь город, несомненно, укрепленная усадьба. «Город» в смысле округа понимал, как мне кажется, совершенно правильно еще Эверс. «Град первоначально, – писал он, – на славянском наречии означает место, потом огражденное, т.е. укрепленное место, castrum. См. Треязычный Лексикон и Церковный Словарь. Очевидно, под сим словом должно разуметь не одни только сии места, но и зависящие от них земли и угодья… В России (до XVIII столетия) под именем города, получаемого каким-нибудь боярином для управления, понимаема была целая полоса земли, от него зависящая и часто довольно значительная». См.: И.Ф.Г. Эверс. Древнейшее русское право в истор. его раскрытии. Пер. И. Платонова, с. 24, прим. 1, СПб., 1835.

79
С.В. Бахрушин держится того мнения, что только в XI в. земледелие приобретает господствующее значение и что до этого времени князья и боярство интересуются не пашенной землей, а промысловыми угодьями // «Историк-марксист», ук. соч., с. 168—169.

80
Грамота кн. Изяслава Мстиславича 1148 г. Изв. Акад. наук по Отд. русск. яз. и слов., т. VIII, с. 354.

81
Купчая Антония Римлянина, до 1147 г. Хрестоматия М.Ф. Владимирского-Буданова, вып. 1.

82
С.Н. Валк. Начальная история древнерусского частного акта. Вспомогат. ист. дисц. Сб. статей, с. 285—318, 1937.

83
Изв. Акад. наук по Отд. русск. яз. и слов., т. V—III. с. 354.

84
Там же.

85
Лаврентьевская летопись под 1037 г.

86
«Калевала». Руна вторая. Пер. Л.П. Вельского, изд. Academia, с. 8—12,1933.

87
Памятники мировой литературы. Русск. устная словесность, т. II. Былины, с. 4—5. Изд. Сабашникова. 1919.

88
Былины, с. 27. СПб.: Изд. т-ва «Огни», 1911.

89
Рукописи A.C. Уварова, т. II. Памятники словесности. Сочинения Кирилла Туровского, с. 21, СПб., 1858.

90
И эта грамота вызывает сомнения в смысле подлинности.

91
И.Ф.Г. Эверс. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835.

92
КД. Кавелин. Собр. соч., т. I, с. 8—9.

93
К Аксаков. Поли. собр. соч., т. I, с. 108,1889.

94
Лаврентьевская летопись, с. 8,11.1910

95
Лаврентьевская летопись, с. 13.1897.

96
С.М. Соловьев. История России, т. I, с. 49, изд. «Общ. Польза».

97
В.О. Ключевский. Курс русск. ист., ч. I, с. 161,1918.

98
П.Н. Третьяков. Расселение древнерусских племен по археологическим данным // Советская археология, 4, с. 33—51. Возражения на статью П.Н. Третьякова, сделанные A.B. Арциховским (там же, с. 53—61), говорят о необходимости продолжить и углубить работу в этом направлении. От нее можно ждать больших результатов, способных облегчить нам более точное понимание летописного рассказа о расселении славян по Восточной Европе.

99
Лаврентьевская летопись, под 946 г.

100
Троицк. I сп., ст. 19. «Русская Правда», с. 408.

101
В данном случае разумеется феодал.

102
A. Helcel. Starodawne Prawa Polskiego pomniki. с. 18; ст. VII. 1870.

103
См., напр., Равдоникас. Проблемы истории докапит. обществ, № 1, 1934; В. Рейхардт. Очерки по экономике докапиталистических формаций. 1934; прения по моему докладу «Рабство и феодализм» в Изв. ГАИМК, вып. 86.

104
Проблемы ист. матер, культ., № 3—4, 1933.

105
Гаркави. Сказания мусульм. писателей, с. 193 и 221. См. также «Науковi записки».

106
В.Г. Васильевский. Труды, III, с. СХ.

107
Там же, с. CXXIII.

108
Там же, с. CCLXXXII—CCLXXXIII.

109
Порфирий Успенский. Четыре беседы Фотия, с. 17.1864.

110
Там же, с. 24.

111
Д. Иловайский. Разыскания о начале Руси, с. 198. М., 1876.

112
М.Д. Приселков находит возможным на основании биографии византийского императора Василия и послания патриарха Фотия признать наличие не дошедшего до нас договора руси с греками 866—867 гг., договора о союзе и дружбе, закрепленной со стороны руси принятием христианства и епископа из Византии. М.П. Погодин и С.Ф. Платонов тоже признавали наличие договора, предшествовавшего договору 907—911 гг.

113
Лаврентьевская летопись, изд. 1897 г., с. 31.

114
Н.П. Павлов-Сильв анский. Феодализм в удельной Руси, с. 445.

115
Лаврентьевская и Ипатьевская летописи, под 907-м, 912-м и 945 г.

116
Лаврентьевская летопись, под 945 г.

117
М.Ф. Владимирский-Буданов. Обзор ист. русск. права, с. 27,1907.

118
Лаврентьевская летопись, под 996 г., с. 122—123.

119
Новгородская летопись, под 1015—1016 гг.

120
Ипатьевская летопись, с. 214,1871.

121
В.В. Бенешевич. Сборник памятников по истории церковного права, с. 79 и 83. Петроград, 1915.

122
Н. Хлебников. Общество и государство в домонгольск. период, с. 106. СПб.,

1871.

123
Патерик Киевского Печерского монастыря, с. 17—19, СПб., 1911.

124
Н. Хлебников. Ук. соч., с. 102.

125
Там же, с. 215, 219, 221 и др.

126
М.А. Дьяконов. Очерки общ. и госуд. строя Древн. Руси, с. 83,1910.

127
В.Н. Татищев. Ист. Росс. М., 1848, с. 67.

128
ПСРЛ, т. VIII, с. 204; т. XII, с. 197; т. XXIV, с. 198; Б.Д. Греков. Новг. Дом св. Софии, с. 237—238.

129
Гагемейстер. Разыскания о финансах древней России, с.29.1833.

130
Е. Голубинский. История русск. церкви, т. I, вып. 1, с. 507. М., 1901.

131
Ипатьевская летопись, с. 338, изд. 1871 г.

132
Henry Pirenne. Les villes du moyen age. Essai cThistoire economique et sociale, p. 46—52. Bruxelles, 1927.

133
К. Маркс. Капитал, т. III, ч. 1, с. 252. М.: Госиздат, 1930.

134
Лаврентьевская летопись, под 947 г. Тут дело не в том, созвучно ли это имя с именем княгини Ольги или не созвучно, а в том, обманывает ли нас или не обманывает летописец, когда нас уверяет, что это село, как бы оно ни называлось, стояло уже в XI в. при летописце, которому было известно, что оно принадлежало именно кн. Ольге. С.В. Бахрушин в указанной статье без достаточных оснований устраняет это свидетельство о наличии княжеских сел в X в.

135
Там же, под 946 г.

136
С.М. Соловьев. История России, т. I, с. 145, прим. Изд. «Общ. Польза»; A.A. Шахматов. Разыскания, с. 377. Упоминание о Берестовом летописцем XI в. не есть доказательство того, что летописец не имел оснований связывать это село с именем кн. Владимира Святославича, как думает мой оппонент С.В. Бахрушин (ук. соч.).

137
А.Е. Пресняков. Лекции по русской истории, с. 195.

138
Ипатьевская летопись, под 1087 г.

139
Лаврентьевская летопись, с. 230.1910.

140
Там же, с. 237.

141
Е.Е. Голубинский. История русской церкви, т. I, в. 1, с. 522, примеч.

142
П.В. Голубовский. История Северской земли, с. 28.

143
ДАИ, I, № 4.

144
Ипатьевская летопись, с. 24, 26, 54.

145
Там же, с. 377.

146
Ипатьевская летопись, под 1171 г.

147
Ипатьевская летопись, под 1150 г.

148
Новгородская I летопись.

149
Ипатьевская летопись, под 1146 г.

150
И.Е. Забелин. История Москвы, ч. I, с. 1—2.

151
Ипатьевская летопись, с. 236, изд. 1881 г.

152
Ипатьевская летопись, с. 237.

153
Там же, с. 236, изд. 1881 г.

154
Новгородская I летопись, изд. 1888 г., с. 2.

155
Киево-Печерский патерик, с. 52—53, изд. Арх. ком., 1911.

156
ДАИ, I, № 2.

157
ДАИ, I, № 4.

158
Ипатьевская летопись, с. 338, изд. 1871 г.

159
Лаврентьевская летопись, под 1158 г.

160
ДАИ, I, № 5.

161
Лаврентьевская летопись; Новгородская IV летопись.

162
СГГиД, т. I, № 40, 130 и др.

163
Б.Д. Греков. Феодальная деревня, док. № 17; Макарий. Описание Новг.-Юрьева, с. 66.

164
Допускаю возможность и иного толкования термина «смердий конь»: в смысле коня, принадлежащего смерду.

165
М.М. Богословский. Земское самоуправление на русском севере, т. I, с. 88.

166
И.А. Аинниченко. Черты из истории сословий в Юго-западной Руси XIV– XV вв.

167
Предисловие к «Правосудию Митрополичью». Летоп. зап. Археогр. ком., в. 35, с. 119. Подходил к этому вопросу, не ставя его, однако, целиком, М. Зеленский в своей статье «О двух «новых» теориях крепостного хозяйства // «Историк-марксист», т. XX, с. 137—138.

168
С.В. Бахрушин. Некоторые вопросы истории Киевской Руси // «Историк-марксист», кн. III, с. 170.1937.

169
Ст. 28 и 29 я считаю разделенными на две без достаточных оснований; их, на мой взгляд, следует соединить.

170
Летоп. зан. Археогр. ком. 1927—1928 гг., вып. 35, с. 119.

171
П.А. Аргунов. О закупах «Русской Правды» // Изв. Акад. наук, Отд. общ. наук, 1934, № 10, с. 792.

172
Наемные рабочие и теперь нередко получают заработную плату вперед; то же делалось и в старину: «…закуп служит за наемную плату». Рус. юрид. древн., т. I, с. 191, 1902.

173
«Правда Русская». Троицк. IV список, ст. 56.

174
Летоп. зап. Археогр. ком. 1927—1928 гг., в. 35, с. 119. С.В. Юшков полагает, что двойной задаток получали эти наймиты от своих господ в момент заключения договора. С таким толкованием ст. 27 «Правосудия» я согласиться не могу. Для меня совершенно непонятным кажется в этом смысле самый термин «двойной задаток». Почему же он «двойной»? Разве была какая-либо узаконенная норма задатка вообще, который удваивался для наймита, поступавшего в зависимость к господарю? Совершенно понятным делается этот термин в моем толковании. Это – удвоенная сумма, взятая закупом-наймитом у господина в момент заключения договора. Всего вероятнее, это и есть купа. Ее удвоение есть мера к удержанию закупа-наймита в зависимости от господина.

175
Чадо и челядь филологически не имеют между собой ничего общего.

176
М.Ф. Владимирский-Буданов. Обзор истории русского права, изд. 5, с. 400—401.

177
В.И. Сергеевич. Русские юридические древности, т.1, с. 98—100,1902.

178
М.П. Погодин. Древняя история до монгольского ига, т. II, с. 771.1872.

179
Д.Я. Самоквасов. Курс истории русского права, с. 282 и прим. 1.1908.

180
Там же, с. 226.

181
Аристов. Промышленность Древней Руси, с. 53.

182
Там же, с. 184, 186, 187 и др.

183
Б.Н. Чичерин. Опыты по истории русского права, с. 146.

184
И.Д. Беляев. Крестьяне на Руси, с. 14, изд. 1903 г.

185
М.А. Дьяконов. Очерки обществ, и госуд. строя Древней Руси, с. 84, 111,115 и др., изд. 1910 г.

186
Договор 911 г., ст. 12. В договоре 945 г. говорится о бегстве челядина «от св. Мамы», т.е. из предместья Константинополя, где жили со своими слугами приезжие русы. Договор 945 г., ст. 3.

187
«Правда Русская», Карамз. сп., ст. 73.

188
Лаврентьевская летопись, с. 239, изд. 1897 г.

189
Там же, с. 241.

190
Ипатьевская летопись, с. 581, изд. 1871 г.

191
Ипатьевская летопись, с. 586, изд. 1871 г.

192
Лаврентьевская летопись, под 1043 г.

193
Ипатьевская летопись, с. 584—585, изд. 1871 г.

194
Там же, с. 582.

195
Ипатьевская летопись, с. 581.

196
Там же, с. 586.

197
Там же, с. 338.

198
Федотов-Чеховской. Акты гражданской расправы, с. 407.

199
За разъяснение греческих терминов, соответствующих древнерусскому «челядь», и перевод текста Маврикия приношу глубокую благодарность С.А. Жебелеву.

200
Лаврентьевская, Ипатьевская и Никоновская летописи, под 1031 г.: «Ярослав же и Мстислав собраста вой многы и идоша на ляхи и заяста грады Червенския опять и повоеваша Лядскую землю и многы ляхы приведоста и разделиста я; и посади Ярослав своя по Роси, и суть, до сего дни».

201
«Правда Русская», Троицк. IV сп., ст. 110.

202
Патерик Киево-Печерского монастыря, с. 117, изд. 1911 г.

203
Патерик Киево-Печерского монастыря, с. 25.

204
Новгородская II и III летописи, с. 185.1879.

205
Патерик Киево-Печерского монастыря, с. 116, изд. 1911 г.

206
Договор 945 г. Шахматов A.A. Повесть времен, лет, с. 56, 57.1916.

207
Новгородская I летопись, с. 478—479.1888.

208
«Правда Русская», Троицкий IV список, ст. 110.

209
Новгородская I летопись, с. 478, изд. 1888 г.

210
Троицкий IV список, ст. 98.

211
Новгородская I летопись, с. 21, изд. 1888 г. По этому поводу см. замечания, сделанные A.A. Шахматовым в его «Разысканиях», с. 373—378.

212
М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1, с. 96. Мирная грамота новгородцев с немцами 1195 г. 1906.

213
М.А. Дьяконов. Очерки общ. и гос. строя Древн. Руси, с. 113.1910.

214
Аристов. Промышленность Древней Руси, с. 281.

215
Шахматов A.A. Повесть врем, лет, с. 58,1916 г.

216
М. Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1,1908.

217
Ср. совершенно правильное, на мой взгляд, мнение по этому вопросу С.Г. Струмилина, «Договор займа», с. 60.

218
«Правда Русская», с. 354.

219
Вкладная грамота Хутынскому монастырю 1192 г. М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1.

220
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I, с. 131.

221
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I, с. 133.

222
Там же, т. XXIV, с. 127.

223
Сергеевич В.И. Русские юридические древности, т. I, с. 105—106, СПб., 1902.

224
Мрочек-Дроздовский П.И. Исследование о «Русской Правде», с. 200. М.,

1886.

225
Пресняков А.Е. Княжое право, 293, прим. 1.

226
Сергеевич считает, что в статье 26 «Правды Русской» (Акад. сп.) речь идет о «смердьем холопе», с чем согласиться трудно.

227
Новгородская I летопись, с. 479, 1888.

228
«Правда Русская», с. 354.

229
Псковская Судная грамота, ст. 85.

230
ААЭ, т. I, № 48.

231
«Продаст ли господин закупа обель, то наймиту свобода во всех кунах», Троицк. IV сп., ст. 61.

232
РИБ, т. VI, с. 7.

233
Ср. ИЖ Яковкин. Закупы «Русской Правды» // Журн. Мин. нар. проев., апрель, 1913 г.

234
Ленинский сборник, IV, с. 237.

235
ААЭ, 1, № 3,1328—1340 гг.

236
Летоп. зан. Археогр. ком., вып. 35.

237
В напечатанном подлиннике «а осподар».

238
Уставная Двинская грамота, ст. 11.

239
«Правда Русская», Троицк. IV сп., ст. 62.

240
«Чтобы есте задалися за князь великий, а от Новгорода бы есте отнялись». Новгородская I летопись, 1397 г. и др.

241
«Правда Русская», Троицк. IV сп., ст. 53 и др.

242
Скобки мои. – Б.Г.

243
П.А. Аргунов. К пересмотру построений закупничества «Русской Правды». Учен, записки Сарат. гос. унив., т. VI, вып. 4, 1927.

244
Рукопись Московск. синод, библ. № 455, л. 64. Рус. ист. библ., т. VI, с. 208, примечание.

245
Фр. Аюбкер. Реальный словарь классич. древности.

246
Н.М. Карамзин. История Государства Российского, т. II, прим. 92.

247
М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1, с. 65, прим. 160, 1908.

248
Сергеевич В.И. Русск. юрид. древн., т. I, с. 191,1902.

249
«Правда Русская», с. 354.

250
Очень характерны аналогии с пренебрежительным наименованием низших классов населения, обязанных работать на своих господ, людей знатных, у других народов. Homines lauti или mundi – люди опрятные, мытые, богатые, в противоположность homines sordidi, sale, noir, т.е. люди грязные, бедные, homines sordido loco nati, т.е. люди, рожденные в грязи, бедные. И другая параллель – homines tenuiores – люди худые (нежирные), нуждающиеся, бедные, в противоположность homines crassi, popolo grasso – люди жирные, богатые. М.М. Покровский. Изв. Акад. наук СССР, 1936, № 4, с. 90.

251
А.Е. Пресняков. Княжое право, с. 287, СПб., 1909.

252
С.В. Юшков. К вопросу о смердах. Ученые зап. Сарат. унив., т. I, в. 4.

253
Н.Л. Рубинштейн. Нарис iстоpii Киiвськоi Руси, с. 50, 1930. Iсторiя Украiни, т. I, с. 26—32. Против утверждения, что смерд, закуп и холоп это три пути (шляхи) развития феодализма, нахожу нужным решительно протестовать. Сравнительно недавно была сделана еще одна попытка осветить вопрос о смердах. С.Н. Чернов.

О смердах Руси XI—XII вв. Сб. «Акад. наук Н.Я. Марру», 1935.

254
Раб работает при помощи чужих условий производства и не самостоятельно.

255
Этим утверждением я отнюдь не собираюсь отвергать значения юридических признаков в положении любого из общественных классов. В качестве показателей эволюционных этапов эти признаки, конечно, должны занять свое определенное место в процессе изучения истории общественно-экономических отношений.

256
Чтения Моск. общ. ист. и древн. Росс., 1868, кн. 1. Палеостров, с. 138—139. Ср. Н.С. Чаев. Северные грамоты. Летоп. зап. Археогр. ком., вып. 35, с. 157, № 53.

257
Новгородская I летопись, под 1193 г.

258
Ипатьевская летопись, под 1103 и 1111 гг.

259
Лаппо-Данилевский. Очерки истории образования главных разрядов крестьянского населения в России: Крестьянский строй, с. 5.

260
Новгородская I летопись, с. 149, изд. 1888 г.

261
Новгородская I летопись, с. 230, изд. 1888 г. Никоновская летопись искажает этот текст и передает так: «Даде всем людем бедным и должным льготы на 5 лет дани не платить, а которые с земли бежали в долзех тем платите дань, како уставили прежний князи, или без лихв полетья». Автор Никоновской летописи, как это часто бывает с историками, модернизирует явления и толкует старые факты применительно к современным ему отношениям, но здесь, несомненно, разумеется поощрительная мера для беглых крестьян, желающих вернуться на старые места жительства. Совершенно аналогичные случаи и соответствующую тактику феодалов мы можем наблюдать в Московском государстве ранней поры. В. к. Василий Дмитриевич перешедшим к нему крестьянам из иных княжений давал льготу на 10 лет, а «тутошним» только на 3 года. (ААЭ, т. I, № 21,1433 г.) Углицкий князь Андрей Васильевич в таких же случаях давал льготу на 20 и на 10 лет. (ААЭ, т. I, № 102, 1476 г. и т.д.) Новгород дорожит смердами, прежде всего, как плательщиками податей. С. В. Юшков отдает предпочтение Никоновской летописи перед Новгородской, на мой взгляд, без достаточных к тому оснований. (Уч. зап. Сарат. унив., т. I, вып. 4, с. 73.) С.Н. Чернов полагает, что здесь смерды бегут с государственных земель на частные, но ничем своей мысли не доказывает. («О смердах Руси XI—XII вв.» Сб. «Акад. наук Н.Я. Марру», с. 771.)

262
Е.А. Рыдзевская. Слово «смерд» в топонимике. Проблемы источниковедения, вып. 2, изд. Ист.-археогр. инст. Академии наук СССР.

263
М.Ф. Владимирский-Буданов. Обзор истории русского права, с. 34—36, изд. 5-е.

264
Н.П. Павлов-Сильванский. Феодализм в удельной Руси, с. 222.

265
Ученые зап. Сарат. гос. унив., т. I, вып. 4. Саратов, 1932.

266
Пращ. ком. для вивчування инст. захiдньо-руского та вкраiнського права, вып. III.

267
Не только в старой литературе, но и в новейшей вопрос о том, какому варианту отдавать предпочтение – «в смерде и в холопе» (Акад. сп., Карамз., большинство других) или же в «смердии холопе» (Троицкий сп.) дебатируется с большой остротой. Старой литературы я сейчас касаться не буду, так как самый вопрос там ставился в иной плоскости. В новейшей литературе он поставлен очень остро: считать ли зависимого смерда низведенным в социальном положении в некоторых отношениях до уровня холопа или же возвести смерда, упоминаемого в данном тексте, в ранг эксплуататоров холопского труда, признавать его рабовладельцем?

268
Ипатьевская летопись, 1100 г., с. 181.1871 г.

269
Никоновская летопись, под 1177 г.

270
Собр. гос. грам. и договоров, т. I, с. 28 и др.

271
Новгородская I летопись, с. 84, изд. 1888 г.

272
Патерик Киево-Печерского монастыря, с. 118, 1911.

273
Акты Западной России, 1, № 39.

274
«Smerdi vestri sunt et idcirco de jure tenemini respondere». Sartorius, Urkundliche Geschichte des Ursprungs Hanse, вып. 2, т. XXIII, с. 165.

275
«Правда Русская», Троицк. IV сп., ст. 90.

276
АИ, 1, № 2.

277
С.В. Юшков. Феодальные отношения в Киевской Руси. Ученые зап. Сарат. гос. унив., т. III, с. 39, 1925 г.

278
Ипатьевская летопись, под 1103-м и 1111 г.

279
Ипатьевская летопись, под 1146-м, 1148-м, 1150-м и 1177 г.

280
Сидевшие на «русском праве».

281
ИЛ. Аинниченко. Черты из истории сословий в Юго-зап. (Галицкой) Руси XIV—XV вв.

282
Ср. положение Lex Salica об исключении женщин из наследования земли: вся terra salica переходила мужскому полу (гл. LIX).

283
Helcel Antoni. Starodawne prawa polskiego pomniki, c. 26.1870.

284
Volumina legum, I, c. 11. Акты Западной России, т. I, № 2.

285
Акты Западной России, 1, № 2, с. 10. Эта статья в латинском тексте статута несколько полнее: «Abusiva consvetudine noscitur esse observatum, quod cum aliqui kmethones, seu rustici, vel alii civiles homines, absque prole de hac luce decedunt: ipsorum omnia bona mobilia et immobilia nomine vulgariter puscizna domini eorundem consveverant occupare. Unde nos eandem consvetudiem, ut vero contrariam et absur-dam reputantes statuimus, quod de bonis eorundem decedentium si tantum reperiatur in eisdem bonis, calyx pro marca cum media ecclesiae parochiali dandus comparetur reli-qua vero bona, ad proximos consangvineos, vel affines, cessante quolibet impedimento devolvantur, prout aequitas et justitia svadent». Volumina legum, 1.1,1859, c. 11.

286
В.И. Ленин. Соч., т, III, с. 127, 3-е изд.

287
Milosca… quern W. abbas… convictum, in eodem loco reposuit (1222). Codex diplomatics Poloniae, I. Homines, quosdam judicio vinctos in antiquum reduxit servi-tium (1218). Там же, т. II. Примеры взяты у R. Hube. Pravo Polskie w wieku XIII, с. 43, Warszawa, 1874.

288
Многоточия обозначают пропуски в изданном в Актах Западной России (т. I, № 2) тексте.

289
Акты Западной России, т. I, № 2, с. 12.

290
Volumina legum, т. I, с. 11.

291
РИБ, т. VI, с. 356—357.

292
Е. Петухов. Серапион, епископ Владимирский. Слово о мятежи жития сего.

293
СГГиД, № 4—5. Ипатьевская летопись, с. 595, 1871.

294
Potestatem conferimus abbati homines suos ascripticios a se fugientes, ubicunque locorum eos deprehenderit, capiendi, incarcerandi et in servicium perpetuum redigen-di. Codex diplomaticus Majoris Poloniae. Цитирую no R. Hube. Prawo Polskie w XIII w. Warszawa, c. 43,1874. Там же см. и другие примеры более раннего времени.

295
М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1, с. 26, прим. 6, 1908.

296
В сокращенном списке «Правды» ст. ст. 120—121 слиты в одну, в которую автор сокращения влил свое собственное толкование текстов.

297
Новгородская летопись, с. 149.1888 г.

298
Там же, с. 167.

299
«И ничтоже несть известно в человецех, но вся суть стропотна суты иному землю изхвати, а ин имение отъят, и того село слышавше, а дом иного ныне есть. Друзии же имения не насыгцашеся и свободные сироты порабощают и продают, инии крадут и разбивают, а имения хощют собрати… богатство нам дал есть бог, да от него неимущим подадим и убогим, мы же обидим еще сирот и вдовам насилуем

300
Устав кн. Всеволода. М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1, с. 209.1908.

301
Мрочек-Дроздовский. Исследование о «Русской Правде», прил. к 2 вып., с. 44, 47. Но там же мы можем прочесть и такую фразу: «Родовой быт скользнул по изгойству, как по зеркалу», с. 48.

302
Мрочек-Дроздовский. Указ, соч., с. 75.

303
М.А. Дьяконов. Очерки общ. и гос. строя Др. Руси, с. 122,1910.

304
Сергеевич. Русск. юрид. древн., т. I, с. 273,1902.

305
А.Е. Пресняков. Княжое право, с. 48.

306
Термин «изгойской» имеется в одном из вариантов Устава.

307
М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, вып. 1, с. 245—246.

308
РИБ, т. VI, с. 842. Чтения Моск. общ. ист. и древн. росс., 1912 г., кн. III; С.И. Смирнов. Материалы для ист. древн. русск. покаян. дисциплины, с. 50.

309
А.Е. Пресняков. Княжое право, с. 275.

310
Уставная грамота Смоленского кн. Ростислава Смоленской епископии 1150 г. «А се даю святей Богородици и епископу прощеники с медом и с кунами и с вирою и с продажами, и ни надобе их судити никакому же человеку». М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, в. 1, с. 219,1908.

311
С.В. Юшков. Исследования по истории русского права, вып. 1, с. 103. Автор полагает, что в Устав Владимира прощенники первоначально не входили совсем.

312
А.Е. Пресняков. Лекции по русской истории, с. 120.

313
С.В. Бахрушин. К вопросу о крещении Киевской Руси // «Историк-марксист», II, с. 66,1937.

314
В.О. Ключевский. Опыты и исследования, т. I, с. 320, 1919.

315
Там же, с. 319.

316
Там же, с. 321.

317
В.В. Хвойка. Древние обитатели Среднего Приднепровья и их культура (по раскопкам), с. 50—94. Киев. 1913.

318
«Правда Русская», Акад. сп., ст. 2 и 43.

319
Новгородская I летопись, с. 481.1888.

320
Там же, с. 487.

321
По расчету Аристова. Промышленность Древней Руси, с. 281.

322
С.М. Соловьев. История России с древнейших времен, изд. «Общ. Польза», т. I, с. 246, прим. 4. Иной вариант того же рассказа в применении к св. Софии в Киеве. См. Макарий. История русской церкви, т. I, с. 45.

323
РИБ, VI, с. 105.

324
Герберштейн С. Записки о Московитских делах, с. 119.1908.

325
Татищев В.Н. История Российская, т. I, с. 377—378.

326
Рабы XVII в. в подавляющем своем большинстве иного, вторичного происхождения и не тождественны с патриархальными рабами киевского и докиевского периода нашей истории.

327
С.М. Соловьев. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома, с. IX—X. М. 1847.

328
С.М. Соловьев. История России с древн. врем., изд. «Обществ. Польза», т. I, с. 103.

329
В.И. Сергеевич. Русск. юрид. древн., т. II, с. 121.

330
Там же, т. I, с. 1.

331
В.И. Сергеевич. Русск. юрид. древн., т. I, с. 121—122.

332
М.Ф. Владимирский-Буданов. Обзор ист. русск. права, изд. 5-е, с. 14—15.

333
М.А. Дьяконов. Очерки обществ, и госуд. строя Древней Руси, изд. 3-е, с. 68, 70.

334
В.О. Ключевский. Курс русской истории, ч. 1, с. 131—144.

335
А.Е. Пресняков. Лекции, с. 78—79. Ср. с. 81. Подчеркиваю здесь только то, что характеризует отношение автора к политической организации Руси. Опускаю его мнение о южной торговле, осуществлению которой якобы и служила эта организация.

336
Там же, с. 80.

337
Там же, с. 96. В предисловии к «Лекциям» Преснякова Н.Л. Рубинштейн едва ли удачно выбрал цитату для показа, как А.Е. Пресняков определяет политический строй Киевской Руси («господство одного князя над рядом волостей без внутренней органической их связи в единое государство»). Н.Л. Рубинштейн, по-видимому, хочет отсюда сделать вывод, что А.Е. Пресняков (ср. «Историк-марксист», 1938 г., кн.1, с. 130 и др.) склонен только с большими ограничениями признавать Киевскую Русь государством, Но, как мы могли убедиться, это не так: то место, которое он процитировал, во-первых, говорит не совсем о том, а во-вторых, это текст А.Е. Преснякова, наиболее устаревший. Ведь сам Н.Л. Рубинштейн в своем предисловии к «Лекциям» отметил, что начиная со 143 страницы печатается текст лекций, читанных в 1907—1908 гг., между тем как процитированные мною места относятся к лекциям 1915—1916 гг.

338
Лаврентьевская летопись, под 996 годом.

339
А.Е. Пресняков. Княжое право, с. 62.1909.

340
Iсторiя Украiни-Pyci, тт. I и II.

341
A.A. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени, с. 58, 63.

342
В.А. Пархоменко. У истоков русской государственности, с. 3.1924.

343
М.Н. Покровский. Русск. ист. с древн. времен, т. I, с. 170,1920.

344
М.Н. Покровский. Русск. ист. с древн. времен, т. I, с. 25.

345
Там же, с. 81.

346
М.Н. Покровский. Очерк истории русск. культуры, ч. I, с. 245. На том же настаивает М.Н. Покровский в своей «Русской истории в самом сжатом виде»: «Наказаний вначале не было, потому что городская Русь X—XI вв. еще не знала общественных классов» (4-е изд., с. 22).

347
С.В. Бахрушин. К вопросу о крещении Киевской Руси // «Историк-марксист», II, 1937; Крещение Руси // «Известия Советов депутатов трудящихся СССР», 30 марта 1938 г.; Некоторые вопросы истории Киевской Руси // «Историк-марксист», III, 1937; Держава Рюриковичей // «Вестник древней истории», № 2 (3).

348
Н.Л. Рубинштейн. Памятники истории Киевского государства. Рецензия в «Историке-марксисте», I, 1938; Он же. Предисловие к лекциям А.Е. Преснякова.

349
С.В. Бахрушин. Некоторые вопросы истории Киевской Руси. // «Историк-марксист», III, с. 167,1937.

350
Там же, с. 168.

351
С.В. Бахрушин. К вопросу о крещении Киевской Руси // «Историк-марксист», II, с. 55,1937.

352
С.В. Бахрушин. Держава Рюриковичей // Вестник древней истории, № 2 (3), с. 95.1938.

353
Я не имею возможности здесь подвергнуть разбору всю аргументацию автора. Каждый читатель моей книги без труда может убедиться в том, что она представляет собой попытку понять Киевскую Русь значительно иначе. Кто из нас прав, покажут ближайшие успехи нашей науки. Имею в виду, прежде всего, открытия археологические.

354
К. Маркс. Секретная дипломатия XVIII в., глава V.

355
«Несообразная, нескладная и скороспелая империя, составленная Рюриковичами из лоскутьев, подобно другим империям аналогичного происхождения…»

356
Архив Маркса и Энгельса, т. V, с. 42. Оба разбираемых мною автора писали до опубликования «выписок».

357
«Старинные карты России, будучи раскрыты перед нами, обнаруживают, что эта страна некогда обладала в Европе даже большими размерами, нежели те, которыми она может похвалиться ныне. Ее непрерывное возрастание с IX по XI столетие отмечают с тревогой. Нам указывают на Олега, бросившего против Византии 88 ООО человек и продиктовавшего, укрепив свой щит в качестве трофея на воротах этой столицы, позорные для достоинства Восточной Римской империи условия мира. Нам указывают также на Игоря, сделавшего Византию своей данницей, и на Святослава, похвалявшегося: «Греки доставляют мне золото, драгоценные ткани… фрукты и вина, Венгрия снабжает скотом и конями, из России я получаю мед, воск, меха и людей», и, наконец, на Владимира, завоевавшего Крым и Ливонию и принудившего греческого императора отдать ему дочь, подобно тому, как это сделал Наполеон с германским императором. Последним актом он сочетал теократический деспотизм порфирородных с военным счастием северного завоевателя и стал одновременно государем своих подданных на земле и их покровителем и заступником на небе». К. Marx. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century, p. 75, London, 1899.

358
С.В. Бахрушин, правда, говорит осторожно только о том, что «создается впечатление большого, хорошо организованного государства» // «Историк-марксист», кн. III, с. 167, 1937.

359
А.Е. Пресняков. Лекции по русск. истории, I, с. 72.

360
И.Ф.Г. Эверс. Древн. русск. право. СПб., 1835, с. 26 и др.

361
С.М. Соловьев. История России с древн. времен, с. 213—218.

362
В.И. Сергеевич. Вече и князь, стр. 1, М. 1867.

363
В.И. Сергеевич. Русские юрид. древн. изд. 2-е, т. II, стр. 119.

364
М.А. Дьяконов. Очерки общ. и госуд. строя Др. Руси, изд. 3-е, с. 146—148 и др.

365
М.Ф. Владимирский-Буданов. Указ, соч., с. 37—38.

366
В.О. Ключевский. Боярская дума, изд. 5-е, стр. 32.

367
А.Е. Пресняков. Лекции по русской истории, стр. 183 и др.

368
М.С. Грушевский. Iсторiя Украiны-Pyci, т. I, с. 428.

369
С.П. Обнорский. Язык договоров русских с греками. Сб. «Язык и мышление», VI—VII, с. 102—103.

370
A.A. Шахматов. «Повесть временных лет», т. I, с. 31, 1916. Пользуюсь текстами договоров в издании Шахматова, как наиболее критическом.

371
Там же, с. 32.

372
Там же, с. 54.

373
Константин Багрянородный. Об управлении государством. Изв. ГАИМК, вып. 91, с. 8,1934.

374
Шахматов определяет ее как страну, зависимую, подвластную Руси, Томсен – лежащую за Киевом, Смирнов П. – как волжскую; Грушевский – как «провинциальную Русь», Хлебников – «с той стороны».

375
М.С. Грушевский. Указ. соч., I, с. 423.

376
В.А. Пархоменко в этом Новгороде видит не Новгород Великий на Волхове, а какой-то другой, южный, но мнение его противоречит всему контексту сообщения Константина.

377
A.A. Шахматов. «Повесть врем, лет», с. 33.

378
Там же, с. 34.

379
Там же, с. 35.

380
A.A. Шахматов. «Повесть врем, лет», с. 59—60.

381
С.М. Соловьев. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома, с. 41.

382
С.М. Соловьев. Там же.

383
М.С. Грушевский считает, что это мужчина – Предслав, на том основании, что женщины в договоре обозначаются «княгиня» или «жена». Iсторiя Украiни-Pyci, I.

384
Изв. ГАИМК, вып. 91, с. 71, прим. 117.

385
Там же, с. 47—48.

386
Кирша Данилов. Древн. русск. стихотв., с. 138; С.М. Соловьев. Ист. России с древн. времен, изд. «Общ. Польза», т. I, с. 219.

387
И.И. Срезневский. Чтения о древних русск. летописях. Прилож. к II т. Записок Акад. наук, с. 35.1862.

388
«Устав, бывший преже нас в Руси от прадед и от дед наших имати пискупом десятину от даний и от вир и продаж, что входит в княж двор всего». М.Ф. Владимирский-Буданов. Хрестоматия, I.

389
Доможирец, по Срезневскому: домочадец. «Воздвиже господь… на Соломона Адера, своего ему доможирца» (Словарь). Мне думается, что это не простой домочадец, а уже более высокого ранга человек – дворецкий, огнищанин.

390
Барсов по поводу этого Устава говорит: «Из Устава 1137 г. видно, что в это время колонизационная область новгородцев достигала на с.-в. только Пинеги, что славянское население было в ней крайне малочисленно и редко. На необозримом пространстве от Онежского озера до Белого моря, Пинеги, Ваги и Сухоны этот Устав насчитывает только 26 местностей, в которых успели тогда утвердиться новгородцы. Ясно, что конец XI в. следует признать эпохою первого утверждения новгородского славянства в Поонежье и Подвинье» (Очерки русск. истор. географии, с. 203. Варшава, 1885).

391
В.А. Пархоменко. Начало христианства Руси, с. 120. Полтава, 1913.

392
A.A. Шахматов. Разыскания о древнейших русск. летописных сводах, с. 364—365.

393
С.В. Бахрушин указывает мне на то, что я, «несмотря на тщательный подбор примеров… для X в. смог привести только несколько указаний легендарного характера о княжеских селах этого времени, притом заимствованных из позднейшей литературы» («Историк-марксист», III, стр. 169, 1937). Он держится мнения, что собственное имя села кн. Ольги, Ольжичи, ничего общего с Ольгой не имеет, кроме созвучия. Созвучие я легко могу уступить С.В. Бахрушину, но принадлежность этого села кн. Ольге, засвидетельствованная летописцем, остается в силе до тех пор, пока кто-либо не докажет ошибочность мнения летописца, который настойчиво уверяет нас, что это село было еще и в его время. Дело не в названии: в Новгородской I оно просто пропущено, но на Ольгином селе на Десне летописец настаивает. Замечание С.В. Бахрушина о том, что село Берестово, принадлежавшее Владимиру, упоминается автором не раньше времен Ярослава, решительно не опровергает факта наличия у Владимира этого села. Не обязательно, чтобы факты, сообщаемые авторами 30—40 лет спустя, были неправдоподобными только потому, что они записаны с некоторым запозданием. В таком же роде и третье возражение критика. Между тем у меня приведено не три, а шесть примеров княжеского землевладения в X в.

394
A.A. Шахматов. Указ. соч., с. 371—372.

395
В.И. Сергеевич. Лекции и исследования, изд. 3-е, с. 130—143.

396
С.М. Шпилевский. Об участии земщины в делах правления до Иоанна IV // «Юрид. журнал», 1861, № 5; В. Дъячан. Участие народа в верховной власти в славянских государствах до изменения их устройства в XIV и XV вв., 1882; A. Лимберт. Предметы ведомства веча в княжеский период древней России. 1877; B.И. Сергеевич. Вече и князь, 1867; Русск. юрид. древности, т. 2; Он же. Первичные народные собрания у германцев и греков // Журн. мин. юст., XII, 1907; И.А. Аинниченко. Вече в Киевской области. Киев, 1885; Довнар-Запольский. Вече. Русск. ист. в очерках и статьях под ред. Довнар-Запольского, т. I; Владимирский-Буданов. Обзор истории русск. права, глава о вече и Прибавления: «О законных и незаконных вечевых собраниях», «Об отношении пригородного веча к вечу старшего города»; Ф.В. Тарановский. Отзыв о сочинении В.И. Сергеевича «Древн. русск. право», 1911, с. 45—68 и пр.

397
В.И. Сергеевич. Русск. юрид. древности, т. II, с. 33,1900.

398
В.И. Сергеевич. Русск. юрид. древности, т. II, с. 34.

399
М.Ф. Владимирский-Буданов. Обзор истории русск. права, изд. 5-е, с. 53—54.

400
М.Н. Покровский. История России с древн. времен, т. I, с. 73,1920.

401
М.Н. Покровский. Очерк истории русской культуры, ч. I, с. 247.

402
М.Н. Покровский. История России с древн. времен., т. I, с. 73—74. Критику взглядов Покровского я даю в сб. «Против исторической концепции М.Н. Покровского», ч. I.

403
Л. Морган. Древнее общество, с. 70—71. Л.,1934.

404
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I, с. 129.

405
Mauritius Strategicum, XI, 5.

406
Иордан, гл. 48.

407
Лаврентьевская летопись, с. 124.1897.

408
Лаврентьевская летопись, с. 80—81.

409
Там же, с. 122.

410
Лаврентьевская летопись, с. 54 и др. 1897.

411
Ипатьевская летопись, с. 240.1871.

412
В.И. Сергеевич. Русск. юрид. древн., т. II, с. 33—34.

413
«…от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья и от всех людий русские земли». «И в. к. наш Игорь и боляре его и людье вси рустии послаша ны к Роману…» Договор 945 года.

414
Известия о вечевых собраниях X—XII вв. встречаются в наших летописях под годами: в Белгороде 997-м (легендарный рассказ об осаде Белгорода печенегами); в Киеве 1068-м, 1113-м, 1146-м, 1147-м, 1150-м; во Владимире Волынском 1097-м; Звенигороде 1147-м; Полоцке 1159-м, 1186-м; Смоленске 1185-м; Ростове 1157-м, 1175-м; Суздале 1157-м, 1175-м; Владимире-на-Клязьме 1157-м, 1175-м, 1176-м; Переяславле 1175-м; Рязани 1177-м; Новгороде Великом (если не считать рассказа, вызывающего сомнения, о приглашении на стол Владимира, записанного в летописи под 970 г.), 1016-м, 1136-м, 1137-м.

415
Лаврентьевская летопись, с. 358—359.1897.

416
Ипатьевская летопись, с. 405.1871.

417
В.И. Сергеевич. Русск. юрид. древн., II, с. 34.