Графиня де Монсоро. Александр Дюма ЧАСТЬ II

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава 44.
В КОТОРОЙ ШИКО ЗАСЫПАЕТ

За объяснением миньонов с анжуйцами наблюдал сначала король – в Лувре, а затем Шико.

Генрих волновался у себя в покоях, с нетерпением ожидая возвращения своих друзей после их прогулки с господами из Анжу.

Шико издали следил за этой прогулкой, подмечая глазом знатока то, что никто не мог бы понять лучше него. Уяснив себе намерения Бюсси и Келюса, он свернул к домику Монсоро.

Монсоро был человеком хитрым, но провести Шико ему, конечно, было не под силу: гасконец принес графу глубочайшие соболезнования короля, как же мог граф не оказать ему прекрасный прием?

Шико застал главного ловчего в постели.

Недавнее посещение Анжуйского дворца подорвало силы еще не окрепшего организма, и Реми, подперев кулаком подбородок, с досадой ждал первых признаков лихорадки, которая угрожала снова завладеть своей жертвой.

Тем не менее Монсоро оказался в состоянии поддерживать разговор и так ловко скрывал свою ненависть к герцогу Анжуйскому, что никто другой, кроме Шико, ничего бы и не заподозрил. Но чем больше скрытничал и осторожничал граф, тем больше сомневался Шико в его искренности.

«Нет, – говорил себе гасконец, – он не стал бы так распинаться в своей любви к герцогу Анжуйскому без какой-то задней мысли».

Шико, разбиравшийся в больных, захотел также убедиться, не является ли лихорадка графа комедией, наподобие той, которую разыграл перед ним в свое время Николя Давид.

Но Реми не обманывал, и, проверив пульс Монсоро, Шико подумал: «Этот болен по-настоящему и не в силах ничего сделать. Остается господин де Бюсси, посмотрим, на что способен он».

Шико поспешил ко дворцу Бюсси и обнаружил, что дворец сияет огнями и весь окутан запахами, которые исторгли бы из груди Горанфло вопли восторга.

– Не женится ли, случаем, господин де Бюсси? – спросил Шико у слуги.

– Нет, сударь, – ответил тот. – Господин де Бюсси помирился с несколькими придворными сеньорами и отмечает примирение обедом, отличнейшим обедом, уж поверьте мне.

«С этой стороны его величеству тоже пока ничего не грозит, – подумал Шико, – разве что Бюсси их отравит, по я считаю ею неспособным на такое дело».

Шико возвратился в Лувр и в оружейной палате увидел Генриха, который шагал из угла в угол и сыпал проклятиями.

Король отправил к Келюсу уже трех гонцов. Но все они, не понимая, почему беспокоится его величество, заглянули по пути в заведение, которое содержал господин де Бираг-сын и где каждый носящий королевскую ливрею всегда мог рассчитывать на полный стакан вина, ломоть ветчины и засахаренные фрукты.

Этим способом Бираги сохраняли милость короля.

При появлении Шико в дверях оружейной Генрих издал громкое восклицание.

– О! Дорогой друг, – сказал он, – ты не знаешь, что с ними?

– С кем? С твоими миньонами?

– Увы! Да, с моими бедными друзьями.

– Должно быть, они в эту минуту лежат пластом, – ответил Шико.

– Убиты?! – вскричал Генрих, и глаза его загорелись угрозой.

– Да нет. Боюсь, что они смертельно…

– Ранены? И, зная это, ты еще смеешься, нехристь!

– Погоди, сын мой, смертельно-то смертельно, да но ранены, а пьяны.

– Ах, шут.., как ты меня напугал! Но почему клевещешь ты на этих достойных людей?

– Совсем напротив, я их славлю.

– Все зубоскалишь… Послушай, будь серьезным, молю тебя. Ты знаешь, что они вышли вместе с анжуйцами?

– Разрази господь! Конечно, знаю.

– Ну, и чем же эго кончилось?

– Ну, и кончилось это так, как я сказал: они смертельно пьяны или близки к тому.

– Но, Бюсси, Бюсси?

– Бюсси их спаивает, он очень опасный человек.

– Шико, ради бога!

– Ну, так уж и быть: Бюсси угощает их обедом, твоих друзей. Это тебя устраивает, а?

– Бюсси угощает их обедом! О! Нет, невозможно. Заклятые враги…

– Вот как раз если бы они друзьями были, им незачем было бы напиваться вместе. Послушай-ка, у тебя крепкие ноги?

– А что?

– Сможешь ты дойти до реки?

– Я смогу дойти до края света, только бы увидеть подобное зрелище.

– Ладно, дойди всего лишь до дворца Бюсси, и ты увидишь это чудо.

– Ты пойдешь со мной?

– Благодарю за приглашение, я только что оттуда.

– Но, Шико…

– О! Нет и нет. Ведь ты понимаешь, раз я уже видел, мне незачем идти туда убеждаться. У меня и так от беготни ноги стали на три дюйма короче – в живот вколотились; коли я опять туда потащусь, у меня колени, чего доброго, под самым брюхом окажутся. Иди, сын мой, иди!

Король устремил на шута гневный взгляд.

– Нечего сказать, очень мило с твоей стороны, – заметил Шико, – портить себе кровь из-за таких людей. Они смеются, пируют и поносят твои законы. Ответь на все это, как подобает философу: они смеются – будем и мы смеяться; они обедают – прикажем подать нам что-нибудь повкуснее и погорячее; они поносят паши законы – ляжем-ка после обеда спать.

Король не мог удержаться от улыбки.

– Ты можешь считать себя настоящим мудрецом, – сказал Шико. – Во Франции были волосатые короли, один смелый король, один великий король, были короли ленивые: я уверен, что тебя нарекут Генрихом Терпеливым… Ах! Сын мой, терпение такая прекрасная добродетель.., за неимением других!

– Меня предали! – сказал король. – Предали! Эти люди не имеют понятия о том, как должны поступать настоящие дворяне.

– Вот оно что? Ты тревожишься о своих друзьях, – воскликнул Шико, подталкивая короля к залу, где им уже накрыли на стол, – ты их оплакиваешь, словно мертвых, а когда тебе говорят, что они не умерли, все равно продолжаешь плакать и жаловаться… Вечно ты ноешь, Генрих.

– Вы меня раздражаете, господин Шико.

– Послушай, неужели ты предпочел бы, чтобы каждый из них получил по семь-восемь хороших ударов рапирой в живот? Будь же последовательным!

– Я предпочел бы иметь друзей, на которых можно положиться, – сказал Генрих мрачно.

– О! Клянусь святым чревом! – ответил Шико. – Полагайся на меня, я здесь, сын мой, но только корми меня. Я хочу фазана и.., трюфелей, – добавил он, протягивая свою тарелку.

Генрих и его единственный друг улеглись спать рано. Король вздыхал, потому что сердце его было опустошено. Шико пыхтел, потому что желудок его был переполнен.

Назавтра к малому утреннему туалету короля явились господа де Келюс, де Шомберг, де Можирон и д’Энернон. Лакей, как обычно, впустил их в опочивальню Генриха.

Шико еще спал, король всю ночь не сомкнул глаз. Взбешенный, он вскочил с постели и, срывая с себя благоухающие повязки; которыми были покрыты его лицо и руки, закричал:

– Вон отсюда! Вон!

Пораженный лакей пояснил молодым людям, что король отпускает их. Они переглянулись, пораженные на менее его.

– Но, государь, – пролепетал Келюс, – мы хотели сказать вашему величеству…

– Что вы уже протрезвели, – завопил Генрих, – не так ли?

Шико открыл один глаз.

– Простите, государь, – с достоинством возразил Келюс, – ваше величество ошибаетесь…

– С чего бы это? Я же не пил анжуйского вина!

– А! Понятно, попятно!.. – сказал Келюс с улыбкой. – Хорошо. В таком случае…

– Что в таком случае?

– Соблаговолите остаться с нами наедине, ваше величество, и мы объяснимся.

– Ненавижу пьяниц и изменников!

– Государь! – вскричали хором трое остальных.

– Терпение, господа, – остановил их Келюс. – Его величество плохо выспался, ему снились скверные сны.

Одно слово, и настроение нашего высокочтимого государя исправится.

Эта дерзкая попытка подданного оправдать своего короля произвела впечатление на Генриха. Он понял: если у человека хватает смелости произнести подобные слова, значит, он не мог совершить ничего бесчестного.

– Говорите, – сказал он, – да покороче.

– Можно и покороче, государь, но это будет трудно.

– Конечно.., чтобы ответить на некоторые обвинения, приходится крутиться вокруг да около.

– Нет, государь, мы пойдем прямо, – возразил Келюс в бросил взгляд на Шико и лакея, словно повторяя Генриху свою просьбу о частной аудиенции.

Король подал знак: лакей вышел. Шико открыл второй глаз и сказал:

– Не обращайте на меня внимания, я сплю, как сурок.

И, снова закрыв глаза, он принялся храпеть во всю силу своих легких.

Глава 45.
В КОТОРОЙ ШИКО ПРОСЫПАЕТСЯ

Увидев, что Шико спит столь добросовестно, все перестали обращать на него внимание.

К тому же давно уже вошло в привычку относиться к Шико, как к предмету меблировки королевской опочивальни.

– Вашему величеству, – сказал Келюс, склоняясь в поклоне, – известна лишь половина того, что произошло, и, беру на себя смелость заявить, наименее интересная половина. Совершенно верно, и никто из пас не намерен этого отрицать, совершенно верно, что все мы обедали у господина де Бюсси, и должен заметить, в похвалу его повару, что мы знатно пообедали.

– Там особенно одно вино было, – заметил Шомберг, – австрийское или венгерское, мне оно показалось просто восхитительным.

– О! Мерзкий немец, – прервал король, – он падок на вино, я это всегда подозревал.

– А я в этом был уверен, – подал голос Шико, – я раз двадцать видел его пьяным.

Шомберг оглянулся на шута.

– Не обращай внимания, сын мой, – сказал гасконец, – во сне я всегда разговариваю; можешь спросить у короля.

Шомберг снова повернулся к Генриху.

– По чести, государь, – сказал он, – я не скрываю ни моих привязанностей, ни моих неприязней. Хорошее вино – ото хорошо.

– Не будем называть хорошим то, что заставляет нас забыть о своем господине, – сдержанно заметил король.

Шомберг собирался уже ответить, не желая, очевидно, так быстро оставлять столь прекрасную тему, но Келюс сделал ему знак.

– Ты прав, – спохватился Шомберг, – говори дальше.

– Итак, государь, – продолжал Келюс, – во время обеда, и особенно перед ним, мы вели очень важный и любопытный разговор, затрагивающий, в частности, интересы вашего величества.

– Вступление у вас весьма длинное, – сказал Генрих, – это скверный признак.

– Клянусь святым чревом! Ну и болтлив этот Валуа! – воскликнул Шико.

– О! О! Мэтр гасконец, – сказал высокомерно Генрих, – если вы не спите, ступайте вон.

– Клянусь богом, – сказал Шико, – если я и не сплю, так только потому, что ты мне мешаешь спать: твой язык трещит, как трещотки на святую пятницу.

Келюс, видя, что в этом королевском покое невозможно говорить серьезно ни о чем, даже о самом серьезном, такими легкомысленными все привыкли здесь быть, вздохнул, пожал плечами и, раздосадованный, умолк.

– Государь, – сказал, переминаясь с ноги на ногу, д’Эпернон, – а ведь речь идет об очень важном деле.

– О важном деле? – переспросил Генрих.

– Конечно, если, разумеется, жизнь восьми доблестных дворян кажется вашему величеству достойной того, чтобы заняться ею, – заметил Келюс.

– Что ты хочешь этим сказать? – воскликнул король.

– Что я жду, чтобы король соблаговолил выслушать меня.

– Я слушаю, сын мой, я слушаю, – сказал Генрих, кладя руку на плечо Келюса.

– Я уже говорил вам, государь, что мы вели серьезный разговор, и вот итог нашей беседы: королевская власть ослабла, она под угрозой.

– Кажется, все только и делают, что плетут заговоры против нее, – вскричал Генрих.

– Она похожа, – продолжал Келюс, – на тех странных богов, которые, подобно богам Тиберия и Калигулы, старели, по не умирали, а все шли и шли в свое бессмертие дорогой смертельных немощей. Эти боги могли избавиться от своей непрерывно возрастающей дряхлости, вернуть свою молодость, возродиться лишь в том случае, если какой-нибудь самоотверженный фанатик приносил себя им в жертву. Тогда, обновленные влившейся в них молодой, горячей, здоровой кровью, они начинали жить заново и снова становились сильными и могущественными. Ваша королевская власть, государь, напоминает этих богов, она может сохранить себе жизнеспособность только ценой жертвоприношений.

– Золотые слова, – сказал Шико. – Келюс, сын мой, ступай проповедовать на улицах Парижа, и ставлю тельца против яйца, что ты затмишь Линсестра, Кайе, Коттона и даже эту бочку красноречия, которую именуют Горанфло.

Генрих молчал. Было заметно, что в настроении его происходит глубокая перемена: сначала он бросал на миньонов высокомерные взгляды, потом, постепенно осознав их правоту, он снова стал задумчивым, мрачным, обеспокоенным.

– Продолжайте, – сказал он, – вы же видите, что я вас слушаю, Келюс.

– Государь, – продолжал тот, – вы великий король, во кругозор ваш стал ограниченным. Дворянство воздвигло перед вами преграды, по ту сторону которых ваш взгляд уже ничего не видит, разве что другие, все растущие преграды, которые, в свою очередь, возводит перед вами народ. Государь, вы человек храбрый, скажите, что делают на войне, когда один батальон встает, как грозная стена, в тридцати шагах перед другим батальоном? Трусы оглядываются назад и, видя свободное пространство, бегут, смельчаки нагибают головы и устремляются вперед.

– Что ж, пусть будет так. Вперед! – вскричал король. – Клянусь смертью Спасителя! Разве я не первый дворянин в моем королевстве? Известны ли вам, спрашиваю я, более славные битвы, чем битвы моей юности? И знает ли столетие, которое уже приближается к концу, слова более громкие, чем Жарнак и Монкоптур? Итак, вперед, господа, и я пойду первым, это мой обычай. Бой будет жарким, как я полагаю.

– Да, государь, бесспорно, – воскликнули молодые люди, воодушевленные воинственной речью короля. – Вперед!

Шико принял сидячее положение.

– Тише, вы, там, – сказал он, – предоставьте оратору возможность продолжать. Давай, Келюс, давай, сын мой. Ты уже сказал много верных и хороших слов, но далеко не все, что можешь; продолжай, мой друг, продолжай.

– Да, Шико, ты прав, как это частенько с тобой случается. Я продолжу и скажу его величеству, что для королевской власти наступила минута, когда ей необходимо принять одну из тех жертв, о коих мы только что говорили. Против всех преград, которые невидимой стеной окружают ваше величество, выступят четверо, уверенные, что вы их поддержите, государь, а потомки прославят.

– О чем ты говоришь, Келюс? – спросил король, и глаза его зажглись радостью, умеряемой тревогой. – Кто эти четверо?

– Я и эти господа, – сказал Келюс с чувством гордости, которое возвышает любого человека, рискующего жизнью ради идеи или страсти. – Я и эти господа, мы приносим себя в жертву, государь.

– В жертву чему?

– Вашему спасению.

– От кого?

– От ваших врагов.

– Все это лишь раздоры между молодыми людьми, – воскликнул Генрих.

– О! Это общераспространенное заблуждение, государь. Привязанность вашего величества к нам столь великодушна, что позволяет вам прятать ее под этим изношенным плащом. Но мы ее узнали. Говорите как король, государь, а не как буржуа с улицы Сен-Дени. Не притворяйтесь, будто вы верите, что Можирон ненавидит Антрагэ, что Шомбергу мешает Ливаро, что д’Эпернон завидует Бюсси, а Келюс сердит на Рибейрака. Нет, все они молоды, прекрасны и добры. Друзья и враги, все они могли бы любить друг друга, как братья. Нет, не соперничество людей с людьми вкладывает нам в руки шпаги, а вражда Франции с Анжу, вражда между правом народным и правом божественным. Мы выступаем как поборники королевской власти на то ристалище, куда выходят поборники Лиги, и говорим вам: «Благословите нас, сеньор, одарите улыбкой тех, кто идет за вас на смерть. Ваше благословение, быть может, приведет их к победе, ваша улыбка облегчит им смерть».

Задыхаясь от слез, Генрих распахнул объятия Келюсу и его друзьям.

Он прижал их всех к своему сердцу. Эта сцена не была зрелищем, лишенным интереса, картиной, не оставляющей впечатления: мужество вступало здесь в единение, с глубокой нежностью, и все это было освящено самоотречением…

Из глубины алькова глядел, подперев рукой щеку, Шико, Шико серьезный, опечаленный, и его лицо, обычно холодно-безразличное или искаженное саркастическим смехом, сейчас было не менее благородным и не менее красноречивым, чем лица остальных.

– Ах! Мои храбрецы, – сказал наконец король, – это прекрасный, самоотверженный поступок, это благородное дело, и сегодня я горжусь не тем, что царствую во Франции, а тем, что я ваш друг. Но я лучше кого бы то ни было знаю, в чем мои интересы, и поэтому не приму жертвы, которая, суля столь много в случае вашей победы, отдаст меня, если вы потерпите поражение, в руки моих врагов. Чтобы вести войну с Анжу, хватит и Франции, поверьте мне. Я знаю моего брата, Гизов и Лигу, в своей жизни я усмирял и не таких норовистых и горячих коней.

– Но, государь, – воскликнул Можирон, – солдаты так не рассуждают. Они не могут считаться с возможностью неудачи в делах такого рода – делах чести, делах совести, когда человек действует, повинуясь внутреннему убеждению и не задумываясь о том, как его действия будут выглядеть перед судом разума.

– Прошу прощения, Можирон, – ответил король, – солдат может действовать вслепую, но полководец – размышляет.

– Так размышляйте, государь, а нам, нам предоставьте действовать, ведь мы всего лишь солдаты, – ответил Шомберг. – К тому же я не знаком с неудачей, мне всегда везет.

– Друг мой, милый друг, – прервал его печально король, – я не могу сказать того же о себе. Правда, тебе всего лишь двадцать лет.

– Государь, – сказал Келюс, – добрые слова вашего величества лишь удвоят наш пыл. В какой день следует нам скрестить шпаги с господами де Бюсси, де Ливаро, д’Антрагэ и де Рибейраком?

– Никогда. Я это вам решительно запрещаю. Никогда, вы слышите?

– Простите нас, государь, простите, пожалуйста, – продолжал Келюс, – вчера перед обедом у нас состоялась встреча, слово дано, и мы не можем взять его обратно.

– Извините, сударь, – ответил Генрих, – король освобождает от клятв и слов, говоря «я хочу» или «я не хочу», ибо король всемогущ. Сообщите этим господам, что я пригрозил обрушить на вас всю силу своего гнева, ежели вы будете с ними драться, и, чтобы у вас не было сомнений в моей решимости, я клянусь отправить вас в изгнание, коли вы…

– Остановитесь, государь… – сказал Келюс, – ибо если вы можете освободить нас от нашего слова, вас от вашего может освободить лишь господь. Поэтому не клянитесь. Если из-за такого дела мы навлекли на себя ваш гнев и этот гнев выразится в нашем изгнании, мы отправимся в изгнание с радостью, ведь, покинув земли вашего величества, мы сможем сдержать свое слово и встретиться с нашими противниками на чужой земле.

– Если эти господа приблизятся к вам даже на расстояние выстрела из аркебузы, – вскричал Генрих, – я прикажу бросить их в Бастилию, всех четверых.

– Государь, – отвечал Келюс, – в тот день, когда ваше величество сделает это, мы отправимся босиком и с веревкой на шее к коменданту Бастилии мэтру Лорапу Тестю, чтобы он заключил нас в темницу вместе с этими дворянами.

– Я прикажу отрубить им головы, клянусь смертью Спасителя! В конце концов я король!

– Если с нашими врагами это случится, государь, мы перережем себе горло у подножия их эшафота.

Генрих долго молчал, потом вскинул свои черные глаза и сказал:

– В добрый час. Вот оно, славное и храброе дворянство!.. Что ж, если господь не благословит дело, которое защищают такие люди!..

– Не безбожничай.., не богохульствуй, – торжественно провозгласил Шико, встав со своей постели и направляясь к королю. – Боже мой! Какие благородные сердца. Ну, сделай же то, чего они хотят; ты слышишь, мой господин? Давай, назначь этим молодым людям день для поединка: займись своим делом, вместо того чтобы поучать всевышнего, в чем состоит его долг.

– Ах, боже мой! Боже мой! – прошептал Генрих.

– Государь, мы молим вас об этом, – сказали четверо молодых людей, склонив голову и опускаясь на колени.

– Хорошо, будь по-вашему. И верно: бог справедлив, он должен даровать вам победу. Впрочем, мы и сами сумеем подготовить ее, разумно и по-христиански. Дорогие друзья, вспомните, что Жарнак всегда обязательно исповедовался и причащался перед поединком. Ла-Шатеньерэ великолепно владел шпагой, но он перед поединком искал забвения в пирах, празднествах, отправлялся к женщинам, какой омерзительный грех! Короче, он искушал бога, который, быть может, улыбался его молодости, красоте, силе в хотел спасти ему жизнь. И вот Жарнак убил его. Послушайте, мы исповедуемся и причастимся. Если бы у меня было время, я послал бы ваши шпаги в Рим, чтобы их благословил святейший… По у нас есть рака святой Женевьевы, она стоит самых лучших реликвий. Попостимся вместе, умертвим свою плоть, отпразднуем великий день святых даров, а на следующее утро…

– О! Государь, спасибо, спасибо, – вскричали молодые люди. – Значит, через восемь дней.

И они бросились в объятия короля, который еще раз прижал их к сердцу и, проливая слезы, удалился в свою молельню.

– Условия нашего поединка уже составлены, – сказал Келюс, – остается только вписать в них день и час. Пиши, Можирон, на этом столе.., и пером короля, пиши:

«В день после праздника святых даров».

– Готово, – сказал Можирон. – Кто будет герольдом и отнесет это письмо?

– Я, если вы пожелаете, – сказал Шико, подходя. – Только хочу дать вам совет, малыши. Его величество говорит о посте, умерщвлении плоти, раке святой Женевьевы… Все это великолепно во исполнение обета – после победы, но я считаю, что до победы вам будет полезнее хорошая еда, доброе вино, восьмичасовой сон в полном одиночестве, в дневное или ночное время. Ничто не сообщает руке такой гибкости и силы, как трехчасовое пребывание за столом, коли не напиваешься допьяна, разумеется. В том же, что касается любви, я, в общем, поддерживаю короля. Слишком уж она разнеживает, и будет лучше, если вы от нее воздержитесь.

– Браво, Шико! – дружно воскликнули молодые люди.

– Прощайте, мои львята, – ответил гасконец, – я отправляюсь во дворец Бюсси.

Он сделал три шага и вернулся назад.

– Кстати, – сказал он, – не покидайте короля в прекрасный день праздника святых даров. Не уезжайте никто за город; оставайтесь в Лувре, как горстка паладинов. Договорились? Да? Тогда я ухожу выполнять ваше поручение.

И Шико, держа в руке письмо, раздвинул циркуль своих длинных ног и исчез.

Глава 46.
ПРАЗДНИК СВЯТЫХ ДАРОВ

В эти восемь дней события назревали, как в безветренною и знойную летнюю пору в небесных глубинах назревает гроза.

Монсоро, снова поднявшийся на ноги после суток лихорадки, стал сам подстерегать похитителя своей чести. Но, не обнаружив никого, он еще крепче, чем прежде, уверовал в лицемерие герцога Анжуйского и его дурные намерения относительно Дианы.

Бюсси не прекратил дневных посещений дома главного ловчего.

Однако предупрежденный Одуэном о постоянных засадах, которые устраивал выздоравливающий граф, он воздерживался от ночных визитов через окно.

Шико делил свое время надвое.

Одну часть он проводил, почти безотлучно, со своим возлюбленным господином, Генрихом Валуа, оберегая его, как мать оберегает ребенка.

Другую часть он уделял своему задушевному другу Горанфло, которого восемь дней назад с большим трудом уговорил возвратиться в келью и сам препроводил в монастырь, где аббат, мессир Жозеф Фулон, оказал королевскому шуту самый теплый прием.

Во время этого первого визита Шико в монастырь было много говорено о благочестии короля, и приор казался выше всякой меры признательным его величеству за честь, которую тот сделает аббатству своим посещением.

Честь эта даже превзошла все первоначальные ожидания: Генрих, по просьбе почтенного аббата, согласился провести в уединении в монастыре целые сутки.

Аббат все еще не мог поверить своему счастью, но Шико утвердил Жозефа Фулона в его надеждах. И поскольку было известно, что король прислушивается к словам шута, Шико настоятельно просили снова наведаться в гости к монахам, и гасконец обещал это сделать.

Что касается Горанфло, то он вырос в глазах монахов на десять локтей.

Ведь именно ему удалось так ловко втереться в полное доверие к Шико. Даже столь тонкий политик, как Макиавелли, не сделал бы это лучше.

Приглашенный наведываться, Шико наведывался и всегда приносил с собой – в карманах, под плащом, в своих широких сапогах – бутылки с самыми редкими и изысканными винами, поэтому брат Горанфло принимал его еще лучше, чем мессир Жозеф Фулон.

Шико запирался на целые часы в келье монаха, разделяя с ним, если говорить в общих чертах, его ученые труды и молитвенные экстазы.

За два дня до праздника святых даров он даже провел в монастыре всю ночь напролет; на следующий день по аббатству пронесся слух, что Горанфло уговорил Шико надеть сутану.

Что до короля, то он в эти дни давал уроки фехтования своим друзьям, изобретая вместе с ними новые удары и стараясь в особенности упражнять д’Эпернона, которому судьба дала такого опасного противника и который ожидал решительного дня с заметным волнением.

Всякий, кто прошел бы ночью, в определенные часы, по улицам, встретил бы в квартале святой Женевьевы странных монахов, описанных уже нами в первых главах и смахивавших больше на рейтаров, чем на чернецов.

И, наконец, мы могли бы добавить, чтобы дополнить картину, которую стали набрасывать, могли бы добавить, повторяем, что дворец Гизов стал одновременно и самым таинственным и самым беспокойным вертепом, какой только можно себе представить. Снаружи он казался совершенно безлюдным, но внутри был густо населен. Каждый вечер в большом зале, после того как все занавеси на окнах были тщательно задернуты, начинались тайные сборища. Этим сборищам предшествовали обеды, на них приглашались только мужчины, и тем не менее обеды возглавляла госпожа де Монпансье.

Мы вынуждены сообщать нашим читателям все эти подробности, извлеченные нами из мемуаров того времени, ибо читатели не найдут их в архивах полиции.

И в самом деле, полиция того беспечного царствования даже и не подозревала, что затевается, хотя заговор, как это можно видеть, был крупным, а достойные горожане, совершавшие свой ночной обход с каской на голове и алебардой в руке, подозревали об этом не больше полиции, не будучи людьми, способными угадывать иные опасности, чем те, которые проистекают от огня, воров, бешеных собак и буйствующих пьяниц.

Время от времени какой-нибудь дозор все же задерживался возле гостиницы «Путеводная звезда» на улице Арбр-Сек, но мэтр Ла Юрьер слыл добрым католиком, и ни у кого не вызывало сомнений, что громкий шум, доносящийся из его заведения, раздается лишь во имя вящей славы божьей.

Вот в какой обстановке город Париж дожил наконец, день за днем, до утра того великого, отмененного конституционным правительством торжества, которое называют праздником святых даров.

В этот знаменательный день погода с утра выдалась великолепная, воздух был напоен ароматом цветов, устилавших улицы.

В этот день, говорим мы, Шико, в течение уже двух недель неизменно укладывавшийся спать в опочивальне короля, разбудил Генриха очень рано. Никто еще не входил в королевские покои.

– Ах, Шико, Шико, – воскликнул Генрих, – будь ты неладен! Я еще не встречал человека, который бы делал все так не вовремя. Ты оторвал меня от самого приятного за всю мою жизнь сна.

– Что же тебе снилось, сын мой? – спросил Шико.

– Мне снилось, что мой дорогой Келюс проткнул Антрагэ насквозь и плавал в крови своего противника. Но вот и утро. Пойдем помолимся господу, чтобы сон мой исполнился. Зови слуг, Шико, зови!

– Да что ты хочешь?

– Мою власяницу и розги.

– А может, ты предпочел бы хороший завтрак? – спросил Шико.

– Язычник, – сказал Генрих, – кто же это слушает мессу праздника святых даров на полный желудок!

– Твоя правда.

– Зови, Шико, зови!

– Терпение, – сказал Шико, – сейчас всего лишь восемь часов, до вечера ты еще успеешь себя нахлестать. Сначала побеседуем. Хочешь побеседовать с твоим другом? Ты не пожалеешь, Валуа, слово Шико.

– Что ж, побеседуем, – сказал Генрих, – но поторапливайся.

– Как мы разделим наш день, сын мой?

– На три части.

– В честь святой троицы, прекрасно. Какие же это части?

– Во-первых, месса в Сен-Кермен-л’Оксеруа.

– Хорошо.

– По возвращении в Лувр легкий завтрак.

– Великолепно!

– Затем шествие кающихся по улицам с остановками в главных монастырях Парижа, начиная с монастыря якобинцев и кончая святой Женевьевой, где я обещал приору прожить в затворничестве до послезавтра в келье у некоего монаха, почти святого, который будет ночью читать молитвы за успех нашего оружия.

– Я его знаю.

– Этого святого?

– Прекрасно знаю.

– Тем лучше. Ты пойдешь со мной, Шико. Мы будем молиться вместе.

– Еще бы! Будь спокоен.

– Тогда одевайся, и пошли.

– Погоди!

– А что?

– Я хочу узнать у тебя еще несколько подробностей.

– А не мог бы ты спросить о них, пока меня будут одевать?

– Я предпочитаю сделать это, пока мы одни.

– Тогда спрашивай, да поскорей: время идет.

– Что будет делать твой двор?

– Он сопровождает меня.

– А твой брат?

– Он пойдет со мной.

– А твоя гвардия?

– Французская, во главе с Крийоном, будет ждать меня в Лувре, а швейцарцы – у ворот аббатства.

– Чудесно! – сказал Шико. – Теперь я все знаю.

– Значит, я могу позвать?

– Зови.

Генрих позвонил в колокольчик.

– Церемония будет замечательной, – продолжал Шико.

– Я надеюсь, бог воздаст мне за нее.

– Это мы увидим завтра. Но ответь мне, Генрих, пока еще никто не пришел, ты больше ничего не хочешь сказать мне?

– Нет. Разве я упустил какую-нибудь подробность церемонии?

– Речь не об этом.

– О чем же тогда?

– Ни о чем.

– Но ты меня спрашиваешь.

– Уже окончательно решено, что ты идешь в аббатство святой Женевьевы?

– Конечно.

– И проведешь там ночь?

– Я это обещал.

– Ну, раз тебе больше нечего сказать мне, сын мой, то я сам тебе скажу, что эта церемония меня не устраивает.

– То есть как?

– Не устраивает. И после того, как мы позавтракаем…

– После того, как мы позавтракаем?

– Я познакомлю тебя с другой диспозицией, которую придумал я.

– Хорошо, согласен.

– Даже если бы ты и не был согласен, это бы не имело никакого значения.

– Что ты хочешь сказать?

– Те! В переднюю уже входит твоя челядь. И в самом деле, лакеи раздвинули портьеры, и появились брадобрей, парфюмер и камердинер его величества. Они завладели королем и стали все вместе совершать над его августейшей особой обряд, описанный в начале этой книги.

Когда туалет его величества был на две трети завершен, объявили о приходе его высочества монсеньера герцога Анжуйского.

Генрих обернулся к брату, приготовив для него свою самую лучшую улыбку.

Герцога сопровождали господа де Монсоро, д’Эпернон и Орильи.

Д’Эпернон и Орильи остались позади.

При виде графа, все еще бледного и с выражением лица еще более устрашающим, чем обычно, Генрих не смог скрыть своего удивления.

Герцог заметил, что король удивлен, главный ловчий – тоже.

– Государь, – сказал герцог, – граф де Монсоро явился засвидетельствовать свое почтение вашему величеству.

– Спасибо, сударь, – сказал Генрих, – тронут вашим визитом, тем более что вы были тяжело ранены, не правда ли?

– Да, государь.

– На охоте, как мне говорили?

– На охоте, государь.

– Но сейчас вы чувствуете себя лучше, не так ли?

– Я поправился.

– Государь, – сказал герцог Анжуйский, – не угодно ли вам, чтобы после того, как мы исповедуемся и причастимся, граф де Монсоро отправился подготовить нам хорошую охоту в лесах Компьени?

– Но, – возразил Генрих, – разве вы не знаете, что завтра…

Он собирался сказать: «…четверо моих друзей дерутся с четырьмя вашими», но вспомнил, что тайна должна быть сохранена, и остановился.

– Я ничего не знаю, государь, – ответил герцог Анжуйский, – и если ваше величество желает сообщить мне…

– Я хотел сказать, – продолжал Генрих, – что поскольку эту ночь мне предстоит провести в молитвах в аббатстве святой Женевьевы, то к завтрему я, возможно, не буду готов. Но пусть господин граф все же отправляется: если завтра охота не состоится, то она состоится послезавтра.

– Вы слышите? – обратился герцог к графу де Монсоро, который ответил с поклоном:

– Да, монсеньер.

Тут вошли Шомберг и Келюс. Король принял их с распростертыми объятиями.

– Еще один день, – сказал Келюс, кланяясь королю.

– – Но, к счастью, всего один, – заметил Шомберг. В это время Монсоро, со своей стороны, говорил герцогу:

– Вы, кажется, добиваетесь моего изгнания, монсеньер?

– Разве долг главного ловчего состоит не в том, чтобы подготавливать охоту для короля? – со смехом спросил герцог.

– Я понимаю, – ответил Монсоро, – я вижу, в чем дело. Сегодня вечером истекает восьмой день отсрочки, которую вы, монсеньер, попросили у меня, и ваше высочество предпочитаете лучше отослать меня в Компьень, чем сдержать свое обещание. Но поостерегитесь, ваше высочество: еще до сегодняшнего вечера я могу одним словом…

Франсуа схватил графа за руку.

– Замолчите, – сказал он, – напротив, я выполняю обещание, которое вы помянули.

– Объяснитесь.

– О вашем отъезде для подготовки охоты станет известно всем. Ведь вы получили официальный приказ.

– Ну и что?

– А вы не уедете и спрячетесь поблизости от вашего дома. И тогда, думая, что вы уехали, появится человек, которого вы желаете знать. Остальное ваше дело. Насколько помню, я ничего больше не обещал.

– А! Если все обстоит так… – сказал Монсоро.

– У вас есть мое слово, – сказал герцог.

– У меня есть больше, чем ваше слово, монсеньер, – у меня есть ваша подпись.

– Да, клянусь смертью Христовой, мне это хорошо известно.

И герцог отошел от Монсоро, чтобы приблизиться к своему брату. Орильи тронул д’Эпернона за руку.

– Все в порядке, – сказал он.

– Как? Что в порядке?

– Господин де Бюсси не будет драться завтра.

– Господин де Бюсси не будет драться завтра?

– Я за это отвечаю.

– Кто же ему помешает?

– Не все ли равно, раз он не будет драться?

– Если это случится, моя милый чародей, вы получите тысячу экю.

– Господа, – сказал Генрих, уже закончивший свой туалет, – в Сен-Жермен-л’Оксеруа.

– А потом в аббатство святой Женевьевы? – спросил герцог.

– Разумеется, – ответил король.

– Рассчитывайте на это, – сказал Шико, застегивая на себе пояс с рапирой.

Генрих вышел в галерею, где его ждал весь двор.

Глава 47.
КОТОРАЯ ДОБАВИТ ЯСНОСТИ ГЛАВЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ

Накануне вечером, когда все было решено и сговорено между Гизами и анжуйцами, господин де Монсоро возвратился в свой дом и встретил там Бюсси.

Тогда, подумав, что этот храбрый дворянин, к которому он по-прежнему относился очень дружески, может, не будучи ни о чем предупрежден, сильно скомпрометировать себя послезавтра, он отвел его в сторону.

– Дорогой граф, – сказал он молодому человеку, – не позволите ли вы мне дать вам один совет?

– Само собой разумеется, – ответил Бюсси. – Прошу вас об этом.

– На вашем месте я уехал бы на завтрашний день из Парижа.

– Мне уехать? А зачем?

– Единственное, что я могу вам сказать: ваше отсутствие, должно быть, спасет вас от крупных неприятностей.

– Крупных неприятностей? – переспросил Бюсси, глядя на графа пронизывающим взглядом. – Каких?

– Разве вы не знаете, что должно произойти завтра?

– Совершенно не знаю.

– По чести?

– Слово дворянина.

– Монсеньер герцог Анжуйский ни во что вас не посвятил?

– Пет. Монсеньер герцог Анжуйский посвящает меня только в те дела, о которых он может говорить во весь голос, и добавлю даже, – говорить почти любому.

– Что ж, я не герцог Анжуйский, я люблю своих друзей не ради себя, а ради них, и я скажу вам, дорогой граф, что на завтра готовятся важные события и что сторонники герцога Анжуйского и Гизов замышляют удар, последствием которого, вполне возможно, будет низложение короля.

Бюсси посмотрел на господина де Монсоро с некоторым недоверием, но лицо графа выражало самую полную искренность, в этом нельзя было усомниться.

– Граф, – ответил Бюсси, – вы знаете, я принадлежу герцогу Анжуйскому, то есть ему принадлежат моя жизнь и моя шпага. Король, непосредственно против которого я никогда не выступал, сердит на меня, он всегда не упускает случая сказать или сделать мне что-нибудь неприятное. И как раз завтра, – Бюсси понизил голос, – я говорю это вам, но вам одному, понимаете? Завтра я буду рисковать своей жизнью, чтобы унизить Генриха Валуа в лице его фаворитов.

– Так, значит, – спросил Монсоро, – вы решили нести все последствия вашей преданности герцогу Анжуйскому?

– Да.

– Вы, должно быть, знаете, к чему это может вас привести?

– Я знаю, где я рассчитываю остановиться. Какие бы ни были у меня основания жаловаться на короля, никогда я не подниму руку на помазанника божьего. Пусть этим занимаются другие, а я, никого не задевая и никому не нанося ударов, буду следовать за господином герцогом Анжуйским, чтобы защитить его в случае опасности.

Монсоро задумался и через некоторое время сказал, положа руку на плечо Бюсси.

– Дорогой граф, герцог Анжуйский лицемер, трус, предатель, человек, способный из ревности или страха пожертвовать самым верным своим слугой, самым преданным другом. Дорогой граф, послушайтесь дружеского совета, покиньте его, отправляйтесь на завтрашний день в ваш венсенский домик, отправляйтесь куда хотите, но не принимайте участия в шествии во время праздника святых даров.

Бюсси внимательно посмотрел на Монсоро.

– Но почему вы сами остаетесь с герцогом Анжуйским?

– Потому, что из-за дел, касающихся моей чести, – ответил граф, – я буду в нем нуждаться еще некоторое время.

– Что ж, и я тоже из-за дел, касающихся моей чести, останусь с герцогом.

Граф Монсоро пожал руку Бюсси, и они расстались.

Мы уже рассказали в предыдущей главе о том, что произошло на следующее утро во время туалета короля.

Монсоро отправился домой, объявил жене, что уезжает в Компьень, и тут же распорядился подготовить ему все для отъезда.

Диана с радостью выслушала это сообщение.

Она знала от мужа о предстоящем поединке менаду Бюсси и д’Эперноном, но из всех миньонов короля д’Эпернон был известен как наименее храбрый и ловкий, поэтому, когда Диана думала об их поединке, к ее страху примешивалось чувство гордости.

Бюсси с самого утра явился к герцогу Анжуйскому и сопровождал его в Лувр, там он все время оставался в галерее.

Выйдя от короля, герцог забрал Бюсси с собой, и королевский кортеж направился в Сен-Жермен-л’Оксеруа.

При виде Бюсси, такого прямого, верного, преданного, герцог почувствовал некоторые угрызения совести, но два обстоятельства подавили в нем добрые побуждения: большая власть, которую забрал над ним Бюсси, как всякий сильный человек над человеком слабым, внушала принцу опасение, как бы Бюсси, находясь возле его трона, не стал настоящим королем; и затем – Бюсси любил госпожу де Монсоро, и любовь эта порождала все муки ревности в сердце Франсуа.

Однако Монсоро, со своей стороны, вызывал у него почти такое же беспокойство, как Бюсси, и принц сказал себе:

«Если Бюсси пойдет со мной и, поддержав меня своей храбростью, поможет мне завоевать победу, тогда какое будет иметь значение для меня – победителя, что скажет или сделает этот Монсоро? Если же Бюсси покинет меня, я ему ничем больше не обязан и тоже его покину».

Вследствие этих двойственных мыслей, предметом которых был Бюсси, принц ни на минуту не спускал глаз с молодого человека.

Он видел, как тот со спокойным, улыбающимся лицом вошел в церковь, любезно пропустив перед собой своего противника д’Эпернона, и встал на колени где-то позади.

Тогда принц сделал ему знак приблизиться. В том положении, в котором он находился, принц, чтобы видеть Бюсси, был вынужден поворачивать назад голову, в то время как, поместив Бюсси слева от себя, ему достаточно было скосить глаза.

С начала мессы прошло почти четверть часа, когда в церковь вошел Реми и опустился на колени возле своего господина. При появлении молодого лекаря герцог вздрогнул: ему было известно, что Бюсси поверял Одуэну все свои тайные мысли.

И действительно, через некоторое время, после того, как они шепотом обменялись несколькими словами, Реми потихоньку передал своему господину записку.

Принц почувствовал, как кровь заледенела у него в жилах: адрес на записке был написан мелким, изящным почерком.

«Это от нее, – сказал себе принц, – она сообщает, что муж уезжает из Парижа».

Бюсси опустил бумажку в свою шляпу, развернул и прочел. Принц больше не видел записки, но зато он видел лицо Бюсси, озаренное светом радости и любви.

– А! Если ты не пойдешь со мной, берегись! – прошептал он.

Бюсси поднес записку к губам и спрятал на груди.

Герцог поглядел вокруг. Будь Монсоро тут, кто знает, возможно, у принца и не стало бы терпения дождаться вечера, чтобы назвать ему имя Бюсси.

Когда месса кончилась, все снова возвратились в Лувр, где их ожидал легкий завтрак – короля в его покоях, а дворян – в галерее.

Швейцарцы уже выстроились возле ворот Лувра, готовые отправиться в путь.

Крийон с французской гвардией стоял во дворе.

Так же, как герцог Анжуйский не терял из виду Бюсси, так и Шико не терял из виду короля.

Когда входили в Лувр, Бюсси подошел к герцогу.

– Простите, монсеньер, – произнес он, отвешивая поклон, – я хотел бы сказать вашему высочеству два слова.

– Это спешно? – спросил герцог.

– Очень, монсеньер.

– А не мог бы ты сказать их мне во время шествия? Мы будем идти рядом.

– Извините, монсеньер, но я остановил ваше высочество как раз, чтобы попросить разрешения не сопровождать вас.

– Почему это? – спросил герцог голосом, в котором звучало плохо скрытое волнение.

– Монсеньер, вашему высочеству известно, что завтра – великий день, ибо он должен покончить с враждой между Анжу и Францией. Я хочу удалиться в мой венсенский домик и весь сегодняшний день провести там в затворничестве.

– Значит, ты не примешь участия в шествии, в котором участвует весь двор, участвует король?

– Нет, монсеньер. Разумеется, с разрешения вашего высочества.

– И ты не присоединишься ко мне даже в монастыре святой Женевьевы?

– Монсеньер, я хочу иметь весь день свободным.

– Но, однако, – сказал герцог, – вдруг в течение дня мне понадобятся мои друзья!..

– Так как они вам понадобятся, монсеньер, лишь для того, чтобы поднять шпагу на своего короля, я с двойным основанием прошу отпустить меня, – ответил Бюсси. – Моя шпага связана моим вызовом д’Эпернону.

Еще накануне Монсоро сказал принцу, что он может рассчитывать на Бюсси. Значит, все переменилось со вчерашнего дня, и перемена эта произошла из-за записки, принесенной Одуэном в церковь.

– Итак, – процедил герцог сквозь зубы, – ты покидаешь своего сеньора и господина, Бюсси?

– Монсеньер, – сказал Бюсси, – у человека, который завтра рискует жизнью в таком жестоком, кровавом, смертельном поединке, каким, ручаюсь вам за это, будет наш поединок, у человека этого нет больше иного господина, чем тот, кому будет предназначена моя последняя исповедь.

– Ты знаешь, что речь идет о троне для меня, и покидаешь меня?

– Монсеньер, я достаточно для вас потрудился и достаточно потружусь еще и завтра, не требуйте от меня большего, чем моя жизнь.

– Хорошо, – сказал глухим голосом герцог, – вы свободны, ступайте, господин де Бюсси.

Бюсси, ничуть не обеспокоенный этой внезапной холодностью, поклонился принцу, спустился по лестнице и, очутившись за стенами Лувра, быстро зашагал к своему дворцу.

Герцог кликнул Орильи.

Орильи появился.

– Ну как, монсеньер? – спросил лютнист.

– Он сам себя приговорил.

– Он не идет с вами?

– Нет.

– Он отправляется на свидание по записке?

– Да.

– Тогда, значит, сегодня вечером?

– Сегодня вечером.

– Господин де Монсоро предупрежден?

– О свидании – да, о том, кого он там увидит, – пока нет.

– Итак, вы решили пожертвовать вашим Бюсси?

– Я решил отомстить, – сказал принц. – Теперь я боюсь только одного.

– Чего же?

– Того, как бы Монсоро не доверился только своей силе и ловкости и как бы Бюсси от него не ускользнул.

– Пусть монсеньер не беспокоится.

– Почему?

– Господин де Бюсси приговорен окончательно?

– Да, клянусь смертью Христовой! Он взялся меня опекать, лишил воли, навязал мне свою, отнял у меня возлюбленную и завладел ею; это не человек, а лев, и я не столько его господин, сколько просто сторож при нем. Да, да, Орильи, он приговорен окончательно, без права на помилование.

– Что ж, в таком случае, как я уже сказал, пусть монсеньер не волнуется: если Бюсси ускользнет от Монсоро, он не спасется от другого.

– А кто этот другой?

– Монсеньер приказывает мне назвать его?

– Да, я тебе приказываю.

– Этот другой – господин д’Эпернон.

– Д’Эпернон! Д’Эпернон, который должен завтра драться с ним?

– Да, монсеньер.

– Расскажи-ка мне все.

Орильи начал было рассказывать, но тут принца позвали. Король уже сидел за столом и удивлялся, что не видит герцога Анжуйского, вернее говоря, Шико обратил его внимание на отсутствие принца, и король потребовал позвать брата.

– Ты расскажешь мне во время шествия, – решил герцог.

И он пошел за лакеем, которого за ним прислали.

А теперь, так как мы, будучи заняты более важным героем, не располагаем временем, чтобы последовать за герцогом и Орильи по улицам Парижа, мы расскажем нашим читателям, что произошло между д’Эперноном и лютнистом.

Ранним утром д’Эпернон явился в Анжуйский дворец и сказал, что хочет поговорить с Орильи.

Он давно уже был знаком с музыкантом.

Последний учил его игре на лютне, и ученик с учителем много раз встречались, чтобы попиликать на виоле пли на скрипке, как это было в моде в те времена, не только в Испании, но и во Франции.

Вследствие этого двух музыкантов связывала нежная, хотя и умеренная этикетом, дружба.

А кроме того, д’Эпернон, хитрый гасконец, использовал способ тихого проникновения, состоявший в том, чтобы подбираться к хозяевам через их слуг, и мало было таких тайн у герцога Анжуйского, о которых миньон не был бы осведомлен своим другом Орильи.

Добавим к этому, что, как ловкий дипломат, он подслуживался одновременно и к королю и к герцогу, переметываясь от одного к другому из страха нажить себе врага в короле будущем и из желания сохранить благоволение короля царствующего.

Целью его последнего визита к Орильи было побеседовать о предстоящем поединке.

Поединок с Бюсси не переставал беспокоить королевского миньона.

В течение всей долгой жизни д’Эпернона храбрость никогда не относилась к главным чертам его характера, а чтобы хладнокровно принять мысль о поединке с Бюсси, надо было обладать более чем храбростью, надо было обладать бесстрашием. Драться с Бюсси означало встать лицом к лицу с верной смертью.

Некоторые осмелились на это, но были повержены в бою на землю, да так с нее и не встали.

Стоило только д’Эпернону заикнуться музыканту о занимавшем его деле, как Орильи, знавший о чайной ненависти своего господина к Бюсси, Орильи, сказали мы, тут же стал поддакивать своему ученику и усиленно жалеть его. Он сообщил, что уже в течение восьми дней господин де Бюсси упражняется в фехтовании, по два часа каждое утро, с горнистом из гвардии, самым коварным клинком, когда-либо известным в Париже, своего рода артистом в деле фехтования, который, будучи путешественником и философом, заимствовал у итальянцев их осторожность и осмотрительность, у испанцев – ловкие, блестящие финты, у немцев – железную хватку пальцев на рукоятке и искусство кон груда-ров, и, наконец, у диких поляков, которых тогда называли сарматами, – их вольты, их прыжки, их внезапные расслабления и бой грудь с грудью. Во время этого длинного перечисления преимуществ противника д’Эпернон сгрыз от страха весь кармин со своих крашеных ногтей.

– Вот как!. Ну, тогда мне конец, – сказал он, смеясь и бледнея разом.

– Еще бы! Черт возьми! – ответил Орильи.

– Но это же бессмысленно, – воскликнул д’Эпернон, – выходить на поединок с человеком, который, вне всяких сомнений, должен вас убить. Все равно что бросать кости с игроком, который уверен, что он каждый раз выбросит дубль-шесть.

– Надо было думать об этом, прежде чем принимать вызов, сударь.

– Чума меня побери! – воскликнул д’Эпернон. – Как-нибудь выпутаюсь. Недаром же я гасконец. Безумец тот, кто добровольно уходит из жизни, и особенно в двадцать пять лет. По крайней мере, так думаю я, клянусь смертью Христовой! И это очень разумно. Постой!

– Я слушаю.

– Ты говоришь, господин де Бюсси уверен, что убьет меня?

– Ни минуты не сомневаюсь.

– Тогда это уж не дуэль, если он уверен; это – убийство.

– Ив самом деле!

– А коли это убийство, то какого черта?

– Ну?

– Закон разрешает предупреждать убийство с помощью…

– С помощью?

– С помощью.., другого убийства.

– Разумеется.

– Раз он хочет меня убить, кто мне мешает убить его раньше?

– О! Бог мой! Никто, разумеется, я об этом уже думал.

– Разве мое рассуждение не ясно?

– Ясно, как белый день.

– И естественно?

– Весьма естественно!

– Но только, вместо того, чтобы варварски убить его собственными руками, как он это хочет сделать со мной, я – мне ненавистна кровь – предоставлю позаботиться об этом кому-нибудь другому.

– Значит, вы наймете сбиров?

– Клянусь честью, да! Как герцог да Гиз и герцог Майеннский – для Сен-Мегрена.

– Это вам обойдется недешево.

– Я дам три тысячи экю.

– Когда ваши сбиры узнают, с кем они должны иметь дело за три тысячи экю, вам не нанять будет больше шести человек.

– А разве этого недостаточно?

– Шесть человек! Да господин де Бюсси убьет четверых, прежде чем сам получит хоть одну царапину. Вспомните-ка стычку на улице Сент-Антуан, когда он ранил Шомберга в бедро, вас – в руку и почти доконал Келюса.

– Я дам шесть тысяч экю, если надо, – сказал д’Эпернон. – Клянусь кровью Христовой! Если уж я берусь за дело, я хочу сделать его хорошо, так, чтобы он не ускользнул.

– У вас есть люди на примете? – спросил Орильи.

– Проклятие! – ответил д’Эпернон. – Кое-кто есть, из тех, кому делать нечего: солдаты в отставке, разные удальцы. В общем-то они стоят венецианских и флорентийских молодцов.

– Прекрасно! Прекрасно! Но будьте осторожны.

– Почему?

– – Если они потерпят неудачу, они вас выдадут, – За меня король.

– Это кое-что, но король не может помешать господину де Бюсси убить вас.

– Справедливо, совершенно справедливо, – сказал задумчиво д’Эпернон.

– Я мог бы подсказать вам другой выход.

– Говори, мой друг, говори.

– Но, может быть, вам не захочется действовать совместно с другим лицом?

– Я не откажусь ни от чего, что может удвоить мои надежды на избавление от этой бешеной собаки, – Так вот, один враг вашего врага ревнует.

– О!

– Ив этот самый час!..

– Ну, ну, в этот час.., кончай же!

– Он расставляет вашему врагу западню.

– Дальше.

– Но у него нет денег. С вашими шестью тысячами экю он может обделать одновременно и ваше и свое дело. Вы ведь не настаиваете, чтобы честь нанесения удара осталась за вами, не правда ли?

– Боже мой, конечно, нет! Я ничего другого и не хочу, как остаться в тени.

– Тогда пошлите к нему ваших людей, не, открываясь им, кто вы. Он их использует.

– Но, если мои люди и не будут знать, кто я, мне все же следует знать, кто этот человек.

– Я покажу его вам сегодня утром, – Где?

– В Лувре – Так он дворянин?

– Да.

– Орильи, шесть тысяч экю поступят в твое распоряжение немедленно.

– Значит, мы договорились?

– Окончательно и бесповоротно.

– Тогда в Лувр!

– В Лувр.

В предыдущей главе мы видели, как Орильи сказал д’Эпернону:

– Все в порядке, завтра господин де Бюсси драться не будет.

Глава 48.
ШЕСТВИЕ

Как только завтрак кончился, король вместе с Шико удалился в свою комнату переодеться в одежды кающегося и через некоторое время вышел оттуда босой, подпоясанный веревкой, в низко надвинутом на лицо капюшоне.

Придворные за это время успели облачиться в такие же наряды.

Погода стояла прекрасная, мостовая была устлана цветами. Говорили, что переносные алтари будут один богаче другого и особенно тот, который монахи монастыря святой Женевьевы устроили в подземном склепе часовни.

Необъятная толпа народу расположилась по обе стороны дороги, ведущей к четырем монастырям, возле которых король должен был сделать остановки, – к монастырям якобинцев, кармелитов, капуцинов и монахов святой Женевьевы.

Шествие открывал клир церкви Сен-Жермен-л’Оксе-руа. Архиепископ Парижа нес святые дары. Между архиепископом и клиром шли, пятясь задом, юноши, размахивавшие кадилами, и молодые девушки, разбрасывавшие лепестки роз.

Затем шел король, босой, как мы уже сказали, в сопровождении своих четырех друзей, тоже босых и тоже облаченных в монашеские рясы.

За ними следовал герцог Анжуйский, но в своем обычном костюме, а за герцогом его анжуйцы вперемежку с высшими сановниками короля, которые шли в свите принца, в порядке, предусмотренном этикетом.

И, наконец, шествие замыкали буржуа и простонародье.

Когда вышли из Лувра, было уже более часа пополудни.

Крийон и французская гвардия хотели было последовать за королем, но он сделал им знак, что это ни к чему, и они остались охранять дворец.

Было около шести часов вечера, когда, после остановки у нескольких переносных алтарей, первые ряды шествия увидели портик старого аббатства с его кружевной резьбой и монахов святой Женевьевы во главе с их приором, выстроившихся на трех ступенях порога для встречи его величества.

Во время перехода к аббатству, от места последней остановки в монастыре капуцинов, герцог Анжуйский, с утра находившийся на ногах, почувствовал себя дурно от усталости и спросил разрешения у короля удалиться в свой дворец. Разрешение это было ему королем даровано.

После чего дворяне герцога отделились от процессии и ушли вместе с ним, как бы желая высокомерно подчеркнуть, что они сопровождали герцога, а не короля.

Но в действительности дело было в том, что трое из них собирались на следующий день драться и не хотели утомлять себя сверх меры.

У порога аббатства король, под тем предлогом, что Келюс, Можирон, Шомберг и д’Эпернон нуждаются в отдыхе не меньше Ливаро, Рибейрака и Антрагэ, король, говорим мы, отпустил и их тоже.

Архиепископ с утра совершал богослужение и так же, как и другие священнослужители, еще ничего не ел и падал от усталости. Король пожалел этих святых мучеников и, дойдя, как мы уже говорили, до входа в аббатство, отослал их всех.

Потом, обернувшись к приору Жозефу Фулону, он сказал гнусавым голосом:

– Вот и я, отец мой. Я пришел сюда как грешник, который ищет покоя в вашем уединении.

Приор поклонился.

Затем, обращаясь к тем, кто выдержал этот тяжелый путь и вместе с ним дошел до аббатства, король сказал:

– Благодарю вас, господа, ступайте с миром.

Каждый отвесил ему низкий поклон, и царственный кающийся, бия себя в грудь, медленно взошел по ступеням в аббатство.

Как только Генрих переступил через порог аббатства, двери за ним закрылись.

Король был столь глубоко погружен в свои размышления, что, казалось, не заметил этого обстоятельства, в котором к тому же ничего странного и не было: ведь свою свиту он отпустил.

– Сначала, – сказал приор королю, – мы проводим ваше величество в склеп. Мы украсили его, как могли лучше во славу короля небесного и земного.

Генрих молча склонил голову в знак согласия и последовал за аббатом.

Но как только король прошел под мрачной аркадой, между двумя неподвижными рядами монахов, как только монахи увидели, что он свернул за угол двора, ведущего к часовне, двадцать капюшонов взлетели вверх, и в полутьме засверкали глаза, горящие радостью и гордым торжеством.

Открывшиеся лица не были ленивыми и робкими физиономиями монахов: густые усы, загорелая кожа свидетельствовали о силе и энергии.

Многие из этих лиц были иссечены шрамами, и рядом с самым гордым лицом, отмеченным самым знаменитым, самым прославленным шрамом, виднелось радостное и возбужденное лицо женщины, облаченной в рясу.

Женщина эта воскликнула, помахивая золотыми ножницами, которые были подвешены на цепочке к ее поясу:

– Ах, братья, наконец-то Валуа у нас в руках!

– По чести, сестра, я думаю так же, как вы, – ответил Меченый.

– Еще нет, еще нет, – прошептал кардинал.

– Почему же?

– Достанет ли у нас городского ополчения, чтобы выдернуть натиск Крийона и его гвардии?

– У нас есть кое-что получше ополчения, – возразил герцог Майеннский, – и поверьте моему слову: ни один мушкет не выстрелит ни с той, ни с другой стороны.

– Погодите, – сказала герцогиня де Монпансье, – что вы хотите этим сказать? По-моему, небольшая потасовка была бы не лишней.

– Ничего не поделаешь, сестра, к сожалению, вы будете лишены этого развлечения. Когда короля схватят, он закричит, но на крики никто не отзовется. А потом мы заставим его, убеждением ли, силой ли, но не открывая ему, кто мы, подписать отречение. Город будет тут же извещен об этом отречении, и оно настроит в пашу пользу горожан и солдат.

– План хорош, теперь он уже не может сорваться, – заметила герцогиня.

– Он немного жесток, – сказал кардинал де Гиз, склоняя голову.

– Король откажется подписать отречение, – добавил Меченый. – Он храбр и предпочтет умереть.

– Тогда пусть умрет! – воскликнули герцог Майеннский и герцогиня.

– Никоим образом, – твердо возразил Меченый, – никоим образом! Я хочу наследовать монарху, который отрекся и которого презирают, но я вовсе не хочу сесть на трон человека, которого убили и поэтому будут жалеть. Кроме того, вы в ваших планах позабыли о монсеньере герцоге Анжуйском: если король будет убит, он потребует корону себе.

– Пусть требует, клянусь смертью Христовой! Пусть требует! – сказал герцог Майеннский. – Наш брат кардинал предусмотрел этот случай. Монсеньер герцог Анжуйский будет замешан в деле низложения своего брата. Монсеньер герцог Анжуйский имел сношения с гугенотами, он недостоин царствовать.

– С гугенотами? Вы в этом уверены?

– Клянусь господом! Ведь ему помог бежать король Наваррский.

– Прекрасно.

– Кроме статьи о потере права на престол, есть еще одна статья в пользу нашего дома, она сделает вас наместником королевства, а от наместничества до королевского трона – один шаг.

– Да, да, – сказал кардинал, – я все это предусмотрел. Но, может случиться, французская гвардия вломится в аббатство, чтобы удостовериться, что отречение действительно произошло и в особенности что оно было добровольным. С Крийоном шутки плохи, он из тех, кто может сказать королю: «Государь, ваша жизнь, конечно, под угрозой, но прежде всего спасем честь».

– Это дело нашего главнокомандующего, – ответил герцог Майеннский, – и он уже принял меры предосторожности. Нас здесь двадцать четыре дворянина, на случай осады. Да я еще приказал раздать оружие сотне монахов. Мы продержимся месяц против целой армии. Не считая того, что, если наших сил будет недостаточно, у нас есть подземный ход, через который мы можем скрыться вместе с нашей добычей.

– А что сейчас делает герцог Анжуйский?

– В минуту опасности он, как обычно, пал духом. Герцог вернулся к себе и ждет там известий от нас, в компании Бюсси и Монсоро.

– Господи боже мой! Ему следовало быть здесь, а не у себя.

– Я думаю, вы ошибаетесь, брат, – сказал кардинал, – народ и дворянство усмотрели бы в этом соединении двух братьев ловушку для всей семьи. Как мы только что говорили, нам надо прежде всего избежать роли узурпаторов. Мы наследуем, вот и все. Оставив герцога Анжуйского на свободе, сохранив независимость королеве-матери, мы добьемся всеобщего благословения и восхищения наших приверженцев, и никто нам слова худого не скажет. В противном же случае нам придется иметь дело с Бюсси и сотней других весьма опасных шпаг.

– Ба! Бюсси завтра дерется с миньонами.

– Клянусь господом! Он их убьет. Достойное дело! А потом он примкнет к нам, – сказал герцог де Гиз. – Что до меня, то я сделаю его командующим армии в Италии, где, без всякого сомнения, разразился война. Этот сеньор де Бюсси человек выдающийся, я к нему отношусь с большим уважением.

– А я, в доказательство того, что уважаю его не меньше вашего, брат, я, как только овдовею, выйду за него замуж, – сказала герцогиня де Монпансье.

– Замуж за него? Сестра! – воскликнул Майенн.

– Почему бы нет? – ответила герцогиня. – Дамы поважнее меня пошли на большее ради него, хотя он и не был командующим армии.

– Ну, ладно, ладно, – сказал Майенн, – об этом потом, а сейчас – за дело!

– Кто возле короля? – спросил герцог де Гиз.

– Приор и брат Горанфло, должно быть, – сказал кардинал. – Надо, чтобы он видел только знакомые лица, иначе мы его вспугнем до времени.

– Да, – сказал герцог Майеннский, – мы будем вкушать плоды заговора, а срывают их пускай другие.

– А что, он уже в келье? – спросила госпожа де Монпансье. Ей не терпелось украсить короля третьей короной, которую она уже так давно ему обещала.

– О! Нет еще. Сначала он посмотрит большой алтарь склепа и поклонится святым мощам.

– А потом?

– Потом приор обратится к нему с прочувствованным словом о бренности мирских благ, после чего брат Горанфло, знаете, тот, который произнес такую пылкую речь во время собрания представителей Лиги?..

– Да. И что же дальше?

– Брат Горанфло попытается добиться от него убеждением того, что нам противно вырывать силой.

– В самом деле, такой путь был бы во сто крат лучше, – произнес задумчиво Меченый.

– Да что там! Генрих суеверен и изнежен, – сказал герцог Майеннский, – я ручаюсь: под угрозой ада он сдастся.

– Я не так убежден в этом, как вы, – сказал герцог де Гиз, – но наши корабли сожжены, назад пути нет. А теперь вот что: после попытки приора, после речей Горанфло, если и тот и другой потерпят неудачу, мы испробуем последнее средство, то есть – запугивание.

– И уж тогда-то я постригу голубчика Валуа, – воскликнула герцогиня, возвращаясь снова и снова к своей излюбленной мысли, В эту минуту под сводами монастыря, омраченными первыми тенями ночи, раздался звонок.

– Король спускается в склеп, – сказал герцог де Гиз. – Давайте-ка, Майенн, зовите ваших друзей, и превратимся снова в монахов.

В одно мгновение гордые лбы, горящие глаза и красноречивые шрамы скрылись под капюшонами. Затем около тридцати или сорока монахов, возглавляемых тремя братьями, направились ко входу в склеп.

Глава 49.
ШИКО ПЕРВЫЙ

Король был погружен в глубокую задумчивость, которая обещала планам господ Гизов легкий успех.

Он посетил склеп вместе со всей братией, приложился к раке и, в завершение церемонии, стал усиленно бить себя кулаками в грудь, бормоча самые мрачные псалмы.

Приор приступил к своим увещаниям, которые король выслушал все с тем же глубоко покаянным видом.

Наконец, по сигналу герцога де Гиза, Жозеф Фулон склонился перед королем и сказал ему:

– Государь, а теперь не угодно ли будет вам сложить вашу земную корону к ногам вечного владыки?

– Пойдемте, – просто ответил король.

И тотчас же все монахи, стоявшие шпалерами по пути короля, двинулись к кельям, в видневшийся слепа главный коридор.

Генрих выглядел очень смягченным. Он по-прежнему бил себя кулаками в грудь, крупные четки, которые он торопливо перебирал, со стуком ударялись о черепа из слоновой кости, подвешенные к его поясу.

Наконец подошли к келье; на пороге ее возвышался Горанфло, раскрасневшийся, с глазами, сверкающими, подобно карбункулам.

– Здесь? – спросил король.

– Здесь, – откликнулся толстый монах.

Королю было от чего заколебаться, потому что в конце коридора виднелась довольно таинственного вида дверь или, вернее, решетка, выходящая на крутой скат, за которой глазу представала лишь кромешная тьма.

.Генрих вошел в келью.

– Hie porlus salutis?[22]– прошептал он взволнованным голосом.

– Да, – ответил Фулон, – спасительная гавань здесь!

– Оставьте нас, – сказал Горанфло с величественным жестом.

Дверь тотчас же затворилась. Шаги монахов смолкли вдали.

Король, заметив скамеечку в глубине кельи, сел и сложил руки на коленях.

– А, вот и ты, Ирод, вот и ты, язычник, вот и ты, Навуходоносор! – сказал, без всякого перехода, Горанфло, упершись в бока своими толстыми руками.

Король, казалось, был удивлен.

– Это вы ко мне обращаетесь, брат мой? – спросил он.

– Ну да, к тебе, а к кому же еще? Сыщется ли такое бранное слово, которое бы не сгодилось для тебя?

– Брат мой! – пробормотал король.

– Ба! Да у тебя тут нет братьев. Давно уже я размышляю над одной проповедью.., ты ее услышишь… Как всякий хороший проповедник, я делю ее на три части. Во-первых, ты – тиран, во-вторых – сатир, и, наконец, ты – низложенный монарх. Вот об этом-то я и буду говорить.

– Низложенный монарх! Брат мой… – возмутился почти скрытый темнотой король.

– Вот именно. Тут тебе не Польша, удрать тебе не удастся…

– Это западня!

– Э! Валуа, знай, что король всего лишь человек, пока он еще человек.

– Это насилие, брат мой!

– Клянусь Спасителем, уж не думаешь ли ты, что мы заперли тебя, чтобы с тобой нянчиться?

– Вы злоупотребляете религией, брат мой.

– А разве религия существует? – воскликнул Горанфло.

– О! – произнес король. – Чтобы святой говорил такие слова!

– Черт побери, я это сказал.

– Вы погубите свою душу.

– А разве можно погубить душу?

– Вы говорите, как безбожник, брат мой.

– Ладно, без глупостей! Ты готов, Валуа?

– Готов к чему?

– К тому, чтобы отречься от короны. Мне поручили предложить тебе это: я предлагаю.

– Но вы совершаете смертный грех.

– Э, – произнес Горанфло с циничной улыбкой, – я имею право отпускать грехи и заранее даю себе отпущение. Ну ладно, отрекайся, брат Валуа.

– От чего?

– От французского трона.

– Лучше смерть.

– Ну, что ж, тогда ты умрешь… Ага! Вот и приор. Он возвращается.., решайся.

– У меня есть гвардия, друзья. Я буду защищаться.

– Возможно, но сначала тебя убьют.

– Дай мне, по крайней мере, подумать минуту.

– Ни минуты, ни секунды.

– Вы слишком усердствуете, брат мой, – сказал приор. И он сделал королю знак рукой, который говорил:

«Государь, ваша просьба удовлетворена». После чего приор снова вышел за дверь. Генрих глубоко задумался.

– Что ж, – сказал он, – принесем эту жертву. Размышления Генриха длились десять минут. В окошечко в дверях кельи постучали.

– Готово, – сказал Горанфло, – он согласен. Из коридора до короля донесся шепот, выражавший радость и удивление.

– Прочтите ему акт, – сказал голос. Звук его заставил короля вздрогнуть и даже бросить взгляд на решетку, которой было заделано дверное окошечко.

Рука какого-то монаха протянула Горанфло через прутья свернутый трубкой пергамент.

Горанфло с большим трудом прочитал этот акт королю; страдания того были так велики, что он закрыл лицо руками.

– А если я откажусь подписать? – воскликнул король плаксивым тоном.

– В таком случае вы себя погубите дважды, – откликнулся голос герцога де Гиза, приглушенный капюшоном. – Считайте, что вы уже мертвы для мира, и не вынуждайте подданных проливать кровь человека, который был их королем.

– Вам не заставить меня, – сказал Генрих.

– Я предвидел это, – шепнул герцог сестре, лоб ее был нахмурен, а в глазах читался страшный замысел.

– Ступайте, брат, – добавил он, обращаясь к Майенну, – пусть все вооружатся и будут готовы?

– К чему? – спросил жалобно король.

– Ко всему, – ответил Жозеф Фулон. Отчаяние короля удвоилось.

– Проклятие! – воскликнул Горанфло. – Я ненавидел тебя, Валуа, но теперь я тебя презираю. Давай подписывай, иначе я убью тебя своими собственными руками.

– Погодите, – сказал король, – погодите, пока я вверю себя воле всевышнего и он ниспошлет мне смирение.

– Он опять собирается думать! – возмутился Горанфло.

– Оставьте его в, покое до полуночи, – сказал кардинал.

– Благодарю, милосердный христианин, – воскликнул исполненный отчаяния король. – Бог воздаст тебе!

– А у него действительно расслабление мозга, – сказал герцог де Гиз. – Мы оказываем Франции услугу, свергая его с трона.

– Все равно, – заметила герцогиня, – какой бы он ни был слабоумный, я буду иметь удовольствие его постричь.

Во время этого диалога Горанфло, скрестив на груди руки, осыпал Генриха самыми грубыми ругательствами и перечислял все его прегрешения.

Внезапно снаружи монастыря раздался глухой шум.

– Тише! – крикнул голос герцога де Гиза. Воцарилась глубочайшая тишина. Вскоре они поняли, что это гудят двери аббатства под чьими-то сильными и равномерными ударами.

Прибежал обратно Майенн со всей быстротой, какую допускала его толщина.

– Братья, – сказал он, – у главного входа отряд вооруженных людей.

– Это за ним, – сказала герцогиня.

– Тем более ему надо поторопиться с подписью, – заметил кардинал.

– Подписывай, Валуа, подписывай! – закричал громовым голосом Горанфло.

– Вы дали мне срок до полуночи, – умоляюще сказал король.

– А ты уже и обрадовался, рассчитываешь на помощь.

– Конечно, у меня еще есть возможность…

– Умереть, если вы сию же минуту не подпишете, – прозвучал повелительный и резкий голос герцогини.

Горанфло схватил короля за руку и протянул ему перо.

Шум снаружи усилился.

– Еще один отряд, – сказал прибежавший монах. – Они окружают паперть и обходят слева.

– Скорей, – нетерпеливо вскричали Майенн и герцогиня.

Король обмакнул перо в чернила.

– Швейцарцы! – явился с сообщением Жозеф Фулон. – Они занимают кладбище справа. Аббатство полностью окружено.

– Ну что ж, мы будем обороняться, – ответил решительно герцог Майеннский. – Ни одна крепость не сдастся на милость победителя, имея такого заложника.

– Подписал! – взвыл Горанфло, вырывая лист из рук Генриха, который, сраженный всем этим, закрыл лицо капюшоном, а поверх него – руками.

– Значит, мы – король, – сказал кардинал герцогу. – Унеси поскорей этот драгоценный пергамент.

Король, в порыве горя, опрокинул маленькую ч единственную лампу, освещавшую эту сцену, но пергамент был уже в руках у герцога де Гиза.

– Что делать? Что делать? – спросил прибежавший со всех ног монах, под рясой которого угадывался самый настоящий дворянин в самом полном вооружении. – Явился Крийон с французской гвардией и вот-вот высадит двери. Прислушайтесь!..

– Именем короля! – донесся мощный голос Крийона.

– Чего там! Нет больше короля, – ответил Горанфло через окно кельи.

– Какой разбойник это сказал? – откликнулся Крийон.

– Я! Я! Я! – выкрикнул из темноты Горанфло с самой вызывающей надменностью.

– Попытайтесь разглядеть этого дурня и всадите ему парочку пуль в брюхо, – приказал Крийон.

А Горанфло, видя, что гвардейцы взяли мушкеты наизготовку, немедленно нырнул обратно в келью и плюхнулся на свой мощный зад посреди нее.

– Ломайте двери, господин Крийон, – приказал среди всеобщей тишины голос, от которого встали дыбом волосы у всех настоящих и мнимых монахов, находившихся в коридоре.

Тот, кому принадлежал этот голос, отделившись от остальных, подошел к ступеням аббатства.

– Повинуюсь, государь, – ответил Крийон и со всего размаха ударил по главной двери топором. От этого удара содрогнулись стены.

– Что вам надо? – спросил дрожащий приор, выглядывая в окно.

– А! Это вы, мессир Фулон, – произнес все тот же высокомерный и спокойный голос. – Верните-ка мне моего шута, он решил заночевать тут у вас в одной из келий. Мне нужен мой Шико. Я скучаю без него в Лувре.

– Зато я очень весело провожу время, сын мой, – ответил Шико, сбрасывая капюшон и расталкивая толпу монахов, отшатнувшихся от него с воплями ужаса.

В это мгновение герцог Гиз, по приказу которого был принесен светильник, прочел с таким трудом добытую и еще не просохшую подпись внизу акта об отречении:

«Шико первый»

– Шико Первый, – воскликнул он, – тысяча проклятий!

– Мы погибли, – сказал кардинал, – бежим!

– Вот тебе, – приговаривал Шико, стегая веревкой, заменявшей ему пояс, полубесчувственного Горанфло. – Вот тебе!

Глава 50.
ПРОЦЕНТЫ И КАПИТАЛ

По мере того, как король говорил, и по мере того, как заговорщики узнавали его, изумление их сменялось страхом. Подпись «Шико I» под отречением превратила страх в ярость.

Шико сбросил рясу с плеч, скрестил руки на груди, в, пока Горанфло улепетывал со всех ног, он, неподвижный и улыбающийся, встретил первый натиск.

Положение его было ужасным.

Разъяренные дворяне надвигались на гасконца, твердо решив отомстить ему за жестокий обман, жертвой которого они стали.

Но вид этого безоружного человека с грудью, прикрытой лишь двумя скрещенными руками, вид этого смеющегося лица, словно подзадоривающего столь грозную силу обрушиться на столь полную слабость, остановил их, быть может, еще более, чем увещания кардинала, который убеждал, что смерть Шико ничего не даст, а, напротив, навлечет на них страшную месть короля, принявшего вместе со своим шутом участие в этой зловещей буффонаде.

В результате кинжалы и рапиры опустились перед Шико, который, может, в порыве самоотречения, – а Шико на это был способен, – может, потому, что он разгадал мысли своих врагов, продолжал смеяться им в лицо.

Тем временем угрозы короля становились все страшнее, а удары крийоновского топора все чаще.

Было очевидно, что дверь не выдержит долго подобного натиска, которому никто даже и не пытался дать отпор.

Поэтому, после короткого совещания, герцог де Гиз отдал приказ об отступлении.

Услышав этот приказ, Шико усмехнулся.

Во время своих ночных затворничеств с Горанфло он изучил подземный ход, узнал, куда он выходит, и указал это место королю. Король поставил там Токено, лейтенанта швейцарской гвардии.

Было совершенно ясно, что лигисты один за другим попадут прямо в пасть к волку.

Кардинал, вместе с двумя десятками дворян, скрылся первым.

Затем Шико увидел, как в подземном ходе исчез герцог де Гиз, примерно с таким же числом монахов, а потом – Майенн: благодаря своей толщине и огромному животу он был лишен возможности бегать, и на его долю выпало прикрывать отступление.

Когда этот последний, то есть герцог Майеннский, на глазах у Шико волочил свое грузное туловище мимо кельи Горанфло, гасконец уже не улыбался – он покатывался со смеху.

В течение десяти минут Шико тщетно напрягал слух, ожидая услышать, что лигисты бегут по подземному ходу обратно. Но, к его величайшему удивлению, шум их шагов, вместо того чтобы приближаться к нему, все более и более удалялся.

Внезапно Шико осенила мысль, от которой он перестал смеяться и заскрежетал зубами.

Время идет, лигисты не возвращаются. Не заметили ли они, что выход из подземного хода охраняется, и не ушли ли через какой-нибудь другой выход?

Шико уже бросился было вон из кельи, но тут дорогу ему преградила какая-то бесформенная масса. Она ползала в йогах у Шико и рвала на себе волосы.

– Ах, я несчастный! – вопил Горанфло. – О! Мой добрый сеньор Шико, простите меня! Простите меня!

Почему Горанфло возвратился, возвратился один из всех, ведь он убежал первым и должен был бы находиться уже далеко отсюда?

Вот вопрос, который, вполне естественно, пришел в голову Шико.

– О! Мой добрый господин Шико, дорогой мой сеньор! – продолжал стенать Горанфло. – Простите вашего недостойного друга, он сожалеет о случившемся и приносит публичное покаяние у ваших ног.

– Однако, – спросил Шико, – почему ты не удрал с остальными, болван?

– Потому, что я не мог пройти там, где проходят остальные, мой добрый сеньор: господь бог во гневе своем покарал меня тучностью. О, несчастный живот! О, презренное брюхо! – кричал монах, хлопая кулаками по той части тела, к которой он взывал. – Ах, почему я не худой, как вы, господин Шико?! Как это прекрасно – быть худым! Какие они счастливцы, худые люди!

Шико ничего решительно не понимал в сетованиях монаха.

– Но, значит, другие где-то проходят? – вскричал он громовым голосом. – Значит, другие убегают?

– Клянусь господом! – ответил монах. – А что же им еще остается делать, петли дожидаться, что ли? О, проклятое брюхо!

– Тише! – крикнул Шико. – Отвечайте мне. Горанфло поднялся на ноги.

– Спрашивайте, господин Шико, – сказал он, – вы имеете на это полное право.

– Как убегают остальные?

– Во всю прыть.

– Понимаю, но каким путем?

– Через отдушину.

– Смерть Христова! Через какую еще отдушину?

– Через отдушину кладбищенского склепа.

– Это тот путь, который ты называешь подземным ходом? Отвечай, скорее!

– Нет, дорогой господин Шико. Выход из подземного хода охраняется снаружи. Когда великий кардинал де Гиз открыл дверь, он услышал, как какой-то швейцарец сказал: «Mich durstet», что значит, как мне кажется:

«Я хочу пить».

– Клянусь святым чревом! – воскликнул Шико. – Я и сам знаю, что это значит. Итак, беглецы отправились другой дорогой?

– Да, дорогой господин Шико, они спасаются через кладбищенский склеп.

– Который выходит?

– С одной стороны в подземный склеп часовни, с другой – под ворота Сен-Жак.

– Ты лжешь.

– Я, дорогой сеньор?

– Если бы они спасались через склеп, ведущий в подземелье часовни, они бы снова прошли перед твоей кельей, и я бы их увидел.

– То-то и оно, дорогой господин Шико, что у них не было времени делать такой большой крюк, и они пролезли через отдушину.

– Какую отдушину?

– Через отдушину, которая выходит в сад и служит для освещения прохода.

– Ну, а ты, значит?..

– Ну, а я, я слишком толст…

– И?

– Я не мог протиснуться, и меня вытянули обратно за ноги, потому что я преграждал путь другим…

– Но, – воскликнул Шико, лицо которого внезапно озарилось непонятным ликованием, – если ты не мог протиснуться…

– Не мог, хотя и очень старался. Посмотрите на мои плечи, на мою грудь.

– Значит, тот, кто еще толще тебя…

– Кто «тот»?

– О господь мой, – сказал Шико, – коли ты пособишь мне в этом деле, я обещаю поставить тебе отличнейшую свечу. Значит, он тоже не сможет протиснуться?

– Господин Шико…

– Поднимайся же, долгополый!

Монах встал так быстро, как только смог.

– Хорошо! Теперь веди меня к отдушине.

– Куда вам будет угодно, дорогой мой сеньор.

– Иди вперед, несчастный, иди!

Горанфло побежал рысцой со всей доступной ему скоростью, время от времени воздевая к небу руки и сохраняя взятый им аллюр благодаря ударам веревки, которыми подгонял его Шико.

Они пробежали по коридору и выбежали в сад.

– Сюда, – сказал Горанфло, – сюда.

– Беги и молчи, болван.

Горанфло сделал последнее усилие и добежал до густой чащи, откуда слышалось что-то вроде жалобных стонов.

– Там, – сказал он, – там.

И в полном изнеможении шлепнулся задом на траву.

Шико сделал три шага вперед и увидел нечто шевелившееся возле самой земли.

Рядом с этим «нечто», напоминавшим заднюю часть тела того существа, которое Диоген называл двуногим петухом без перьев, валялись шпага и ряса.

Из всего явствовало, что персона, находившаяся в столь неудобном положении, последовательно освобождалась от всех предметов, которые могли увеличить ее толщину, и в данный момент, разоруженная и не облаченная более в рясу, была приведена к своему простейшему состоянию.

И тем не менее все потуги этой персоны исчезнуть полностью были безрезультатны, как в свое время потуги Горанфло.

– Смерть Христова! Святое чрево! Кровь Христова! – восклицал беглец полузадушенным голосом. – Я предпочел бы прорваться через всю гвардию. Ах! Не тяните так сильно, друзья мои, я проскользну потихонечку. Я чувствую, что продвигаюсь: не быстро, но продвигаюсь.

– Клянусь святым чревом! Это герцог Майеннский! – прошептал Шико в экстазе, – Боже, добрый мой боже, ты заработал спою свечу.

– Недаром же меня прозвали Геркулесом, – продолжал глухой голос, – я приподниму этот камень. Раз!

И герцог сделал такое могучее усилие, что камень действительно дрогнул.

– Погоди, – сказал тихонько Шико, – погоди. И он затопал ногами, изображая бегущего.

– Они подходят, – сказали несколько голосов в подземелье.

– А! – воскликнул Шико, делая вид, что он только что подбежал, весь запыхавшийся. – А! Это ты, презренный монах?

– Молчите, монсеньер, – зашептали голоса. – Он принимает вас за Горанфло.

– А! Так это ты, толстая туша, pondus immobile[23], получай! А! Так это ты, indigesta moles[24], получай!

И при каждом восклицании Шико, достигнувший наконец столь горячо желанной возможности отомстить за себя, со всего размаху стегал по торчащим перед ним мясистым ягодицам той самой веревкой, которой он незадолго перед тем бичевал Горанфло.

– Тише, – продолжали шептать голоса, – он принимает вас за монаха.

И герцог Майеннский на самом деле издавал только приглушенные стоны, изо всех сил пытаясь приподнять камень.

– А, заговорщик, – продолжал Шико, – недостойный монах, получай! Вот тебе за пьянство! Вот тебе за лень, получай! Вот тебе за гнев, получай! Вот тебе за любострастие, получай! Вот тебе за чревоугодие! Жаль, что смертных грехов всего лишь семь. Вот! Вот! Вот! Это тебе за остальные твои грехи.

– Господин Шико, – молил Горанфло, обливаясь потом, – господин Шико, пожалейте меня.

– А, предатель! – продолжал Шико, не прекращая порки. – На! Вот тебе за измену.

– Пощадите, – лепетал Горанфло, которому казалось, что он чувствует на своем теле все удары, падающие на герцога Майеннского, – пощадите, миленький господин Шико!

Но Шико не останавливался, а лишь учащал удары, все больше опьяняясь местью.

Несмотря на свое самообладание, Майенн не мог сдержать стонов.

– А! – продолжал Шико. – Почему не было угодно богу подставить мне вместо твоего непристойного зада, вместо этого грубого куска мяса, всемогущие и сиятельнейшие ягодицы герцога Майеннского, которому я задолжал тьму палочных ударов. Уже семь лет, как на них нарастают проценты. Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!

Горанфло испустил вздох и упал наземь.

– Шико! – возопил герцог Майеннский.

– Да, я самый, да, Шико, недостойный слуга его величества, Шико – слабая рука, который хотел бы для такого случая иметь сто рук, как Бриарей.

И Шико, все больше и больше входя в раж, стал отпускать удары с такой яростью, что его подопечный, обезумев от боли, собрал все силы, приподнял камень и с ободранными боками и окровавленным задом свалился на руки своих друзей.

Последний удар Шико пришелся по пустоте.

Тогда Шико оглянулся: настоящий Горанфло лежал в глубоком обмороке, если не от боли, то, во всяком случае, от страха.

Глава 51.
О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО ВБЛИЗИ БАСТИЛИИ В ТО ВРЕМЯ, КАК ШИКО ПЛАТИЛ СВОИ ДОЛГИ В АББАТСТВЕ СВЯТОЙ ЖЕНЕВЬЕВЫ

Было одиннадцать часов ночи. Герцог Анжуйский в своем кабинете, куда он удалился, почувствовав себя нехорошо на улице Сен-Жак, с нетерпением ждал гонца от герцога де Гиза с известием об отречении короля.

Он шагал взад и вперед, от окна кабинета к двери, а от двери – к окнам передней, и все поглядывал на часы в футляре из позолоченного дерева, которые зловеще отсчитывали секунду за секундой.

Вдруг он услышал, как во дворе лошадь бьет копытом о землю. Герцог решил, что это, вероятно, прибыл желанный гонец, и подбежал к окну. Но конь – его держал под уздцы слуга – еще только ждал своего хозяина.

Хозяин вышел из дворца принца; это был Бюсси. Выполняя свои обязанности капитана гвардии, он, прежде чем отправиться на свидание, приехал сообщить ночной пароль.

Увидев этого красивого, храброго человека, которого он ни в чем не мог упрекнуть, – герцог почувствовал на мгновение угрызения совести, но тут Бюсси подошел к слуге, державшему в руке факел, свет упал на его лицо, и Франсуа прочел на нем столько радости, надежды и счастья, что ревность его вспыхнула с новой силой.

Тем временем Бюсси, не подозревая, что герцог наблюдает за ним и следит за изменениями его лица, Бюсси, уже уладивший все с паролем, отбросил плащ за плечи, вскочил в седло и, пришпорив коня, с большим шумом проскакал под гулким сводом ворот.

Незадолго до того герцог, обеспокоенный отсутствием гонца, подумывал, не послать ли за Бюсси; он не сомневался, что, прежде чем отправиться к Бастилии, Бюсси завернет в свой дворец. Но теперь Франсуа мысленно нарисовал себе, как Бюсси и Диана смеются над его отвергнутой любовью, ставя его, принца, на одну доску с презираемым мужем, и злобные чувства снова взяли в нем верх над добрыми.

Отправляясь на свидание, Бюсси улыбался от счастья. Эта улыбка была для принца оскорблением, и он позволил Бюсси уехать. Если бы у молодого человека был нахмуренный лоб и печаль в глазах, возможно, Франсуа и остановил бы его.

Между тем Бюсси, выехав за ворота Анжуйского дворца, тут же попридержал коня, чтобы не производить слишком большого шума. Прискакав, как и предвидел принц, в свой дворец, он оставил коня на попечение конюха, почтительно внимавшего лекции по ветеринарному искусству, которую читал ему Реми.

– А! – сказал Бюсси, признав молодого лекаря. – Это ты, Реми?

– Да, монсеньер, собственной персоной.

– Еще не спишь?

– Собираюсь лечь через десять минут. Я шел к себе, вернее, к вам. По правде говоря, с тех пор как я расстался со своим раненым, мне кажется, что в сутках сорок восемь часов.

– Может быть, ты скучаешь? – спросил Бюсси.

– Боюсь, что да!

– А любовь?

– Э! Я вам уже не раз говорил: любви я остерегаюсь, обычно она для меня лишь предмет полезных наблюдений.

– Значит, с Гертрудой покончено?

– Бесповоротно.

– Выходит, тебе надоело?

– Быть битым. Именно в колотушках и выражалась любовь моей амазонки, доброй девушки в остальном.

– И твое сердце не вспоминает о ней сегодня?

– Почему сегодня, монсеньер?

– Потому, что я мог бы взять тебя с собой.

– К Бастилии?

– Да.

– Вы туда отправитесь?

– Непременно.

– А Монсоро?

– В Компьени, мой милый, он готовит там охоту для его величества.

– Вы в этом уверены, монсеньер?

– Распоряжение было ему отдано при всех, сегодня утром.

– А!

Реми задумался.

– И, значит? – сказал он немного погодя.

– И, значит, я провел день, вознося благодарения богу за счастье, которое он посылает мне этой ночью, и жажду провести ночь, наслаждаясь этим счастьем.

– Хорошо, Журдэн, мою шпагу! – приказал Реми. Конюх исчез в доме.

– Так ты изменил свое мнение?

– Почему?

– Потому, что ты берешь шпагу.

– Я провожу вас до места по двум соображениям.

– По каким?

– Во-первых, из опасений, как бы у вас не случилось неприятной встречи по дороге. Бюсси улыбнулся.

– Э! Бог мой! Смейтесь, монсеньер. Я прекрасно знаю, что вы не боитесь неприятных встреч и что лекарь Реми не бог весть какая поддержка, но на двух нападают реже, чем на одного. Во-вторых, мне надо дать вам великое множество полезных советов.

– Пошли, дорогой Реми, пошли. Мы будем разговаривать о ней, а после счастья видеть женщину, которую любишь, я не знаю большей радости, чем говорить о и ей.

– Бывают и такие люди, – ответил Реми, – которые радость говорить о ней ставят на первое место.

– Однако, – заметил Бюсси, – мне кажется, погода нынче весьма переменчивая.

– Еще один повод идти с вами: небо то в облаках, то чистое. Что до меня, то я люблю разнообразие. Спасибо, Журдэн, – добавил Реми, обращаясь к конюху, который принес ему рапиру.

Затем, обернувшись к графу, сказал:

– Я в вашем распоряжении, монсеньер. Пойдемте.

Бюсси взял молодого лекаря под руку, и они зашагали к Бастилии.

Реми сказал графу, что должен дать ему тьму полезных советов, и действительно, едва только они тронулись в путь, как лекарь принялся засыпать Бюсси внушительными латинскими цитатами, стремясь убедить его в том, что он делает ошибку, отправляясь этой ночью к Диане, вместо того чтобы спокойно лежать в своей постели, ибо, как правило, человек дерется плохо, если он плохо спал ночью. Затем от ученых сентенций Одуэн перешел к мифам и басням и искусно ввернул, что обычно именно Венера разоружала Марса.

Бюсси улыбался. Реми стоял на своем.

– Видишь ли, Реми, – сказал граф, – когда моя рука держит шпагу, она так с ней срастается, что каждая частица ее плоти становится крепкой и гибкой, как сталь клинка, а клинок, в свою очередь, словно оживает и согревается, уподобляясь живой плоти. С этого мгновения моя шпага – это рука, а моя рука – шпага. И поэтому – понимаешь? – больше не приходится говорить ни о силе, ни о настроении. Клинок никогда не устает.

– Да, но он притупляется.

– Не бойся ничего.

– Ах, дорогой мой сеньор, – продолжал Реми, – речь идет о том, что завтра вам предстоит поединок, подобный поединку Геркулеса с Антеем, Тезея с Минотавром, нечто вроде битвы Тридцати, или битвы Баярда. Нечто гомерическое, гигантское, невероятное. Речь идет о том, чтобы в будущем поединок Бюсси называли образцом поединка. И я не хочу, знаете ли, не хочу только одного: чтобы вас продырявили.

– – Будь спокоен, мой славный Реми, ты увидишь чудеса. Нынче утром я дал по шпаге четырем лихим драчунам, и в точении восьми минут ни одному из этих четырех не удалось даже задеть меня, а я превратил их камзолы в лохмотья. Я прыгал, как тигр.

– Не сомневаюсь в этом, господин мой, но будут ли ваши колени завтра такими же, какими они были сегодня утром?

Тут между Бюсси и его хирургом завязался разговор по-латыни, который то и дело прерывался взрывами смеха.

Так они дошли до конца большой улицы Сент-Антуан.

– Прощай, – сказал Бюсси, – мы на месте.

– Может, мне подождать вас? – предложил Реми.

– Зачем?

– Затем, чтобы быть уверенным, что вы возвратитесь через два часа и хорошенько поспите перед поединком, пять или шесть часов по меньшей мере.

– А если я дам тебе слово?

– О! Этого будет достаточно. Слово Бюсси, чума меня побери! Хотел бы я знать, как в нем можно усомниться!

– Что ж, ты его имеешь. Через два часа, Реми, я вернусь домой.

– Договорились. Прощайте, монсеньер.

– Прощай, Реми.

Молодые люди расстались, но Реми задержался на улице еще немного.

Он увидел, как Бюсси приблизился к дому и, поскольку отсутствие Монсоро обеспечивало полную безопасность, вошел через дверь, которую открыла Гертруда, а не через окно.

Только после этого Реми, с философским спокойствием, пустился по безлюдным улицам в обратный путь к дворцу Бюсси.

Пройдя через площадь Бодуайе, он заметил, что навстречу ему идут пятеро мужчин, закутанных в плащи и под этими плащами, по всей видимости, хорошо вооруженных.

Пятеро в такой час – это было необычно. Реми отступил за угол дома.

Не дойдя десяти шагов до него, мужчины остановились и, обменявшись сердечным «доброй ночи», разошлись. Четверо отправились в разные стороны, а пятый продолжал стоять, погрузившись в размышления.

В этот миг из-за облака выглянула луна и осветила лицо этого ночного гуляки.

– Господин де Сен-Люк? – воскликнул Реми. Услышав свое имя, Сен-Люк поднял голову и увидел направляющееся к нему человека.

– Реми! – вскричал он, в свою очередь.

– Реми собственной персоной, и я счастлив, что могу не добавлять: «к вашим услугам», ибо, как мне кажется, вы чувствуете себя прекрасно. Не будет ли нескромностью с моей стороны, если я поинтересуюсь, что ваша милость делает в этот час столь далеко от Лувра?

– По правде сказать, милейший, я изучаю по приказанию короля настроение города. Король сказал мне:

«Сен-Люк, прогуляйся по улицам Парижа, и если ты случайно услышишь, что кто-нибудь говорит, что я отрекся от престола, смело отвечай, что это неправда».

– А кто-нибудь говорил об этом?

– Никто, ни словечка. И вот, так как скоро полночь, все спокойно и я не встретил никого, кроме господина де Монсоро, я отпустил своих друзей и собирался уже вернуться, тут ты и увидел меня.

– Как вы сказали? Господина де Монсоро?

– Да.

– Вы встретили господина де Монсоро?

– С отрядом вооруженных людей; их было не меньше десяти или двенадцати.

– Господина де Монсоро? Не может быть!

– Почему не может быть?

– Потому, что сейчас он должен находиться в Компьени.

– Он должен, но его там нет.

– Но приказ короля?

– Ба! Кто же повинуется королю?

– Вы встретили господина де Монсоро с десятью или двенадцатью людьми?

– Совершенно точно.

– Он вас узнал?

– Я полагаю, да.

– Вас было только пятеро?

– Четверо моих друзей и я. Никого больше.

– И он на вас не напал?

– Напротив, он уклонился от встречи со мной, это-то пеня и удивляет. Узнав его, я уже приготовился было к страшному сражению.

– А куда он шел?

– В сторону улицы Тиксерандери.

– А! Боже мой! – вырвалось у Реми.

– В чем дело? – спросил Сен-Люк, обеспокоенный тоном молодого лекаря.

– Господин де Сен-Люк, сомнения нет, должно случиться большое несчастье.

– Большое несчастье? С кем?

– С господином де Бюсси.

– С Бюсси! Смерть Христова! Говорите, Реми, вы же знаете, я из его друзей.

– Какой ужас! Господин де Бюсси думал, что граф в Компьени.

– Ну и что?

– Он счел возможным воспользоваться его отсутствием.

– Значит, сейчас он?..

– У госпожи Дианы.

– А, – протянул Сен-Люк, – дело плохо.

– Да. Понимаете, – сказал Реми, – у господина де Монсоро, должно быть, появились подозрения, или ему их внушили, и он сделал вид, что уезжает, для того лишь, чтобы неожиданно нагрянуть.

– Постойте! – сказал Сен-Люк, хлопнув себя по лбу.

– Вы кого-нибудь подозреваете? – спросил Реми.

– Здесь замешан герцог Анжуйский.

– Но ведь сегодня утром герцог Анжуйский сам устроил господину де Монсоро этот отъезд!

– Тем более! У вас хорошие легкие, мой славный Реми?

– Как кузнечные мехи, клянусь телом Христовым!

– В таком случае бежим, бежим, не теряя ни минуты. Вы знаете дом?

– Да.

– Тогда бегите впереди.

И молодые люди помчались по улицам со скоростью, которая сделала бы честь оленям, преследуемым охотниками.

– Он намного опередил нас? – спросил на бегу Реми.

– Кто? Монсоро?

– Да.

– На четверть часа примерно, – сказал Сен-Люк, перепрыгивая через кучу камней высотою в пять футов.

– Только бы нам не опоздать, – сказал Реми и вынул из ножен шпагу, чтобы быть готовым ко всему.

Глава 52.
УБИЙСТВО

Диана, совершенно уверенная в отъезде мужа, без всяких опасений приняла Бюсси, спокойного, далекого от каких-либо подозрений.

Никогда еще эта прекрасная юная женщина не излучала такого сияния, никогда еще Бюсси не был таким счастливым. Есть мгновения, – душа или, вернее, инстинкт самосохранения всегда ощущают их значительность, – есть мгновения, когда духовные силы человека сливаются воедино со всем запасом физических возможностей, пробужденных в нем его чувствами. Он сосредоточен на одном и в то же время успевает охватить все. Всеми своими порами впитывает он жизнь, и не догадываясь, что может лишиться ее с минуты на минуту, и не ведая о приближении катастрофы, которая отнимет у него эту жизнь.

Диану страшил завтрашний грозный день, и чем больше она старалась скрыть свое волнение, тем больше волновалась. Поэтому молодая женщина казалась особенно нежной, ибо печаль, проникая в недра всякой любви, придает ей недостававший дотоле аромат поэзии. Подлинно глубокому чувству веселье не свойственно, и глаза искренне любящей женщины чаще всего не сверкают, а затуманены слезами.

Диана начала с того, что остановила пылающего страстью молодого человека. Этой ночью она хотела объяснить ему, что его жизнь – одно с ее жизнью; она хотела обсудить с ним самые верные способы бегства.

Ибо одержать победу было еще недостаточно, одержав победу, надо было бежать от гнева короля, ведь, по всей вероятности, Генрих никогда не простил бы победителю поражения или смерти своих фаворитов.

– И потом, – говорила Диана, обвив рукою шею Бюсси и не сводя глаз с лица любимого, – разве ты не самый храбрый человек во Франции? Зачем тебе считать вопросом чести умножение твоей славы? Ты уже и так настолько превосходишь всех остальных мужчин, что с твоей стороны было бы невеликодушно желать еще большего возвышения. У тебя нет стремления понравиться другим женщинам, потому что ты любишь меня и побоялся бы потерять меня навсегда, не правда ли, Луи? Луи, защищай свою жизнь. Я не говорю тебе: «Подумай о смерти», ибо мне кажется, что нет в мире человека достаточно сильного, достаточно могучего, чтобы убить моего Луи иным путем, кроме измены. Но подумай о ранах: тебя могут ранить, ты это хорошо знаешь, ведь именно ране, полученной в сражении с теми же самыми людьми, обязана я знакомством с тобой.

– Будь спокойна, – смеясь, отвечал Бюсси, – я стану оберегать лицо, я не хочу, чтобы меня изуродовали.

– О! Оберегай себя всего. Пусть твое тело будет для тебя таким же священным, как если бы это было мое тело. Подумай, как бы ты горевал, увидев меня израненной, окровавленной. Так вот, те же муки почувствую и я при виде твоей крови. Будь осторожен, мой безрассудный лев, вот все, о чем я тебя прошу. Поступи, как тот римлянин, историю которого ты мне читал прошлый раз, чтобы меня успокоить. О! Сделай в точности, как он. Предоставь своим трем друзьям сражаться с их противниками, приди на помощь тому из них, кто будет больше в ней нуждаться, но если на тебя нападут двое или трое сразу – беги. Ты вернешься потом, как Гораций, и убьешь их каждого по отдельности.

– Хорошо, моя любимая Диана, – сказал Бюсси.

– О! Ты отвечаешь мне, не вникая в мои слова, Луи. Ты смотришь на меня, но ты меня не слушаешь.

– Да, но зато я вижу тебя, и ты прекрасна!

– Бог мой, да о моей ли красоте сейчас речь! Речь идет о тебе, о твоей жизни, о нашей жизни. Послушай, то, что я собираюсь сказать тебе – ужасно, но я хочу, чтобы ты это знал. Сильнее тебя это не сделает, но осторожнее – да. Так вот: я наберусь смелости и буду смотреть на ваш поединок!

– Ты?

– Я буду присутствовать при нем.

– Как так? Это невозможно, Диана.

– Возможно! Слушай, ты ведь знаешь: в соседней комнате одно окно выходит в маленький сад и наискосок от него виден турнельский загон для скота.

– Да, я помню это окно, оно футах в двадцати над землей, под ним еще железная ограда. Прошлый раз я бросал хлеб на ее острия, а птицы прилетали и расклевывали его.

– Из этого окна – понимаешь, Бюсси? – я тебя увижу. Главное, встань так, чтобы я тебя видела. Ты будешь знать, что я тут, ты даже сам сможешь взглянуть на меня. Ах, нет, я просто безумная, не смотри на меня, ведь твой противник может воспользоваться тем, что ты отвлекся.

– Убить меня! Не правда ли? Пока я буду глядеть на тебя? Если бы я был приговорен, Диана, и мне предложили бы самому выбрать себе смерть, я выбрал бы эту.

– Да, но ты не приговорен, и речь идет не о том, как умереть, а напротив, о том, как остаться в живых.

– Я и останусь в живых, будь спокойна. К тому же, уверяю тебя, у меня хорошая поддержка. Ты не знаешь моих друзей, а я их знаю: Антрагэ владеет шпагой не хуже меня; Рибейрак хладнокровен в бою, в нем кажутся живыми только глаза, которыми он пожирает противника, и рука, которой он наносит ему удары; Ливаро отличается тигриной ловкостью. Поверь мне, Диана, у нас замечательная партия, даже чересчур замечательная. Мне хотелось бы больше опасности, чтобы было больше чести.

– Что ж, я тебе верю, друг мой, и улыбаюсь, ибо надеюсь на тебя. Только слушай меня и обещай мне повиноваться.

– Обещаю в том случае, если ты не прикажешь мне уйти отсюда.

– Я как раз хочу обратиться к твоему трезвому уму.

– Тогда не надо было сводить меня с ума.

– Без каламбуров, мой прекрасный дворянин, покоряйтесь. Любовь доказывают покорностью.

– Что ж, повелевай.

– Милый друг, у тебя утомленные глаза, тебе нужно хорошенько выспаться. Уходи!

– Как, уже!

– Я еще обращусь с молитвой к богу, а ты меня поцелуешь.

– Это к тебе надо обращаться с молитвой, как обращаются к святым.

– А ты думаешь, святые богу не молятся? – сказала Диана, опускаясь на колени.

Ее устремленный кверху взор, казалось, искал бога, там – за потолком, в синих глубинах небосвода, а слова рвались прямо из сердца.

– Господь мой, – молила она, – если ты желаешь, чтобы раба твоя была счастлива и не умерла от отчаяния, защити того, кого ты поставил на пути моем, дабы я его любила и любила лишь его одного.

Она уже произносила последние из этих слов, и Бюсси наклонился, чтобы обнять ее и привлечь ее лицо к своим губам, когда внезапно со звоном вылетело одно из оконных стекол, а за ним и вся рама, и они увидели, что на балконе стоят трое вооруженных людей, а четвертый перелезает через перила. Лицо его было закрыто маской, в одной руке он держал пистолет, в другой – обнаженную шпагу.

На одно мгновение Бюсси оцепенел, застыл, потрясенный страшным криком, который вырвался у Дианы, бросившейся ему на шею.

Человек в маске подал знак, и три его спутника сделали шаг вперед. Один из этих трех был вооружен аркебузой.

Левой рукой Бюсси отстранил Диану, а правой в то же мгновение выхватил из ножен шпагу.

Потом, собравшись с мыслями, он медленно опустил ее, не теряя из виду своих противников.

– Вперед, вперед, мои удальцы, – произнес мрачный голос из-под бархатной маски. – Он уже наполовину мертв от страха.

– Ты ошибаешься, – ответил Бюсси, – страх мне неводом.

Диана рванулась было к нему.

– Отойдите в сторону, Диана, – сказал он твердо. По она, вместо того, чтобы повиноваться, снова бросилась ему на грудь.

– Так меня убьют, сударыня, – сказал он. Диана отошла, оставив Бюсси лицом к лицу с врагами. Она поняла, что может помочь своему возлюбленному только одним способом: безропотно подчиняясь.

– А-а! – сказал мрачный голос. – Это и в самом деле господин де Бюсси, а я-то, простак, не хотел верить. Вот это друг! Замечательный друг, настоящий.

Бюсси молчал. Кусая губы, он оглядывал комнату, чтобы оценить, какие у него будут возможности для сопротивления, когда дело дойдет до схватки.

– Он узнает, – продолжал голос, насмешливый тон которого делал еще более страшным его низкое, мрачное звучание, – он узнает, что главный ловчий в отъезде, что жопа осталась одна, что ей, быть может, страшно, и является составить ей компанию. И когда же? Накануне поединка. Я повторяю: вот настоящий, замечательный друг!

– А! Это вы, господин де Монсоро, – сказал Бюсси. Прекрасно. Сбросьте вашу маску. Я уже знаю, с кем имею дело.

– Я так и поступлю, – ответил главный ловчий.

И он отшвырнул свою черную бархатную маску далеко в сторону.

Диана слабо вскрикнула.

Бледность графа была бледностью мертвеца, улыбка его – улыбкой демона.

– Вот так. Пора кончать, сударь, – сказал Бюсси. – Мне не по душе лишние разговоры. Произносить речи перед дракой – это годится для героев Гомера, на то они и полубоги, а я человек, но, заметьте, человек, лишенный страха. Нападайте или прочь с дороги!

Монсоро ответил хриплым, пронзительным смехом, который заставил Диану вздрогнуть, а Бюсси привел в ярость.

– Прочь с дороги! – повторил молодой человек, и кровь, прилившая до этого к его сердцу, бросилась ему в голову.

– Ого! Прочь с дороги? – воскликнул Монсоро. – Вы, кажется, так сказали, господин де Бюсси?

– Тогда скрестим наши шпаги и покончим с этим, – сказал молодой человек, – я должен вернуться домой, а живу я далеко.

– Вы пришли, чтобы остаться здесь на ночь, сударь, – сказал главный ловчий, – и вы здесь останетесь.

Тут над перилами балкона показались головы еще двух человек; эти двое перелезли через балюстраду и встали рядом со своими товарищами.

– Четыре плюс два – шесть, – сказал Бюсси. – А где же остальные?

– Они у дверей и ждут, – сказал главный ловчий. Диана упала на колени, и, хотя она делала отчаянные усилия, чтобы совладать с собой, Бюсси услышал ее рыдания.

Он быстро взглянул на нее, затем снова перевел взгляд на графа и, после секундного размышления, сказал:

– Любезный сударь, вам известно, что я человек чести?

– Да, – сказал Монсоро, – вы такой же человек чести, как эта госпожа целомудренная женщина.

– Хорошо, сударь, – ответил Бюсси, слегка кивнув головой, – сказано сильно, но это заслужено, и мы рассчитаемся за все разом. Одно только; завтра у меня поединок с четырьмя известными вам дворянами, и первенство принадлежит им, а не вам, поэтому я прошу оказать мне любезность и позволить мне сегодня удалиться, под залог слова, что мы с вами снова встретимся, тогда и там, где вам будет угодно.

Монсоро пожал плечами.

– Послушайте, – сказал Бюсси, – клянусь богом, сударь, когда я дам удовлетворение господам де Шомбергу, д’Эпернону, де Келюсу и де Можирону, я буду в вашем распоряжении, целиком в вашем и только в вашем. Если они убьют меня, что ж, вы будете отомщены их руками, вот и все. Если же, напротив, я окажусь в состоянии расплатиться с вами сам…

Монсоро обернулся к своим людям.

– Ну, – сказал он. – Ату его, мои храбрецы!

– А, – сказал Бюсси, – я ошибся: это не поединок, это убийство.

– Клянусь дьяволом! – воскликнул Монсоро.

– Да, я вижу, мы ошиблись друг в друге. Но подумайте вот о чем, сударь: все это не придется по душе герцогу Анжуйскому.

– Он-то меня и прислал, – ответил Монсоро. Бюсси вздрогнул, Диана со стоном воздела руки к небу.

– В таком случае, – сказал молодой человек, – я буду рассчитывать только на Бюсси. Держитесь, мои храбрецы!

С молниеносной быстротой он опрокинул скамейку для молитв, подтащил к ней стол и швырнул поверх них стул. Таким образом, в одну секунду он воздвиг между собой и врагами нечто вроде оборонительного вала.

Он действовал так быстро, что пуля, выпущенная из аркебузы, попала лишь в скамейку и застряла в ее досках. Тем временем Бюсси повалил чудесный шкафчик времен Франциска I и добавил его к своему укреплению.

Диана оказалась укрытой этим шкафчиком. Она понимала, что не может помочь Бюсси ничем, кроме своих молитв, и молилась. Бюсси бросил взгляд на нее, потом на противников, затем на свой импровизированный оборонительный вал.

– Теперь пожалуйте, – сказал он, – но будьте осторожны, моя шпага колется.

«Храбрецы», понукаемые Монсоро, двинулись на Бюсси, как на кабана. Бюсси ждал их, пригнувшись, с горящими глазами. Один из нападающих протянул было руку к скамейке, чтобы оттащить ее, но, прежде чем его рука коснулась оборонительного заграждения, шпага Бюсси, высунувшись в амбразуру, разрезала эту руку от локтя до плеча.

Человек вскрикнул и попятился к окну.

Тут Бюсси услышал быстрые шаги в коридоре и решил, что оказался меж двух огней. Он метнулся к двери, чтобы задвинуть засов, но, прежде чем успел это сделать, она открылась.

Молодой человек отступил на шаг, чтобы обороняться сразу и против старых и против новых врагов.

В дверь вбежали двое.

– А, дорогой мой господин, – воскликнул очень знакомый голос, – мы не опоздали?

– Реми! – произнес Бюсси.

– И я! – крикнул второй голос. – Да тут, кажется, убивают?

Бюсси узнал этот голос и зарычал от радости.

– Сен-Люк! – воскликнул он.

– Я самый.

– А! – сказал Бюсси. – Теперь, дражайший господин де Монсоро, я думаю, будет лучше, если вы дадите нам выйти, потому что теперь, коли вы не посторонитесь, мы пройдем по вашим телам.

– Трое ко мне! – крикнул Монсоро. И над балюстрадой показались трое новых нападающих.

– Вот как? Значит, у них целая армия? – сказал Сен-Люк.

– Господи, милостивый, защити его, – молилась Диана.

– Бесстыдная тварь! – крикнул Монсоро. И бросился вперед, чтобы заколоть Диану. Бюсси увидел это движение. Ловкий, словно тигр, он одним прыжком перескочил через свою баррикаду. Шпага его скрестилась со шпагой Монсоро, потом Бюсси сделал выпад и нанес графу удар в горло, но расстояние было слишком велико – Монсоро отделался лишь царапиной. Пять или шесть человек разом бросились на Бюсси. Один из них пал, сраженный шпагой Сен-Люка.

– Вперед! – крикнул Реми.

– Нет, Реми, не вперед, – сказал Бюсси, – подними и унеси Диану.

Монсоро зарычал и выхватил шпагу из рук одного из вновь прибывших. Реми колебался.

– А вы? – спросил он.

– Унеси, унеси ее! – крикнул Бюсси. – Я вверяю ее тебе.

– Господь мой! – шептала Диана. – Господь мой, помоги ему!

– Пойдемте, госпожа, – сказал Реми.

– Ни за что, нет, я его ни за что не покину. Реми схватил ее на руки.

– Бюсси! – кричала Диана. – Ко мне, Бюсси! На помощь!

Бедная женщина обезумела и не различала более, где друзья, где враги. Все, что удаляло ее от Бюсси, было для нее гибелью, смертью.

– Иди, иди, – сказал Бюсси, – я последую за тобой.

– Да, – взвыл Монсоро, – да, ты последуешь за ней, я надеюсь.

Бюсси увидел, что Одуэн зашатался, согнулся и почти в то же мгновение упал, увлекая с собой Диану.

Бюсси вскрикнул и обернулся.

– Ничего, господин, – сказал Реми, – пуля попала в меня. Она невредима.

В тот момент, когда Бюсси оглянулся, на него бросились трое. Сен-Люк заслонил от них друга, и один из троих узнал.

Двое оставшихся отступили.

– Сен-Люк, – сказал Бюсси, – заклинаю тебя именем той, которую ты любишь! Спаси Диану!

– А ты?

– Я? Я – мужчина.

Сен-Люк кинулся к Диане, которая уже поднялась на колени, схватил ее на руки и исчез с ней вместе за дверью.

– Ко мне! – завопил Монсоро. – Ко мне, все, кто на лестнице!

– А! Подлец! – вскричал Бюсси. – А! Трус!

Монсоро скрылся за спины своих людей.

Бюсси ударил наотмашь, потом нанес колющий удар. Первым ударом он рассек чью-то голову, вторым – продырявил чью-то грудь.

– С этими все, – сказал он.

Затем он вернулся в свое укрепление.

– Бегите, господин, бегите! – прошептал Реми.

– Мне бежать.., бежать от убийц! Бюсси склонился к молодому лекарю.

– Надо, чтобы Диана успела спастись. Куда ты ранен?

– Берегитесь! – воскликнул Реми. – Берегитесь! И действительно, с лестницы в дверь ворвались четверо.

Бюсси оказался в окружении. Но он думал лишь об одном.

– А Диана? – крикнул он. – Диана?

И, не теряя ни мгновения, ринулся на четверых. Они были застигнуты врасплох. Двое упали, один был ранен, другой – мертв.

Затем, так как Монсоро двинулся к нему, Бюсси отступил назад и снова оказался за своим укреплением.

– Задвиньте засовы, – крикнул Монсоро, – поверните ключ: он у нас в руках, у пас в руках!

Тем временем Реми, собрав последние силы, дополз до защитного вала и укрепил его своим телом.

Наступил короткий перерыв.

Бюсси, который стоял на полусогнутых ногах, плотно прижавшись спиной к стене, и в согнутой в локте руке держал наготове шпагу, быстро огляделся.

Семь человек лежали на полу, девять – остались на ногах. Бюсси пересчитал их глазами.

И, глядя на эти девять сверкающих шпаг, слыша, как Монсоро подбадривает сбиров, чувствуя, как под ногами хлюпает кровь, этот храбрец, никогда не ведавший страха, увидел, что из глубины комнаты перед ним возник словно бы призрак смерти и, хмуро улыбаясь, поманил его к себе.

«Из девяти, – подумал он, – я вполне могу уложить еще пятерых, но оставшиеся четверо убьют меня. У меня хватит сил еще на десять минут боя. Что ж, сделаем за эти десять минут то, что ни один человек никогда еще не делал и не сделает».

Скинув плащ, он обернул им левую руку, соорудив себе нечто вроде щита, и прыгнул на середину комнаты, как будто дальнейшее пребывание в укрытии было недостойно его боевой славы.

Его встретил хаос тел и клинков, в который его шпага проскользнула, словно гадюка в свой выводок. Трижды перед ним открывался просвет в этой плотной массе, и он тут же выбрасывал вперед правую руку и наносил удар. Трижды слышал он, как скрипела, расходясь под его клинком, кожа ремней и курток, и трижды струя теплой крови по бороздке клинка стекала на его пальцы.

За это же время своей левой рукой он отбил двадцать режущих и колющих ударов.

Плащ был весь изрублен.

Увидев, что двое упали, а третий вышел из боя, убийцы изменили свою тактику. Они отказались от шпаг: одни пустили в ход приклады мушкетов, другие стали стрелять в Бюсси из до сих пор бездействовавших пистолетов, от пуль которых он ловко уклонялся, то бросаясь в сторону, то нагибаясь. В этот решительный для него час он поспевал повсюду; он не только видел, слышал и действовал, он еще и угадывал самые внезапные, самые тайные мысли своих врагов. Для Бюсси настала одна из тех минут, когда человек достигает вершин совершенства: он был меньше, чем бог, ибо он был смертным, но, вне всякого сомнения, он был больше, чем человек.

Ему пришла в голову мысль, что убить Монсоро значит положить конец сражению, и он стал искать его главами среди своих убийц. Но Монсоро, столь же спокойный, сколь Бюсси был возбужден, перезаряжал пистолеты своим людям пли, взяв заряженный пистолет из их рук, стрелял сам, все время прячась за спинами своих наемников.

Однако Бюсси ничего не стоило расчистить себе проход. Оп бросился в гущу сбиров, они расступились, и Бюсси оказался лицом к лицу с Монсоро.

В это мгновение главный ловчий, в руках у которого был заряженный пистолет, прицелился и выстрелил.

Пуля ударила в клинок шпаги Бюсси и срезала его да шесть дюймов выше рукоятки.

– Обезоружен! – крикнул Монсоро. – Обезоружен!

Бюсси отскочил назад и, отступая, подобрал с полу срезанный клинок.

В одну секунду клинок был плотно прикручен носовым платком к кисти его руки.

И бой возобновился. То было величественное зрелище: один человек, почти безоружный и, однако, почти невредимый, держал в страхе шестерых прекрасно вооруженных людей, возведя гору из десяти трупов.

Завязавшись снова, бой стал еще более ожесточенным. Пока люди Монсоро нападали на Бюсси, главный ловчий, догадавшись, что молодой человек высматривает себе оружие на полу, стал убирать все, до чего тот мог бы добраться.

Бюсси был окружен. Обломок его шпаги, выщербленный, погнутый, притупившийся, шатался в повязке. Рукa начала слабеть от усталости. Бюсси оглянулся вокруг, и тут одни из трупов вдруг ожил, поднялся на колени и подал ему длинную и целую рапиру.

Этим трупом был Реми, вложивший в это последнее движение всю свою преданность.

Бюсси вскрикнул от радости и отскочил назад, чтобы отвязать от руки платок и выбросить обломок клинка, ставший ненужным.

В эту минуту Монсоро бросился к Реми и в упор выстрелил ему в голову из пистолета.

Реми упал с пробитым лбом, на этот раз чтобы уже не подняться. Из груди Бюсси вырвался крик, даже не крик – рычание.

С новым оружием к нему вернулись силы. Рапира его со свистом описала круг, справа отрубила чью-то кисть, а слева – распорола щеку.

Этим двойным ударом он расчистил себе дорогу к выходу.

Ловкий и стремительный, он бросился к двери и попытался выломать ее ударом, от которого задрожала стена. Но засовы не поддались.

Истощенный этим усилием, Бюсси опустил правую руку и, стоя лицом к своим врагам, попробовал левой рукой открыть дверь за своей спиной.

В эту короткую секунду пуля пробила ему бедро и две шпаги задели бона.

Но он отодвинул засовы и повернул ключ.

Рыча, величественный в своей ярости, он сразил ударом наотмашь самого остервенелого из разбойников и, прорвавшись к Монсоро, ранил его в грудь.

У главного ловчего вырвалось проклятие.

– А! – сказал Бюсси, распахивая дверь. – Я начинаю думать, что выберусь.

Четверо убийц побросали свое оружие и навалились на Бюсси. Не справившись с ним шпагами, ибо его чудесная ловкость делала его неуязвимым, они пытались его удушить.

Но Бюсси и рукояткой рапиры, и ее клинком непрерывно наносил им удары, рубил их. Монсоро дважды приближался к молодому человеку и дважды был ранен.

Наконец трое убийц вцепились в рукоятку рапиры и вырвали ее из рук Бюсси.

Тогда Бюсси схватил табурет из резного дерева, нанес три удара и сбил троих, но о плечо четвертого табурет раскололся, и тот остался на ногах.

Этот четвертый вонзил ему в грудь кинжал. Бюсси схватил его за запястье, выдернул кинжал из своей груди и, повернув клинок к противнику, заколол того его же собственной рукой.

Последний из убийц выскочил в окно. Бюсси сделал два шага, чтобы нагнать его, но лежавший среди трупов Монсоро приподнялся и ударил Бюсси ножом под колено.

Молодой человек вскрикнул, огляделся в поисках шпаги, схватил первую попавшуюся и с такой силой вонзил ее в грудь главного ловчего, что пригвоздил его к полу.

– А! – воскликнул Бюсси. – Не знаю, останусь ли жив я, по, по крайней мере, я увижу, как умрешь ты!

Монсоро хотел ответить, но из его полуоткрытого рта вылетел лишь последний вздох.

Тогда Бюсси, едва передвигая ноги, потащился к коридору. Он истекал кровью. Она бежала из раны на бедре и особенно из той, что была под коленом. В последний раз оглянулся он назад. Из-за облака вышла блестящая луна. Свет ее проник в залитую кровью комнату, заиграл на оконных стеклах и озарил изрубленные ударами шпаг, пробитые пулями стены, мимоходом скользнув по бледным лицам мертвецов, в большинстве сохранивших, умирая, жестокий и угрожающий взгляд убийц.

При виде этого поля битвы, которое он покрыл трупами, израненного, почти умирающего Бюсси охватило чувство беспредельной гордости.

Как он и обещал, он совершил то, что не совершил бы ни один человек.

Ему оставалось только бежать, спасаться. Теперь уже он мог бежать, потому что бежал он от мертвых.

По испытания еще не кончились для несчастного Бюсси.

Выйдя на лестницу, он увидел, что во дворе поблескивает оружие. Раздался выстрел. Пуля пробила ему плечо. Двор охранялся.

Тогда он вспомнил о маленьком окне, через которое Диана собиралась наблюдать завтра за его поединком, и, торопясь из последних сил, волоча раненую ногу, направился в ту сторону.

Окно было открыто, в него глядело прекрасное, усеянное звездами небо.

Бюсси закрыл за собою дверь, задвинул засов. Потом с большим трудом взобрался на окно и измерил глазами расстояние до железной решетки, рассчитывая спрыгнуть по ту ее сторону.

– О! Нет, у меня недостанет сил, – прошептал он. Но в это мгновение он услышал на лестнице шаги. То поднималась вторая группа убийц.

Драться Бюсси уже не был способен. Он собрал все свои силы и, помогая себе той рукой и той ногой, которые еще действовали, прыгнул вниз.

Но, прыгая, он поскользнулся на камне подоконника.

Ведь на подошвах его сапог было столько крови!

Он упал на железные копья решетки: одни вошла в его тело, другие зацепились за одежду, и он повис. Тогда Бюсси вспомнил о единственном друге, который еще оставался у него на земле.

– Сен-Люк! – крикнул он. – Ко мне! Сен-Люк! Ко мне!

– А! Это вы, господин де Бюсси! – раздался вдруг голос из кущи деревьев.

Бюсси содрогнулся. Голос принадлежал не Сен-Люку.

– Сен-Люк! – крикнул он снова. – Ко мне! Ко мне! Не бойся за Диану. Я убил Монсоро!

Он надеялся, что Сен-Люк прячется где-то поблизости и при этом известии явится.

– А! Так Монсоро убит? – сказал другой голос.

– Да.

– Прекрасно.

И Бюсси увидел, как из-за деревьев вышли двое. Лица обоих были закрыты масками.

– Господа, – сказал он, – господа, заклинаю вас небом, помогите дворянину, попавшему в беду, вы еще можете спасти его.

– Что вы об этом думаете, монсеньер? – спросил вполголоса один из двух неизвестных.

– н. – Как ты неосторожен! – сказал другой.

– Монсеньер! – воскликнул Бюсси, который услышал эти слова, до такой степени все его чувства были обострены отчаянным положением. – Монсеньер! Освободите меня, и я прощу вам вашу измену.

– Ты слышишь! – сказал человек в маске.

– Что вы прикажете?

– Что ж, освободи его…

И прибавил, усмехнувшись под своей маской:

– От страданий…

Бюсси повернул голову туда, откуда раздавался голос, дерзавший говорить этим насмешливым тоном в такую минуту.

– О! Я погиб, – прошептал он.

И в тот же ему в грудь его уперлось дуло аркебузы и раздался выстрел. Голова Бюсси упала на грудь, руки повисли.

– Убийца! – сказал он. – Будь проклят! И умер с именем Дианы на устах. Несколько капель его крови упало с решетки на того, кого называли монсеньером.

– Он мертв? – крикнули несколько человек, которые, взломав дверь, появились у окна.

– Да, – крикнул Орильи. – Но не забывайте, что покровителем и другом господина де Бюсси был монсеньер герцог Анжуйский, бегите!

Убийцы ничего другого и не хотели, они тут же скрылись.

Герцог слушал, как звуки их шагов удаляются, становятся все глуше и смолкают вдали.

– А теперь, Орильи, – сказал он, – поднимись в ту комнату и сбрось мне через окно тело Монсоро.

Орильи поднялся, разыскал среди множества трупов тело главного ловчего, взвалил его на спину и, как ему приказал его спутник, бросил это тело в окно. Падая, и оно тоже забрызгало кровью одежды герцога Анжуйского.

Пошарив в камзоле главного ловчего, Франсуа достал акт о союзе, подписанный его королевской рукой.

– Это то, что я искал, – сказал он, – нам больше нечего здесь делать.

– А Диана? – спросил из окна Орильи.

– Черт возьми! Я больше не влюблен и, так как она пас не узнала, развяжи ее. Сен-Люка тоже развяжи. Пусть отправляются на все четыре стороны.

Орильи исчез.

– Королем Франции я пока не стану, – сказал герцог, разрывая акт на мелкие куски, – но зато и не буду обезглавлен по обвинению в государственной измене.

Глава 53.
О ТОМ, КАК ВРАТ ГОРАНФЛО ОКАЗАЛСЯ БОЛЕЕ ЧЕМ КОГДА-ЛИБО МЕЖДУ ВИСЕЛИЦЕЙ И АББАТСТВОМ

Авантюра с заговором окончательно обернулась комедией. Ни швейцарцы, поставленные караулить устье этой реки интриг, ни сидевшая в засаде французская гвардия не смогли поймать в раскинутые ими сети не только крупных заговорщиков, но даже и мелкой рыбешки. Все участники заговора бежали через подземный ход под кладбищем.

Из аббатства не появился ни один. Поэтому, как только дверь была взломана, Крийон встал во главе тридцати человек и вместе с королем ворвался внутрь.

В просторных, темных помещениях стояла мертвая тишина.

Крийон, опытный вояка, предпочел бы большой шум. Он опасался какой-нибудь ловушки.

Но тщетно посылали разведчиков, тщетно открывали двери и окна, тщетно обыскивали склеп часовни. Всюду было пусто.

Король шел в первых рядах со шпагой в руке и кричал во все горло:

– Шико! Шико! Никто не откликался.

– Неужели они его убили? – говорил король. – Смерть Христова! Они мне заплатят за моего шута как за дворянина.

– Это будет правильно, государь, – заметил Крийон, – ведь он и есть дворянин, да еще из самых храбрых.

Шико не отвечал, ибо он сек герцога Майеннского и так наслаждался этим занятием, что был глух и слеп ко всему остальному.

Но после того, как Майенн исчез, после того, как Горанфло свалился без чувств, ничто больше не отвлекало Шико, и он услышал, что его зовут, и узнал голос короля.

– Сюда, сын мой, сюда, – крикнул он изо всех сил, пытаясь приподнять Горанфло и утвердить его на седалище. Это ему удалось, и он прислонил монаха к дереву. Усилия, которые Шико был вынужден затратить на свой милосердный поступок, лишили голос гасконца некой доли его звучности, так что Генриху в долетевшем до него призыве послышалась даже жалоба. Однако король ошибся, Шико, напротив, был упоен своей победой. Но, увидя плачевное состояние монаха, гасконец задумался: следует ли вывести это вероломное брюхо на чистую воду или же стоит проявить милосердие по отношению к этой необъятной бочке.

Он созерцал Горанфло, как некогда Август, должно быть, созерцал Цинну.

Горанфло постепенно приходил в себя, и хотя он был глуп, но все же не до такой степени, чтобы обманываться относительно ожидавшей его участи. К тому же он был очень схож с теми животными, которым человек постоянно угрожает и которые поэтому инстинктивно чувствуют, что его рука тянется к ним только для того, чтобы ударить, а рот прикасается – только для того, чтобы их съесть.

Именно в таком расположении духа Горанфло и открыл глаза.

– Сеньор Шико! – воскликнул он.

– Вот как? – отозвался Шико. – Значит, ты не умер?

– Мой добрый сеньор Шико, – продолжал монах, пытаясь молитвенно сложить ладони перед своим необъятным животом, – неужели вы отдадите меня в руки моих преследователей, меня, вашего Горанфло?

– Каналья, – сказал Шико с плохо скрытой нежностью.

Монах принялся голосить.

После того как ему удалось сложить ладони, он попытался ломать пальцы.

– Меня, который съел вместе с вами столько вкусные обедов, – выкрикивал он сквозь рыдания, – меня, который, по вашим уверениям, пьет с таким изяществом, что заслуживает звания короля губок; меня, которому так нравились пулярки, зажаренные по вашему заказу в «Роге изобилия», что я всегда оставлял от них только косточки!

Этот последний довод показался Шико самым неотразимым из всех и окончательно склонил его в сторону милосердия.

– Боже правый! Вот они! – воскликнул Горанфло, порываясь встать на ноги, но так и не достигнув своей цели. – Они уже здесь, я погиб! О! Добрый сеньор Шико, спасите меня!

И монах, не сумев подняться, сделал то, что было гораздо легче: упал плашмя на землю, – Вставай! – сказал Шико, – Вы меня прощаете?

– Посмотрим.

– Вы столько меня били, что мы уже квиты. Шико рассмеялся. Рассудок бедного монаха находился в таком смятении, что ему показалось, будто удары, выданные в счет долга герцогу Майеннскому, сыпались на него.

– Вы смеетесь, мой добрый сеньор Шико? – сказал он.

– Э! Конечно, смеюсь, скотина!

– Значит, я буду жить?

– Возможно.

– Вы бы не смеялись, если бы вашему Горанфло предстояло умереть.

– Сие не от меня зависит, – сказал Шико, – сие зависит от короля. Один король имеет власть над жизнью и смертью.

Горанфло поднатужился и поднялся на колени. В это мгновение тьма расступилась перед яркими огнями, и друзья увидели вокруг себя множество вышитых камзолов и поблескивающие при свете факелов шпаги.

– Ах! Шико! Милый Шико! – воскликнул король. – Как я рад снова увидеть тебя!

– Вы слышите, мой добрый господин Шико, – сказал тихонько монах, – этот великий государь счастлив снова увидеть вас.

– Ну и?

– Ну и на радостях он сделает для вас все, что вы попросите. Попросите у него помилования для меня.

– У подлого Ирода?

– О! О! Тише, дорогой господин Шико!

– Ну, государь, – спросил Шико, поворачиваясь к королю, – скольких вы захватили?

– «Confiteor!» – забормотал Горанфло.

– Ни одного, – ответил Крийон. – Изменники! Они, должно быть, нашли какую-нибудь неизвестную нам лазейку.

– Вполне возможно, – сказал Шико.

– Но ты видел их? – спросил король. – Еще бы я их не видел! – Всех?

– От первого до последнего.

– «Confiteor», – все повторял Горанфло, не будучи в силах вспомнить, что идет дальше.

– Ты их, конечно, узнал?

– Нет, государь.

– Как! Ты не узнал их?

– То есть я узнал лишь одного, да и то…

– Да и то?

– Не по лицу, государь.

– А кого ты узнал?

– Герцога Майеннского.

– Герцога Майеннского? Того, кому ты обязан…

– Уже нет, государь, мы поквитались.

– А! Расскажи мне об этом, Шико!

– Попозже, сын мой, попозже. Займемся настоящим.

– «Confiteor», – твердил Горанфло.

– Э! Да вы захватили пленного, – сказал вдруг Крийон, опуская свою длань на плечо монаха, и тот, несмотря на сопротивление, оказываемое массой его тела, согнулся под тяжестью этой руки.

У Горанфло отнялся язык.

Шико медлил с ответом, предоставив всем смертным мукам, которые порождает глубокий ужас, наводнить на миг сердце несчастного монаха.

Тот готов был во второй раз потерять сознание при виде стольких людей, кипящих неутоленным гневом.

Наконец, после недолгого молчания, когда Горанфло уже казалось, что в ушах его гремят трубы Страшного суда, Шико сказал:

– Государь, поглядите хорошенько на этого монаха. Кто-то из присутствовавших поднес факел к лицу Горанфло. Монах закрыл глаза, чтобы одним делом было меньше при переходе из этого мира в мир иной…

– Проповедник Горанфло! – воскликнул Генрих.

– «Confiteor, confiteor, confiteor», – торопливо забубнил монах.

– Он самый, – ответил Шико.

– Тот, который…

– Совершенно верно, – прервал Шико.

– Ага! – сказал король с удовлетворенным видом. Пот со щек Горанфло можно было собирать мисками. Да и было от чего, ибо тут послышался звон шпаг, словно само железо было наделено жизнью и дрожало от нетерпения.

Несколько человек с угрожающим видом приблизились к монаху.

Горанфло скорее почувствовал это, чем увидел, и слабо вскрикнул.

– Погодите, – произнес Шико, – я должен посвятить короля во все.

И, отведя Генриха в сторону, шепнул ему:

– Сын мой, возблагодари всевышнего за то, что лет тридцать пять тому назад он позволил этому святому человеку появиться на свет, ведь он-то нас всех и спас.

– Спас?

– Да. Это он рассказал мне все о заговоре, от альфы до омеги.

– Когда?

– Дней восемь тому назад. Так что, если враги вашего величества разыщут его, можно считать его мертвым.

Горанфло услышал только последние слова: «Можно считать его мертвым».

И повалился вперед, вытянув руки.

– Достойный человек, – сказал король, доброжелательно взирая на эту гору мяса, в которой всякий другой увидел бы всего лишь массу материи, способную поглотить и погасить огонь сознания, – достойный человек, мы возьмем его под свое покровительство.

Горанфло подхватил на лету милосердный королевский взгляд, и лицо его превратилось в подобие маски античного паразита: одна его половина улыбалась до ушей, другая – заливалась плачем.

– И ты поступишь правильно, мой король, – ответил Шико, – потому что это слуга, каких мало.

– Как ты думаешь, что нам с ним делать? – спросил Генрих.

– Я думаю, что пока он в Париже, жизнь его под угрозой.

– А если приставить к нему охрану? – сказал король. Горанфло расслышал это предложение Генриха. «Неплохо! – подумал он. – Я, кажется, отделаюсь только тюрьмой. Это все же лучше, чем дыба, особенно если меня будут хорошо кормить!»

– Бесполезно, – сказал Шико. – Будет лучше, если ты позволишь мне увести его.

– Куда?

– Ко мне.

– Что ж, отведи его и возвращайся в Лувр. Я должен встретиться там со своими друзьями а подготовить их к завтрашнему дню.

– Вставайте, преподобный отец, – обрадовался Шико к монаху, – Он издевается, – прошептал Горанфло, – злое сердце.

– Да вставай же, скотина! – повторил тихонько гасконец, поддав ему коленом под зад.

– А! Я вполне заслужил это! – воскликнул Горанфло.

– Что он там говорит? – спросил король.

– Государь, – ответил Шико, – он вспоминает все свои треволнения, перечисляет все свои муки, и, так как я обещал ему покровительство вашего величества, он говорит, в полном сознании своих заслуг: «Я вполне заслужил это!»

– Бедняга! – сказал король. – Ты уж позаботься о нем как следует, дружок.

– Будьте спокойны, государь. Когда он со мной, он ни в чем не испытывает недостатка.

– Ах, господин Шико, – вскричал Горанфло, – дорогой мой господин Шико, куда меня поведут?!

– Сейчас узнаешь. А пока благодари его величество, неблагодарное чудовище, благодари!

– За что?

– Благодари, тебе говорят!

– Государь, – залепетал Горанфло, – поелику ваше всемилостивейшее величество…

– Да, – сказал Генрих, – я знаю обо всем, что вы сделали во время вашего путешествия в Лион, во время вечера Лиги и, наконец, сегодня. Не беспокойтесь, я воздам вам по достоинству.

Горанфло вздохнул.

– Где Панург? – спросил Шико.

– В конюшне, бедное животное!

– Отправляйся туда, садись на него и возвращайся сюда ко мне.

– Да, господин Шико.

И монах удалился со всей возможной для него скоростью, удивляясь, что гвардейцы не следуют за ним.

– А теперь, сын мой, – сказал Шико, – оставь двадцать человек себе для эскорта, а десять отправь с господином де Крийоном.

– Куда я должен их отправить?

– В Анжуйский замок, за твоим братом.

– Зачем?

– Затем, чтобы он не сбежал во второй раз.

– Неужели мой брат?..

– Разве тебе пошло во вред, что ты послушался моих советов сегодня?

– Нет, клянусь смертью Христовой!

– Тогда делай, что я говорю.

Генрих отдал приказ полковнику французской гвардии привести к нему в Лувр герцога Анжуйского.

Крийон, отнюдь не испытывавший к принцу любил, немедленно отправился за ним.

– А ты? – спросил Генрих шута.

– Я подожду моего святого.

– А потом придешь в Лувр?

– Через час.

– Тогда я ухожу.

– Иди, сын мои.

Генрих удалился вместе с оставшимися солдатами.

Что до Шико, то он направился к конюшням и, войдя во двор, увидел Горанфло, восседающего на Панурге.

Бедняге даже не пришло в голову попытаться убежать от ожидающей его участи.

– Пошли, пошли, – сказал Шико, беря Панурга за повод, – поторопимся, нас ждут.

Горанфло не оказал даже тени сопротивления, он лишь проливал слезы. Их было столько, что можно было заметить, как он худеет прямо на глазах.

– Я ведь говорил, – шептал он, – я ведь говорил! Шико тянул за собой Панурга и пожимал плечами.

Глава 54.
В КОТОРОЙ ШИКО ДОГАДЫВАЕТСЯ, ПОЧЕМУ У Д’ЭПЕРПОПА НА САПОГАХ БЫЛА КРОВЬ, А В ЛИЦЕ НЕ БЫЛО НИ КРОВИНКИ

Возвратившись в Лувр, король застал своих друзей в постелях. Они спали мирным сном.

Исторические события имеют одно странное свойство: озарять отблеском своего величия предшествующие им обстоятельства.

Поэтому для тех, кто отнесутся к событиям, которые должны были произойти утром того дня, ибо король возвратился в Лувр уже около двух часов ночи, для тех, кто отнесутся, повторяем мы, к этим событиям с уважением, продиктованным предвосхищением их исхода, возможно, небезынтересно будет посмотреть, как король, чуть не лишившийся короны, ищет успокоения у трех своих друзей, которые через несколько часов должны ради него поставить на карту свои жизни.

Мы уверены, что поэта, чьей избранной натуре свойственно не предвидение, а озарение, поразят своей печальной красотой эти освеженные сном лица молодых людей, со спокойной улыбкой спящих на поставленных в ряд кроватях, словно братья в спальне отчего дома.

Генрих тихонько приблизился к ним, сопровождаемый Шико, который, поместив своего подопечного в надежное место, возвратился к королю.

Одна кровать была пуста – кровать д’Эпернона.

– До сих пор его нет, ветреника, – прошептал король. – Несчастный! Безумец! Драться с Бюсси, самым храбрым человеком во Франции, самым опасным – в мире, и даже не думать об этом.

– А и правда его пет, – сказал Шико.

– Разыскать! Привести сюда! – воскликнул король. – И пусть пришлют ко мне Мирона. Я хочу, чтобы этого безрассудного усыпили, пусть даже против его воли. Я хочу, чтобы сон придал ему силы и гибкости, сделал способным защищаться.

– Государь, – сообщил лакей, – господин д’Эпернон только что пришел.

Д’Эпернон действительно явился в Лувр. Узнав о возвращении короля и догадавшись, что тот зайдет в спальню, он пытался было тихонько проскользнуть в другую комнату, рассчитывая остаться незамеченным.

Но его ждали и, как мы видели, доложили о его появлении королю.

Видя, что выговора не избежать, д’Эпернон с весьма смущенным видом перешагнул порог спальни.

– А! Вот и ты наконец, – сказал Генрих. – Поди сюда, несчастный, и посмотри на своих товарищей.

Д’Эпернон обвел взглядом комнату и сделал знак, что он уже посмотрел.

– Посмотри на своих товарищей, – продолжал Генрих, – они благоразумны, они поняли все значение этого дня, а ты, несчастный, вместо того чтобы помолиться, как сделали они, и спать, как они спят, ты – играешь в кости и таскаешься по притонам. Клянусь телом Христовым, да ты белый как мел! Что же ты будешь делать утром? Ведь уже сейчас ты никуда не годишься!

И в самом деле, д’Эпернон был очень бледен, настолько бледен, что замечание короля заставило его покраснеть.

– Ну, – сказал Генрих, – иди ложись, я так хочу! И спи! Только сумеешь ли ты поспать?

– Я?! – ответил д’Эпернон так, словно подобный вопрос оскорбил его до глубины души.

– Я имею в виду, будет ли у тебя время поспать. Разве тебе не известно, что вы деретесь, когда рассветет, и что в это подлое время года в четыре часа утра уже совсем светло! Сейчас два. Тебе остается всего два чага.

– За два часа, если их хорошо употребить, – сказал д’Эпернон, – можно сделать очень многое.

– А ты заснешь?

– Прекрасно засну, государь.

– Не очень-то я в это верю.

– Почему же?

– Потому, что ты взволнован, думаешь о завтрашнем дне. Да и как тебе не волноваться? Ведь, увы, завтра – это уже сегодня. Но, вопреки очевидности, я в глубине души испытываю желание говорить так, словно роковой день еще не наступил.

– Государь, – сказал д’Эпернон, – я засну, обещаю вам, но лишь в том случае, если ваше величество даст мне возможность заснуть.

– Он прав, – сказал Шико.

Д’Эпернон и в самом деле разделся и лег. Вид у него был спокойный, даже довольный, что показалось королю и Шико добрым предзнаменованием.

– Он храбр, как Цезарь, – сказал король.

– Так храбр, – заметил Шико, почесывая ухо, – что, даю честное слово, я ничего больше не понимаю.

– Вот он уже и спит.

Шико подошел к постели, ибо усомнился, что безмятежность д’Эпернона может дойти до такой степени.

– О! – воскликнул он вдруг.

– В чем дело? – спросил король.

– Погляди.

И Шико ткнул пальцем на сапоги д’Эпернона.

– Кровь! – прошептал король.

– Он ходил по крови, сын мой. Вот храбрец!

– Может, он ранен? – забеспокоился король.

– Ба! Он бы сказал. Да если и ранен, то разве что в пятку, как Ахиллес.

– Постой! Плащ тоже испачкан. А на рукав погляди! Что с ним стряслось?

– Может быть, он прикончил кого-нибудь? – сказал Шико.

– Зачем?

– Да чтобы руку себе набить.

– Странно, – произнес король. Шико почесался еще энергичнее.

– Гм! Гм! – хмыкнул он.

– Ты ничего не отвечаешь?

– Как же, я отвечаю: «гм! гм!» По-моему это означает очень многое.

– Господи боже мой, – сказал Генрих, – что же происходит вокруг меня и что меня ждет впереди? Хорошо еще, что завтра…

– Сегодня, сын мой. Ты все время путаешь.

– Да, ты прав.

– Ну, и что же сегодня?

– Сегодня я обрету спокойствие.

– Почему?

– Потому, что они убьют этих проклятых анжуйцев.

– Ты так думаешь, Генрих?

– Я в этом уверен. Они храбрецы.

– Мне что-то не приходилось слышать, чтобы анжуйцев называли трусами.

– Разумеется, нет. Но посмотри, какая в них сила, посмотри на руки Шомберга, прекрасные мускулы, прекрасные руки.

– Ба! Если бы ты видел руки д’Антрагэ!

– Посмотри, какой у Келюса решительный рот, а у Можирона, даже во сне, лоб гордый. С такими лицами нельзя не одержать победы. А! Когда эти глаза мечут молнии, противник уже наполовину побежден.

– Милый друг, – сказал Шико, печально покачав головой, – я знаю глаза под такими же гордыми лбами, и они мечут не менее грозные молнии, чем те, на которые ты рассчитываешь. Это и все, чем ты себя успокаиваешь?

– Нет. Иди, я покажу тебе кое-что.

– Куда идти?

– В мой кабинет.

– То, что ты собираешься показать мне, и придает тебе веру в победу?

– Да.

– Тогда пойдем.

– Постой.

И Генрих вернулся к кроватям молодых людей.

– А что? – спросил Шико.

– Послушай, я но хочу завтра, вернее, сегодня ни омрачать их, ни разнеживать. Я попрощаюсь с ними сейчас.

Шико кивнул головой.

– Прощайся, сын мой, – сказал он.

Тон, которым он произнес эти слова, был таким грустным, что у короля мурашки побежали по телу и слезы навернулись на глаза.

– Прощайте, друзья, – прошептал Генрих, – прощайте, добрые мои друзья.

Шико отвернулся, сердце у него было тоже не из камня.

Но взор его невольно снова обратился к молодым людям.

Генрих, склонившись над ними, одного за другим целовал их в лоб.

Свеча из розового воска озаряла бледным, погребальным светом драпировки спальни и лица актеров, участвовавших в этой сцене.

Шико не был суеверен, по когда он увидел, как Генрих касается губами лбов Можирона, Келюса и Шомберга, ему почудилось, что это скорбит живой, паники прощаясь с мертвыми, уже лежащими в гробах.

– Странно, – сказал себе Шико, – я никогда ничего подобного не испытывал. Бедные дети!

Как только король кончил прощаться со своими друзьями, д’Эпернон открыл глаза, чтобы поглядеть, ушил ли он.

Король уже покинул комнату, опершись на руку Шико.

Д’Эпернон вскочил с постели и принялся как можно тщательнее стирать пятна крови со своих сапог и одежды.

Это занятие вернуло его мысли к событиям на площади Бастилии.

– Да у меня и крови бы не хватило для этого человека, ведь столько он ее пролил сегодня ночью, а сражался совсем один.

И д’Эпернон снова улегся в постель.

Что до Генриха, то он привел Шико к себе в кабинет, открыл длинный ящик из черного дерева, обитый внутри белым атласом, и сказал:

– Вот, посмотри!

– Шпаги! – воскликнул Шико. – Вижу. Что же дальше?

– Да, это шпаги, но шпаги освященные, друг мой.

– Кем?

– Самим папой, нашим святейшим отцом. Он оказал мне эту милость. Чтобы доставить ящик в Рим и обратно, потребовалось двадцать лошадей и четыре человека. Но зато у меня есть шпаги.

– Острые? – спросил гасконец.

– Конечно. Но главное их достоинство, Шико, в том, что они освящены.

– Само собой. Однако все же приятно сознавать, что они к тому же еще и острые.

– Нечестивец!

– Ладно, сын мой, теперь поговорим о другом.

– Хорошо, но поспешим.

– Тебе хочется спать?

– Нет, мне хочется помолиться.

– В таком случае поговорим о деле. Приказал ты привести монсеньера герцога Анжуйского?

– Да, он ждет внизу.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Я собираюсь отправить его в Бастилию.

– Очень мудро. Только выбери темницу понадежнее, с толстыми стенами и крепкими замками. Ту, например, в которой сидел коннетабль де Сен-Поль или Жак д’Арманьяк.

– О! Будь спокоен.

– Я знаю, где продается прекрасный черный бархат, сын мой.

– Шико! Это же мой брат!

– Ты прав, при дворе, во время траура по членам семьи, одеваются в фиолетовое. Ты будешь с ним говорить?

– Да, разумеется, хотя бы для того, чтобы лишить его всякой надежды, доказав, что заговоры его раскрыты.

– Гм! – сказал Шико.

– У тебя есть какие-нибудь возражения против моей беседы с ним?

– Нет, но на твоей месте я упразднил бы речи и удвоил срок пребывания в тюрьме.

– Пусть приведут герцога Анжуйского, – приказал Генрих.

– Все равно, – сказал Шико, качая головой, – я стою на том, что сказал.

Через минуту вошел герцог. Он был безоружен и очень бледен. Его сопровождал Крийон с обнаженной шпагой в руке.

– Где вы его нашли? – спросил король Крийона, разговаривая с ним так, словно герцога и не было в комнате.

– Государь, его высочество отсутствовал, когда я именем вашего величества занял Анжуйский дворец, но очень скоро его высочество вернулся домой, и мы арестовали его, не встретив сопротивления.

– Вам повезло, – сказал король с презрением. Затем, обернувшись к принцу, он спросил:

– Где вы были, сударь?

– Где бы я ни был, государь, смею вас уверить, – ответил герцог, – что я занимался вашими делами.

– Я так и полагал, – сказал Генрих, – и, глядя на вас, убеждаюсь, что не ошибся, когда ответил вам тем же – занялся вашими.

Франсуа поклонился со спокойным и почтительным видом.

– Ну так где же вы были? – спросил король, шагнув к брату. – Чем занимались вы в то время, как арестовывали ваших соучастников?

– Моих соучастников? – переспросил Франсуа.

– Да, ваших соучастников, – повторил король.

– Государь, я уверен, что ваше величество ввели в заблуждение.

– О! На этот раз, сударь, вы от меня не убежите, ваша преступная карьера окончена. И на этот раз тоже вам не удастся занять мой трон, братец…

– Государь, государь, молю вас, успокойтесь, определенно кто-то настроил вас против меня.

– Презренный! – вскричал преисполненный гнева король. – Ты умрешь от голода в одной из темниц Бастилии.

– Я жду ваших приказаний, государь, и благословляю их, даже если они приведут меня к смерти.

– Но где же вы все-таки были, лицемер?

– Государь, я спасал ваше величество, и трудился во имя славы и мира вашего царствования.

– О! – воскликнул остолбеневший от изумления король. – Клянусь честью, какова дерзость!

– Ба, – сказал Шико, откинувшись назад, – расскажите нам об этом, мой принц. Вот, должно быть, любопытно!

– Государь, я немедленно рассказал бы обо всей вашему величеству, если бы вы обращались со мной, как с братом, но вы обращаетесь со мной, как с преступником, и я подожду, чтобы события подтвердили, что я говорю правду.

С этими словами принц снова отвесил поклон своему брату, королю, еще более глубокий, чем в первый раз, и, повернувшись к Крийону и другим офицерам, сказал:

– Что ж, господа, кто из вас поведет в Бастилию наследного принца Франции?

Шико стоял, задумавшись, и вдруг его, как молния, озарила мысль.

– Ага! – прошептал он. – Я, кажется, уже понял, почему у господина д’Эпернона было столько крови на сапогах и ни кровинки в лице.

Глава 55.
УТРО БИТВЫ

Над Парижем занимался ясный день. Горожане ни о чем не подозревали. Но дворяне – сторонники короля и все еще не оправившиеся от испуга приверженцы Гизов – ждали предстоящего поединка и держались начеку, чтобы вовремя принести свои поздравления победителю.

Как мы уже видели в предыдущей главе, король всю ночь не смыкал глаз, молился и плакал. Но поскольку он, несмотря на все, был человеком храбрым и опытным, особенно в том, что касалось поединков, то около трех часов утра он вышел вместе с Шико, чтобы оказать своим друзьям последнюю услугу, которая была в его возможностях.

Генрих отправился осмотреть место боя.

Картина была замечательная и, скажем без всякой иронии, мало кем замеченная.

Король, одетый в темные одежды, закутанный в широкий плащ, со шпагой на боку, в широкополой шляпе, скрывавшей его волосы и глаза, шагал по улице Сент-Антуан. Но, не дойдя шагов трехсот до Бастилии, он увидел большую толпу неподалеку от улицы Сен-Поль и, не желая подвергать себя риску в толчее, свернул в улицу Сент-Катрин и по ней добрался до турнельского загона для скота.

Толпа, как вы догадываетесь, была занята подсчитыванием убитых этой ночью.

Король не подошел к ней и потому ничего не узнал о случившемся.

Шико, присутствовавший при вызове, вернее, при соглашении, заключенном восемь дней тому назад, тут же на поле будущего сражения показал королю, как разместятся противники, и объяснил условия боя.

Получив эти сведения, Генрих тотчас же принялся измерять площадь. Он прикинул расстояние между деревьями, рассчитал, как будет падать солнечный свет, и сказал:

– У Келюса позиция очень опасная. Солнце будет у него справа: как раз со стороны уцелевшего глаза[25], а вот Можирон – весь в тени. Келюсу надо было бы поменяться с Можироном местами, ведь у того зрение прекрасное. Да, пока распределение не очень-то хорошее. Что до Шомберга, у которого слабые колени, то у него здесь дерево, и он может, в случае необходимости, укрыться за ним. Поэтому за него я спокоен. Но Келюс, бедный Келюс!

Он грустно покачал головой.

– Ты огорчаешь меня, мой король, – сказал Шико. – Ну же, ну, не страдай так! Какого черта! Каждый получит не более того, что получит.

Король воздел глаза к небу и вздохнул.

– Вы слышите, господь мой, как он богохульствует? – прошептал он. – Но вы знаете – он безумен. Шико пожал плечами.

– А д’Эпернон? – вспомнил король. – По чести, я несправедлив, я позабыл о нем. Д’Эпернону грозит такая опасность, он будет иметь дело с Бюсси! Посмотри-ка на его участок, мой добрый Шико: слева – загородка, справа – дерево, позади – яма. Д’Эпернону надо будет все время отскакивать назад, потому что Бюсси – это тигр, лев, змея. Бюсси – это живая шпага, которая прыгает, делает выпады, отступает.

– Ба! – сказал Шико. – За д’Эпернона я спокоен.

– Ты не прав, его убьют.

– Его? Он не так глуп и, наверное, принял меры, уж поверь мне!

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что он не будет драться, клянусь смертью Христовой!

– Полно тебе! Разве ты не слышал, как он только что разговаривал?

– Вот именно, что слышал.

– Ну?

– Как раз поэтому я и повторяю: он не будет драться.

– Ты никому не веришь и всех презираешь.

– Я знаю этого гасконца, Генрих. Но, если хочешь меня послушаться, дорогой государь, возвратимся в Лувр, уже рассвело.

– Неужели ты думаешь, что я останусь в Лувре во время поединка?

– Клянусь святым чревом! Ты там останешься. Если тебя увидят здесь, то, стоит твоим друзьям одержать победу, каждый скажет, что это ты ее им наколдовал, а коли они потерпят поражение, все обвинят тебя в сглазе.

– Что мне до сплетен и толков? Я буду любить своих друзей до конца.

– Мне нравится, что ты такой вольнодумец, Генрих; хвалю тебя и за то, что ты так любишь своих друзей, у королей это редкая добродетель, но я не хочу, чтобы ты оставлял герцога Анжуйского одного в Лувре.

– Разве там нет Крийона?

– Э! Крийон всего лишь буйвол, носорог, кабан – любое храброе и неукротимое животное по твоему выбору. А брат твой – это гадюка, гремучая змея – любая тварь, могущество которой не в ее силе, а в ее яде.

– Ты прав, надо было бросить его в Бастилию.

– Я же говорил тебе, что ты делаешь ошибку, встречаясь с ним.

– Да, я был побежден его самоуверенностью, спокойствием, разговорами о какой-то услуге, которую он якобы мне оказал.

– Тем более надо его остерегаться. Вернемся, сын мой, послушайся меня.

Генрих последовал совету Шико и, бросив последний взгляд на поле будущей битвы, отправился в Лувр.

Когда король и Шико вошли во дворец, там все были уже на ногах.

Молодые люди проснулись самыми первыми и оделись с помощью своих слуг.

Король спросил, чем они занимаются.

Шомберг делал приседания, Келюс промывал глаза туалетным уксусом, Можирон пил из бокала испанское вино, д’Эпернон острил свою шпагу на камне.

Последнее можно было видеть и не спрашивая, потому что д’Эпернон распорядился принести точильный камень к дверям спальни.

– И, по-твоему, этот человек не Баярд? – воскликнул Генрих, с любовью глядя на д’Эпернона.

– По-моему – это точильщик, вот и все, – ответил Шико.

Д’Эпернон заметил их и крикнул:

– Король!

Тогда, вопреки решению, которое он принял и которое он был бы не в силах исполнить, даже не будь этого восклицания, Генрих вошел в комнату фаворитов.

Мы уже говорили, что он умел принимать величественный вид и мог в совершенстве владеть собой. Его спокойное, почти улыбающееся лицо не выдало ни одного из чувств, таившихся в сердце.

– Здравствуйте, господа, – сказал он, – вы, я вижу, в хорошем настроении.

– Благодарение богу, да, государь, – ответил Келюс.

– А у вас, Можирон, вид невеселый.

– Государь, как известно вашему величеству, я очень суеверен, а мне приснился дурной сон, вот я и стараюсь поднять себе настроение глотком испанского вина.

– Друг мой, – сказал король, – не надо забывать, так утверждает Мирон, а он – великий лекарь, не надо забывать, повторяю, что сны зависят от предшествующих им впечатлений, но не имеют никакого влияния на последующие события, разве что на то будет воля божья.

– Поэтому вы и видите меня готовым к бою, государь, – сказал д’Эпернон. – Мне тоже приснился этой ночью дурной сон, но, несмотря на сон, рука у меня крепкая и глаз зоркий.

И он атаковал стену и сделал на ней зарубку своей только что наточенной шпагой.

– Да, – сказал Шико, – ему приснилось, что у вас сапоги в крови. Это неплохой сон он означает, что в один прекрасный день вы станете победителем, вроде Александра или Цезаря.

– Мои смельчаки, – сказал Генрих, – вы знаете, что речь идет о чести вашего государя, ибо в каком-то смысле вы защищаете именно ее, но – только честь, помните хорошенько, не тревожьтесь о безопасности моей особы. Сегодня ночью я укрепил мой трон так, что, по крайней мере еще некоторое время, никакие удары ему не страшны. Поэтому сражайтесь за мою честь.

– Государь, не беспокойтесь. Быть может, мы расстанемся с жизнью, – сказал Келюс, – но во всех случаях честь будет спасена.

– Господа, – продолжал король, – я вас нежно люблю, по также и ценю. Позвольте мне дать вам совет: не надо ненужной бравады. Не своей смертью докажете вы мою правоту, а смертью ваших противников.

– О, что касается меня, – сказал д’Эпернон, – то я не пощажу своей жизни!

– Я не буду ничего обещать, – сказал Келюс, – сделаю все, что смогу, вот и все.

– А я, – сказал Можирон, – я отвечу его величеству, что если я и умру, то уж обязательно убью и своего противника: око за око.

– Вы деретесь только на шпагах?

– На шпагах и на кинжалах, – сказал Шомберг.

Рука короля была прижата к груди.

Быть может, эта рука и соприкасавшееся с ней сердце дрожью и биением крови поверяли друг другу свои страхи, но внешне король со своим гордым видом, сухими глазами, высокомерным ртом, оставался королем, то есть он посылал солдат на битву, а не друзей на смерть.

– Ты и впрямь прекрасен в этот миг, мой король, – шепнул ему Шико.

Дворяне были готовы, им оставалось только раскланяться со своим господином.

– Вы поедете верхом? – спросил Генрих.

– Нет, государь, – ответил Келюс, – мы пойдем пешком. Это очень здоровое упражнение, оно освежает голову, а ваше величество тысячу раз говорили, что шпагу направляет не столько рука, сколько голова.

– Вы правы, сын мой. Вашу руку. Келюс поклонился и поцеловал руку короля, остальные последовали его примеру.

Д’Эпернон опустился на колени и сказал:

– Государь, благословите мою шпагу.

– Нет, д’Эпернон, – возразил король, – отдайте вашу шпагу вашему пажу. У меня есть для вас шпаги получше. Шико, принеси их.

– Ну уж нет, – сказал Шико, – поручи это капитану твоей гвардии, сын мой, я всего лить шут, более того – всего лишь язычник, и благословения небес могут превратиться в злые чары, коли дьявол – мой друг догадается посмотреть на мои руки и увидит, что я несу.

– А что это за шпаги, государь? – спросил Шомберг, бросая взгляд на ящик, принесенный офицером.

– Итальянские шпаги, сын мой, шпаги, выкованные в Милане. Видите, какие у них прекрасные эфесы? У всех у вас, кроме Шомберга, руки нежные, и первый же порез разоружит вас, если не прикрыть их надежно.

– Спасибо, спасибо, ваше величество, – воскликнули в один голос четверо молодых людей.

– Идите, уже время, – сказал король, который был не в силах больше сдерживать свое волнение.

– Государь – спросил Келюс, – а вате величество не будет смотреть на наш поединок, чтобы придать нам бодрости?

– Нет, это было бы неуместно. Вы деретесь тайно, вы деретесь без моего разрешения. Не будем придавать этому поединку излишней торжественности. И, главное, пусть считают, что он – следствие частной размолвки.

И король поистине величественным жестом отпустил своих фаворитов.

Когда они исчезли с его глаз, когда последние из их слуг перешагнули за порог Лувра и смолкло звяканье шпор и кирас, в которые были облачены снаряженные по-военному стремянные, король бросился на ковер и простонал:

– А-а! Я умираю.

– А я, – сказал Шико, – я хочу посмотреть на поединок. Не знаю почему, но у меня предчувствие: на поло д’Эпернона должно произойти что-то любопытное.

– Ты покидаешь меня, Шико? – произнес король жалобно.

– Да, – ответил Шико. – Если кто-нибудь из них будет плохо выполнять свой долг, я окажусь тут как тут, чтобы заменить его и поддержать честь моего короля.

– Что ж, ступай, – сказал Генрих. Едва Шико получил разрешение, как тут же умчался с быстротою молнии.

Король отправился в оружейную, распорядился закрыть ставни, запретил кому бы то ни было в Лувре кричать или разговаривать и сказал Крийону, который знал обо всем, что должно было произойти:

– Если мы одержим победу, Крийон, ты придешь и скажешь мне об этом, если же, напротив, мы окажемся побежденными, ты трижды стукнешь в мою дверь.

– Хорошо, государь, – ответил Крийон и грустно покачал головой.

Глава 56.
ДРУЗЬЯ БЮССИ

Если друзья короля постарались хорошенько выспаться этой ночью, то и друзья герцога Анжуйского прибегли к той же предосторожности.

После доброго ужина, на который они собрались по собственному почину и в отсутствие их покровителя, не проявлявшего о своих фаворитах такого беспокойства, какое король проявлял о своих, они улеглись спать в удобные постели в доме Антрагэ. Анжуйцы собрались в этом доме, потому что он был расположен поблизости от поля боя.

Один из стремянных – слуга Рибейрака, прекрасный охотник и искусный оружейник, весь день напролет чистил, полировал и натачивал оружие.

Ему же было приказано разбудить молодых людей на рассвете, то была его всегдашняя обязанность в дна праздников, охот или поединков.

До ужина Антрагэ заглянул на улицу Сен-Дени, повидаться с одной маленькой продавщицей гравюр, которую он боготворил и которую весь квартал называл не иначе, как «прекрасная лавочница». Рибейрак написал письмо матери. Ливаро составил завещание.

В три часа утра, когда друзья короля еще только просыпались, анжуйцы уже были на ногах, свежие, в хорошем настроении и прекрасно вооруженные.

Чулки и узкие, облегающие панталоны у них были красного цвета, чтобы противники не заметили их крови и чтобы эта кровь не пугала их самих. Они надели серые шелковые камзолы, чтобы, г случае если драться будут во всей одежде, ни одна складка не стесняла движении. И, наконец, башмаки на них были без каблуков, а чтобы не утомились прежде времени руки и плечи, шпаги несли за ними пажи.

Погода была прекрасной для любви, для поединков, для прогулок. Солнце золотило коньки крыш, блестящих от испаряющейся ночной росы.

Терпкий, но в то же время чудесный запах поднимался от садов и разносился по улицам, мостовая была суха, воздух свеж.

Прежде чем выйти из дому, молодые люди послали слугу со дворец герцога Анжуйского – справиться о Бюсси.

Ему ответили, что Бюсси ушел из дому накануне вечером, часов в десять, и все еще не возвращался.

Гонец поинтересовался, ушел ли он один и был ли вооружен.

И узнал, что Бюсси ушел вместе с Реми и что оба были при шпагах.

В доме графа никто не испытывал по этому поводу беспокойства. Бюсси часто исчезал подобным образом, к тому же все знали, какой он сильный, храбрый, ловкий, и его исчезновения, даже длительные, никого особенно не волновали.

Трое друзей заставили слугу повторить все подробности.

– Так, так, – сказал Антрагэ, – вы слышали, господа, что король приказал подготовить большую охоту на оленя в лесах Компьени и что господин де Монсоро вынужден был вчера уехать туда?

– Слышали, – ответили молодые люди.

– Ну так вот, я знаю, где Бюсси: пока главный ловчий поднимает оленя, он охотится на лань главного ловчего. Не волнуйтесь, господа, Бюсси сейчас ближе, чем мы, от места поединка и явится туда раньше нас.

– Да, – сказал Ливаро, – но явится усталый, изнуренный, невыспавшийся. Антрагэ пожал плечами.

– Разве Бюсси способен устать? – возразил он. – А теперь пошли, пошли, господа, мы захватим его по дороге.

И они тронулись в путь.

В это самое время Генрих раздавал шпаги и? противникам, анжуйцы минут на десять опередили королевских фаворитов.

Так как Антрагэ жил неподалеку от церкви святого Евстафия, они направились по улице Ломбар, улице Beрери и, наконец, по улице Сент-Аатуан.

Все эти улицы были пустынны. Одни лишь крестьяне, которые съезжались с овощами и молоком из Монтрея, Венсена, Сен-Мор-ле-Фоссе, подремывая на своих повозках или мулах, удостоились чести видеть этот гордый отряд из трех храбрецов, сопровождаемых пажами и стремянными.

Не слышалось больше ни похвальбы, ни криков, ни угроз. Когда предстоит поединок, в котором или ты убьешь, или тебя убьют, когда известно, что бой с той и с другой стороны будет ожесточенным, беспощадным, смертельным, тогда не болтают языком, а размышляют. Самый легкомысленный из троих был в это утро самым задумчивым.

Дойдя до улицы Сент-Катрин, все трое с улыбкой, свидетельствовавшей, что им в голову пришла одна и та же мысль, обратили взгляд к домику Монсоро.

– Оттуда будет хорошо видно, – сказал Антрагэ, – и я уверен, что бедняжка Диана не один раз подойдет к окну.

– Постой! – сказал Рибейрак. – Кажется, она уже к нему подходила.

– Почему ты так думаешь?

– Окно открыто.

– И правда. Но зачем тут эта лестница под окном? Ведь у дома есть двери?

– В самом деле. Странно, – сказал Антрагэ. Они свернули к дому, чувствуя, что им предстоит сделать какое-то важное открытие.

– Не одни мы удивляемся, – сказал Ливаро. – Поглядите: крестьяне, которые проезжают мимо, привстают в своих повозках и смотрят.

Молодые люди подошли под балкон.

Там уже стоял один из крестьян-огородников и, казалось, разглядывал что-то на земле.

– Эй! Сеньор де Монсоро, – крикнул Антрагэ, – вы собираетесь отправиться с нами? Если да, то поторопитесь, мы должны прийти первыми.

Они подождали, но напрасно.

– Никто не отвечает, – сказал Рибейрак, – но почему здесь, черт возьми, эта лестница?

– Эй, смерд, – сказал Ливаро огороднику, – что ты там делаешь? Это ты сюда приволок лестницу?

– Боже меня упаси, ваша милость! – ответил тот.

– Почему? – спросил Антрагэ.

– Поглядите-ка наверх.

Все трое подняли головы.

– Кровь! – воскликнул Рибейрак. – То-то и оно, что кровь, – сказал крестьянин, – и уже порядком почерневшая.

– Дверь взломана, – сообщил в эту минуту паж Антрагэ.

Антрагэ бросил взгляд на дверь, на окно и, ухватившись за перекладину лестницы, в одно мгновение взобрался на балкон.

Он заглянул в комнату.

– Да что там такое? – спросили остальные, увидев, что он побледнел и отшатнулся. Страшный крик был им ответом. Ливаро поднялся следом.

– Трупы! Смерть, кругом смерть! – воскликнул молодой человек.

Оба вошли в комнату.

Рибейрак остался внизу, опасаясь неожиданного нападения.

Тем временем огородник своими причитаниями останавливал всех прохожих.

Повсюду в комнате виднелись следы страшной ночной битвы. Пол был покрыт лужами, вернее, целым морем крови. Гобелены на стенах изрублены шпагами и прострелены пулями. Мебель, разбитая и измазанная кровью, валялась на полу вперемежку с изуродованными телами и клочьями одежды.

– О! Реми, бедняга Реми, – сказал вдруг Антрагэ.

– Мертв? – спросил Ливаро.

– Уже остыл.

– Да здесь, должно быть, целый полк рейтаров побывал, в этой комнате! – воскликнул Ливаро.

И тут он увидел распахнутую в коридор дверь; пятна крови свидетельствовали, что и по другую ее сторону тоже шла борьба. Ливаро пошел по этим страшным следам до самой лестницы.

Двор был пуст и безлюден.

Тем временем Антрагэ, вместо того чтобы идти за ним, направился в соседнюю комнату. Везде была кровь. Эта кровь вела к окну.

Он склонился над подоконником, и его полный ужаса взгляд упал на маленький сад внизу.

На железной ограде все еще висел труп несчастного Бюсси, иссиня-бледный, окоченевший.

При виде его из груди Антрагэ вырвался не крик, а рычание.

Прибежал Ливаро.

– Посмотри, – сказал Антрагэ. – Бюсси! Мертвый!

– Предательски убитый, выброшенный из окна! Сюда, Рибейрак, сюда!

Ливаро бросился во двор и, встретив внизу лестницы Рибейрака, увлек его за собой.

Они прошли через калитку, которая вела из двора в садик.

– Да, это он, – воскликнул Ливаро.

– У него отрублена кисть, – сказал Рибейрак.

– У него в груди две пули.

– Он весь исколот кинжалами.

– Ах, бедняга Бюсси, – простонал Антрагэ. – Отмщенья! Отмщенья!

Обернувшись, Ливаро споткнулся о другой труп.

– Монсоро! – вскрикнул он.

– Как! И Монсоро тоже?

– Да, Монсоро, продырявленный, словно решето, и голова у него разбита о булыжники.

– А! Так, значит, этой ночью поубивали всех наших друзей!

– А его жена, его жена? – воскликнул Антрагэ. – Диана, госпожа Диана! – позвал он.

Ни звука, кроме возгласов простонародья, столпившегося вокруг дома.

Именно в это время король и Шико подошли к улице Сент-Катрип и свернули в сторону, чтобы не попасть в толпу.

– Бюсси! Бедный Бюсси! – все повторял в отчаянии Рибейрак.

– Да, – сказал Антрагэ, – кто-то захотел отделаться от самого опасного из нас.

– Какая трусость! Какая подлость! – откликнулись двое остальных.

– Пойдемте с жалобой к герцогу, – предложил кто-то.

– Не надо, – сказал Антрагэ. – Зачем возлагать дело мести на других? Мы будем плохо отомщены, друг. Постой!

В одно мгновение он спустился вниз, к Ливаро и Рибейраку.

– Друзья, – сказал он, – посмотрите на благородное лицо этого самого храброго из людей, поглядите на все еще алые капли его крови. Этот человек подает нам пример: он никому не поручал мстить вместо него… Бюсси! Бюсси! Мы поступим, как ты, и не тревожься – мы отомстим.

Произнеся эти слова, Антрагэ обнажил голову, коснулся губами губ Бюсси и, вытащив из ножен шпагу, смочил ее кровью друга.

– Бюсси, – продолжал он, – клянусь на твоем бездыханном теле, что кровь эта будет смыта кровью твоих врагов!

– Бюсси, – сказали Рибейрак и Ливаро, – клянемся убить или умереть!

– Господа, – заявил Антрагэ, вкладывая шпагу в ножны, – никакого снисхождения, никакой жалости, не так ли?

Двое его друзей протянули руки над телом Бюсси.

– Никакого снисхождения, никакой жалости, – повторили они.

– Но, – сказал Ливаро, – нас теперь всего трое против четырех.

– Твоя правда, но мы, мы никого предательски не убивали, – сказал Антрагэ, – а господь дарует силу невинным. Прощай, Бюсси!

– Прощай, Бюсси! – повторили его спутники.

И они ушли из этого проклятого дома со смертельно бледными лицами и с ужасом в душе.

Они унесли из него, вместе с образом смерти, то глубокое отчаяние, которое удесятеряет силы. Они почерпнули в этом доме то благородное негодование, которое возвышает человека над его смертной сутью.

За четверть часа толпа так разрослась, что молодые люди с трудом через нее протолкались.

Подойдя к месту поединка, они увидели своих противников: одни сидели на камнях, другие живописно расположились на деревянных загородках.

Смущенные своим опозданием, анжуйцы пустились бегом.

При четырех миньонах находились их четверо стремянных.

Четыре шпаги, лежавшие на земле, казалось, тоже отдыхали в ожидании, как и их хозяева.

– Милостивые государи, – сказал Келюс, поднимаясь и с несколько презрительным видом отвешивая им поклон, – мы имели честь ждать вас.

– Простите пас, господа, – ответил Антрагэ, – но мы пришли бы раньше вас, если бы не опоздание одного из моих товарищей.

– Господина де Бюсси? – спросил д’Эпернон. – А и в самом деле, я его не вижу. Очевидно, сегодня утром его придется тянуть сюда за уши.

– Мы ждали до сих пор, – сказал Шомберг, – мы можем подождать и еще.

– Господин де Бюсси не придет, – ответил Антрагэ. Глубокое удивление отразилось на всех лицах, и только лицо д’Эпернона выражало другое чувство.

– Не придет? – сказал он. – Ага! Значит, храбрейший из храбрых испугался?

– Этого быть не может, – возразил ему Келюс.

– Вы правы, господин де Келюс, – сказал Ливаро.

– А почему же он не придет? – спросил Можирон.

– Потому, что он мертв, – ответил Антрагэ.

– Мертв?! – воскликнули миньоны. Д’Эпернон молчал и даже слегка побледнел.

– Его предательски убили! – продолжал Антрагэ. – Вы разве не знали этого, господа?

– Нет, – сказал Келюс, – как мы могли знать?

– Да и верно ли это? – спросил д’Эпернон. Антрагэ вынул свою шпагу.

– Так же верно, – сказал он, – как верно то, что это его кровь на моей шпаге.

– Убит! – вскричали трое друзей короля. – Господин де Бюсси убит!

Д’Эпернон продолжал с сомнением покачивать головой.

– Эта кровь вопиет о возмездии, – сказал Рибейрак, – разве вы не слышите, господа?

– А, вот оно что! – ответил Шомберг. – Кажется, в ваших скорбных словах скрыт какой-то намек?

– Клянусь господом, да, – сказал Антрагэ.

– Что все это значит? – воскликнул Келюс.

– Ищи того, кому преступление выгодно, говорят законники, – пробормотал Ливаро, – Послушайте, господа, не объяснитесь ли вы громил и ясно? – прогремел Можирон.

– Для этого мы сюда и пришли, господа, – сказал Рибейрак, – и оснований у нас больше, чем надо, чтобы сто раз убить друг друга.

– Тогда скорей за шпаги, – сказал д’Эпернон, извлекая свое оружие из ножен, – и покончим побыстрей.

– О! Как вы торопитесь, господин гасконец! – заметил Ливаро. – Вы не петушились так, когда нас было четверо против четырех!

– Разве это наша вина, что вас только трое? – ответил д’Эпернон.

– Да, ваша, – воскликнул Антрагэ. – Он погиб, потому что кому-то было выгодно, чтобы он лежал в могиле, а не стоял на поле боя. Ему отрубили кисть руки, чтобы эта рука не смогла больше держать шпагу. Он погиб, потому что кому-то надо было любой ценой погасить эти глаза, молния которых ослепила бы вас четырех разом. Поняли вы? Я достаточно ясен?

Шомберг, Можирон и д’Эпернон взвыли от ярости.

– Полно, господа, полно, – сказал Келюс. – Уйдите, господин д’Эпернон. Мы будем драться трое на трое. Тогда эти господа увидят, способны ли мы, несмотря на то что право на пашей стороне, воспользоваться несчастьем, которое мы оплакиваем так же, как они. Пожалуйте, милостивые государи, пожалуйте, – добавил он, отбрасывая назад шляпу и поднимая левую руку, а правой взмахивая шпагой, – пожалуйте, и, увидев, как мы сражаемся под открытым небом, перед взглядом господа, вы рассудите, являемся ли мы убийцами. По местам, милостивые государи, по местам!

– О! Я вас ненавидел, – сказал Шомберг, – теперь же вы мне омерзительны.

– А я, – сказал Антрагэ, – час тому назад я бы вас просто убил, теперь же я вас изрублю в куски. В позицию, господа, в позицию!

– В камзолах или без камзолов? – спросил Шомберг.

– Без камзолов, без рубашек, – сказал Антрагэ. – Грудь обнажена, сердце открыто.

Молодые люди сняли камзолы и сорвали с себя рубашки.

– Ах ты, черт, – сказал Келюс, раздеваясь, – я потерял кинжал. Он слабо держался в ножнах и, должно быть, выпал по дороге.

– Или же вы оставили его у господина де Монсоро, на площади Бастилии, – сказал Антрагэ, – в таких ножнах, из которых вы не осмелились его вынуть.

Келюс издал яростное рычание и встал в позицию.

– Но у него же нет кинжала, господин д’Антрагэ, у него нет кинжала, – закричал Шико, прибывший в этот момент на поле боя.

– Тем хуже для него, – сказал Антрагэ, – я тут ни при чем.

И, вытащив левой рукой свой кинжал, он тоже занял позицию.

Глава 57.
ПОЕДИНОК

Участок земли, на котором должна была произойти эта ужасная схватка, был расположен как мы уже видели, в уединенном, укрытом деревьями месте.

Обычно днем туда заглядывали только дети, приходившие поиграть, а ночью – только пьяницы и воры, в поисках ночлега.

Загородки, поставленные барышниками, как и следовало ожидать, отстраняли от этого уголка толпу, которая подобна речным волнам: они устремляются всегда вдоль берега и останавливаются или поворачивают назад только если наткнутся на какое-нибудь препятствие.

Прохожие шли вдоль загородок, не останавливаясь.

К тому же час был очень ранний, да и все, кто уже вышел на улицу, спешили к залитому кровью дому Монсоро.

Шико, с бьющимся сердцем, хоть по натуре своей он о не был чувствителен, уселся впереди лакеев и пажей на деревянные перила.

Он не любил анжуйцев и ненавидел миньонов, но и те о другие были отважны и молоды, в их жилах текла благородная кровь, которая с минуты на минуту должна была пролиться при ярком свете занявшегося дня.

Д’Эпернон решил рискнуть и побахвалиться в последний раз.

– Как! Значит, я внушаю такой страх? – воскликнул он.

– Замолчите, болтун, – сказал ему Антрагэ.

– Я в своем праве, – возразил д’Эпернон, – по условиям, в поединке должно было участвовать восемь человек.

– Ну-ка, прочь отсюда! – сказал выведенный из терпения Рибейрак, загораживая ему дорогу.

Д’Эпернон утихомирился и с величественным видом вложил шпагу в ножны.

– Идите сюда, – сказал Шико, – идите сюда, храбрейший из храбрых, иначе вы загубите еще одну пару сапог, как вчера.

– Что вы такое говорите, господин дурак?

– Я говорю, что сейчас на земле будет кровь и вам придется ходить по ней, как нынче ночью.

Д’Эпернон побледнел, словно мертвец. Вся его напускная храбрость сразу исчезла при этом убийственном обвинении.

Он уселся в десяти шагах от Шико, на которого не мог теперь смотреть без страха.

Рибейрак и Шомберг, обменявшись, как это было принято, поклонами, сблизились.

Келюс и Антрагэ, уже стоявшие в позиции, шагнули вперед и скрестили шпаги.

Можирон и Ливаро, прислонившись спинами к загородкам, делали, стоя на месте, финты, и каждый подстерегал момент, когда можно будет скрестить шпаги в его излюбленной позиции.

Бой начался, когда на колокольне святого Павла пробило пять часов.

Лица сражающихся дышали яростью, но их сжатые губы, грозная бледность, невольная дрожь рук указывали, что они из осторожности сдерживают эту ярость и что, вырвавшись на волю, она, подобно горячему коню, наделает много бед.

В течение нескольких минут, а это – время огромное, шпаги лишь скользили одна по другой, звона стали еще не было слышно.

Не был нанесен ни один удар.

Рибейрак, устав или, скорее, достаточно прощупал своего противника, опустил руку и застыл в ожидании.

Шомберг сделал два быстрых шага и нанес ему удар, который был первой молнией, вылетевшей из тучи.

Рибейрак был ранен.

Кожа его стала иссиня-бледной, из плеча забила кровь. Он отсрочил назад, чтобы рассмотреть рану.

Шомберг хотел было повторить удар, но Рибейрак сделал параду прим и нанес ему удар в бок. Теперь у каждого было по ране.

– Отдохнем несколько секунд, если вы не возражаете, – предложил Рибейрак.

Тем временем схватка между Келюсом и Антрагэ тоже разгорелась. Но Келюс, лишившись кинжала, находился в очень невыгодном положении. Он был вынужден отбивать удары просто левой рукой, а так как она была обнажена, каждое парирование стоило ему раны.

Раны были легкими, но уже через несколько секунд вся его рука покрылась кровью.

Антрагэ, в полном сознании своего преимущества и не менее ловкий, чем Келюс, парировал с удивительной точностью.

Он нанес три контрудара, и кровь потекла из трех ран на груди Келюса, ран, впрочем, не тяжелых.

При каждом из этих ударов Келюс повторял:

– Это пустяк.

Ливаро и Можирон все еще осторожничали.

Что касается Рибейрака, то, разъярившись от боли и чувствуя, что начинает терять вместе с кровью силы, он бросился на Шомберга.

Шомберг не отступил ни на шаг и только вытянул вперед шпагу.

Они нанесли друг другу удары одновременно.

У Рибейрака была пронзена грудь, у Шомберга – задета шея.

Смертельно раненный Рибейрак схватился левой рукой за грудь и – открылся.

Воспользовавшись этим, Шомберг вторично вонзил в него шпагу.

Но Рибейрак захватил правой рукой руку противника, а левой всадил ему в грудь кинжал до самой рукоятки.

Острый клинок вошел в сердце.

Шомберг глухо вскрикнул и повалился на спину, увлекая за собой Рибейрака, в теле которого еще торчала его шпага.

Ливаро, увидев, что его друг упал, быстро отскочил назад и побежал к нему, преследуемый по пятам Можироном. Опередив Можирона на несколько шагов, он помог Рибейраку, который пытался избавиться от шпаги Шомберга, и выдернул эту шпагу из его груди.

Но затем, когда Можирон настиг его, Ливаро пришлось защищаться в неблагоприятных условиях: на скользкой от крови земле, в скверной позиции, при солнце, бьющем прямо в глаза.

Через секунду колющий удар поразил Ливаро в голову, он выронил шпагу и упал на колени.

Антрагэ сильно теснил Келюса. Можирон поспешил добить Ливаро еще одним колющим ударом. Ливаро рухнул на землю.

Д’Эпернон издал ликующий крик.

Келюс и Можирон оказались против одного Антрагэ. Келюс был весь в крови, но раны у него были легкие.

Можирон остался почти невредимым.

Антрагэ понял всю серьезность положения. Он еще не получил ни одной царапины, но начинал уже чувствовать усталость. Однако момент был неподходящий, чтобы просить о передышке у противников, одного – раненого, другого – разгоряченного кровавой схваткой. Резким ударом Антрагэ отбил шпагу Келюса и, воспользовавшись этим отводом, легко перепрыгнул через загородку.

Келюс ответил рубящим ударом, но разрубил всего лишь деревянный брус.

Можирон тут же напал на Антрагэ с фланга. Антрагэ обернулся.

И в это мгновение Келюс пролез под загородкой.

– Ему конец, – сказал Шико.

– Да здравствует король! – закричал д’Эпернон. – Смелей, мои львы! Смелей!

– Извольте молчать, сударь, – сказал Антрагэ. – Не оскорбляйте человека, который будет драться до последнего дыхания.

– И того, который еще не умер, – вскричал Ливаро. И в ту минуту, когда никто уже о нем не думал, страшный, весь в крови и грязи, он поднялся на колени и вонзил свой кинжал между лопатками Можирона, который рухнул бездыханным, прошептав:

– Иисусе Христе! Я убит.

Ливаро снова свалился без сознания: предпринятое усилие и гнев исчерпали последние его силы.

– Господин де Келюс, – сказал Антрагэ, опуская шпагу, – вы храбрый человек, сдавайтесь, я предлагаю вам жизнь.

– А зачем мне сдаваться? – возразил Келюс. – Разве я лежу на земле?

– Нет. Но на вас места живого нет, а я невредим.

– Да здравствует король! – крикнул Келюс. – У меня еще есть моя шпага, сударь.

И он бросился на Антрагэ, тот отбил удар, несмотря на всю его молниеносность.

– Нет, сударь, ее у вас больше нет, – сказал Антрагэ, схватившись рукой за клинок возле эфеса.

Он вывернул Келюсу руку, тот выпустил шпагу. Антрагэ всего лишь слегка обрезал себе палец на левой руке.

– О! – возопил Келюс. – Шпагу! Шпагу! Как тигр, прыгнул он на Антрагэ и сжал его в железном объятии.

Антрагэ, не пытаясь разомкнуть это кольцо, перехватил шпагу в левую руку, а кинжал – в правую, и принялся, без остановки и куда попало, наносить удары Келюсу. При каждом ударе Антрагэ заливало кровью противника, но ничто не могло вынудить Келюса разжать руки; на каждую рану он отвечал восклицанием:

– Да здравствует король!

Он ухитрился даже задержать наносившую удары руку, обвиться вокруг своего невредимого врага, словно змея, и стиснуть его и руками и ногами.

Антрагэ почувствовал, что ему не хватает дыхания.

Он зашатался и упал.

Но, казалось, все в этот день оборачивалось ему на пользу: упав, он, можно сказать, удушил своей тяжестью несчастного Келюса.

– Да здравствует ко… – прошептал Келюс в агонии. Антрагэ высвободился наконец из его объятий, приподнялся на одной руке и нанес Келюсу последний удар прямо в грудь.

– Получай, – сказал Антрагэ, – теперь ты доволен?

– Да здрав… – выговорил Келюс уже с полузакрывшимися глазами.

Все было кончено. Безмолвие и ужас смерти воцарились на поле боя.

Антрагэ поднялся на ноги, весь покрытый кровью, по кровью своего противника. У него же самого, как мы уже сказали, был лишь небольшой порез на руке.

Испуганный д’Эпернон осенил себя крестным знамением и бросился прочь оттуда, словно преследуемый страшным призраком.

Антрагэ обвел взглядом своих друзей и врагов, мертвых и умирающих. Так, должно быть, глядел Гораций на поле битвы, решившей судьбы Рима.

Шико подбежал к Келюсу, у которого кровь текла из девятнадцати ран, и приподнял его.

Движение вернуло Келюса к жизни.

Он открыл глаза.

– Антрагэ, честью клянусь, – сказал он, – я не виновен в смерти Бюсси.

– О! Я верю вам, сударь, – произнес тронутый Антрагэ, – я вам верю.

– Бегите, – прошептал Келюс, – бегите. Король вам не простит.

– Я не оставлю вас так, сударь, – сказал Антрагэ, – даже под угрозой эшафота.

– Бегите, молодой человек, – сказал Шико, – не искушайте бога. Вас спасло чудо, не требуйте двух чудес за один день.

Антрагэ подошел к Рибейраку, тот еще дышал.

– Ну что? – спросил Рибейрак.

– Мы победили, – ответил Антрагэ тихо, чтобы но оскорбить Келюса.

– Благодарю, – сказал Рибейрак. – Уходи.

И он снова потерял сознание.

Антрагэ подобрал свою шпагу, которую выронил во время борьбы, а затем – шпаги Келюса, Шомберга и Можирона.

– Прикончите меня, сударь, – сказал Келюс, – или оставьте мне мою шпагу.

– Вот она, граф, – сказал Антрагэ, с поклоном, исполненным уважения, протянув Келюсу шпагу. На глазах раненого блеснула слеза.

– Мы могли бы стать друзьями, – прошептал он. – Антрагэ протянул ему руку.

– Добро! – сказал Шико. – Это воистину по-рыцарски. Но беги, Антрагэ, ты стоишь того, чтобы жить.

– А мои товарищи? – спросил молодой человек.

– Я о них позабочусь так же, как о друзьях короля. Антрагэ накинул плащ, который подал ему стремянный, закутался, чтобы не было видно покрывшей его крови, и, оставив мертвых и раненых в окружении пажей и лакеев, скрылся через ворота Сент-Антуан.

Глава 58.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Король, бледный от беспокойства и вздрагивающий при малейшем шуме, мерил шагами оружейную палату, прикидывая, как человек, искушенный в таких делах, время, которое должно было понадобиться его друзьям, чтобы встретиться с противниками и сразиться с ними, а также все проистекающие из их характеров, силы и ловкости возможности – хорошие и дурные.

– Сейчас, – сказал он сначала, – они идут по улице Сент-Антуан. А теперь входят в загон. Обнажают шпаги. Теперь они уже дерутся.

И при этих словах несчастный король, весь дрожа, стал молиться.

Но благочестивые молитвы, которые шептали его губы, не затрагивали души, поглощенной иными чувствами.

Через несколько минут король поднялся с колен.

– Хотя бы Келюс вспомнил, – сказал он, – о том контрударе, который я показал ему: парировать шпагой и ударить кинжалом. Шомберг, тот – человек хладнокровный, он должен убить этого Рибейрака. Можирон, если не случится какого-нибудь несчастья, легко одолеет Ливаро. Но д’Эпернон! О! Он погиб. Хорошо еще, что именно его я люблю меньше, чем всех остальных. Но дело не только в его смерти, вот что худо: как бы, когда он умрет, Бюсси, этот страшный Бюсси, не бросился на других. Он всюду поспеет! Ах! Бедный мой Келюс! Бедный Шомберг! Бедный Можирон!

– Государь, – донесся из-за двери голос Крийона.

– Как! Уже?! – воскликнул король.

– Нет, государь, у меня нет никаких известий, кроме того, что герцог Анжуйский просит разрешения побеседовать с вашим величеством.

– А зачем? – спросил король через дверь.

– Он уверяет, что пришло время рассказать вашему величеству, какого рода услугу он вам оказал, и что его сообщение несколько успокоит волнение вашего величества.

– Хорошо, ступайте за ним, – ответил король. В ту минуту, когда Крийон уже повернулся, чтобы выполнить приказ, на лестнице послышались торопливые шаги и раздался голос, сказавший Крийону:

– Я хочу немедленно говорить с королем.

Король узнал этот голос и сам открыл дверь.

– Входи, Сен-Люк, входи, – сказал он. – Что еще случилось? Но что с тобой, господи Иисусе? Что произошло? Они мертвы?

Сен-Люк, бледный, без шляпы, без шпаги, весь в крови, почти вбежал в комнату.

– Государь, – вскричал он, бросаясь перед королем на колени, – отмщенья! Я пришел просить у вас отмщенья!

– Мой бедный Сен-Люк, – сказал король, – в чем же дело? Говори! Кто мог привести тебя в такое отчаяние?

– Государь, один из самых ваших благородных подданных, один из ваших храбрейших солдат… Он не смог продолжать.

– А? – откликнулся Крийон, полагавший, что эти титулы, особенно последний, могут относиться только к нему.

–..убит этой ночью, убит предательски, – закончил Сен-Люк.

Король, мысли которого были заняты только одним, успокоился. Это не мог быть никто из его четырех друзей, потому что он виделся с ними утром.

– Предательски убит этой ночью? – переспросил король. – О ком ты говоришь, Сен-Люк?

– Государь, я прекрасно знаю: вы его не любили, – продолжал Сен-Люк. – Но он был верен королю и, в случае необходимости, клянусь вам в этом, пролил бы за ваше величество свою кровь до последней капли. Иначе он не был бы моим другом.

– А-а! – протянул король, начиная понимать. И мгновенная вспышка, если не радости, то по меньшей мере надежды, озарила его лицо.

– Государь, отомстите за господина де Бюсси, – вскричал Сен-Люк, – отомстите!

– За господина де Бюсси? – переспросил король, делая ударение на каждом слове.

– Да, за господина де Бюсси, которого двадцать убийц закололи этой ночью. И недаром их собралось двадцать, потому что он убил четырнадцать из них.

– Господин де Бюсси мертв…

– Да, государь.

– Значит, он не дерется сегодня утром? – невольно вырвалось у короля.

Сен-Люк бросил на Генриха взгляд, которого тот не смог выдержать. Отвернувшись, король увидел Крийона, все еще стоявшего у дверей в ожидании новых приказаний.

Он сделал ему знак привести герцога Анжуйского.

– Нет, государь, – продолжал тем временем Сен-Люк суровым голосом, – господин де Бюсси не дрался сегодня утром, поэтому я прошу вас не об отмщении, как я ошибочно сказал вашему величеству, но о правосудии. Ибо мне дорог мой король и в особенности честь моего короля, и я считаю, что, заколов господина де Бюсси, вашему величеству оказали весьма плохую услугу.

В дверях появился герцог Анжуйский. Он стоял на пороге, неподвижный, как бронзовая статуя.

Слова Сен-Люка открыли королю глаза. Они напомнили ему о той услуге, которой похвалялся брат.

Взгляд его встретился со взглядом герцога, и Генрих окончательно утвердился в своей мысли, ибо глаза герцога ответили ему «да», и одновременно он едва заметно кивнул королю головой.

– Знаете ли вы, что теперь скажут? – воскликнув Сен-Люк. – Если ваши друзья победят, скажут, что они победили только потому, что вы приказали убить Бюсси.

– И кто же это скажет, сударь? – спросил король.

– Смерть Христова! Да все, – воскликнул Крийон, по своему обыкновению бесцеремонно вмешиваясь в разговор.

– Нет, сударь, – ответил король, обеспокоенный и подавленный суждением того, кто теперь, когда Бюсси умер, был самым храбрым человеком в его королевстве, – нет, сударь, никто так не скажет, ибо вы назовете мне его убийцу.

Сен-Люк увидел, что на пол возле него упала чья-то тень.

Это вошел в комнату герцог Анжуйский. Молодой человек оглянулся и узнал его.

– Да, государь, я назову убийцу, – сказал он, поднимаясь с колен, – ибо я хочу любой ценой очистить ваше величество от обвинения в столь омерзительном поступке.

– Ну, говорите!

Герцог остановился и спокойно слушал. Крийон стоял за ним, недружелюбно на него поглядывая и укоризненно качая головой.

– Государь, – начал Сен-Люк, – этой ночью Бюсси заманили в западню: когда он пришел на свидание к женщине, которая любила его, муж, оповещенный предателем, явился домой с убийцами. Они были повсюду – на улице, во дворе, даже в саду.

Если бы все ставни в оружейной не были закрыты, о чем мы уже говорили, можно было бы заметить, как побледнел при этих последних словах принц, несмотря на все свое самообладание.

– Бюсси защищался, как лев, государь, но их было слишком много и…

– Он умер, – прервал король, – и смерть его заслужена, ибо я, разумеется, не стану мстить за прелюбодея.

– Государь, я еще не кончил мой рассказ, – возразил Сен-Люк. – После того, как несчастный около получаса дрался в комнате, после того, как он одержал победу над своими врагами, ему, израненному, окровавленному, изувеченному, почти удалось спастись. Надо было лишь протянуть ему руку помощи, я бы и сам сделал это, если бы его убийцы не схватили меня, вместе с женщиной, которую он вверил мне, если бы они не связали меня, не заткнули мне рот. На свою беду, они забыли лишить меня зрения, как лишили голоса, и я увидел, государь, я увидел, как к несчастному Бюсси, зацепившемуся бедром за острия железной решетки, подошли двое. Я слышал, как раненый попросил их о помощи, ибо он имел право считать этих двоих своими друзьями. Так вот, один из них.., государь, мне страшно об этом говорить, но поверьте, еще страшнее было видеть и слышать.., один из них приказал застрелить его, а другой выполнил приказ.

Крийон стиснул кулаки и нахмурился.

– И вы узнали убийцу? – спросил король, взволнованный вопреки своему желанию.

– Да, – сказал Сен-Люк.

Он повернулся к принцу, показал на него пальцем и, вкладывая в свои слова всю так долго сдерживаемую ненависть, произнес:

– Это монсеньер. Убийца – это принц! Убийца – это Друг!

Король был подготовлен к удару, герцог встретив его не моргнув глазом.

– Да, – сказал он невозмутимо, – да, господин де Сен-Люк хорошо видел и хорошо слышал. Я приказал убить господина де Бюсси, и ваше величество будете мне за это признательны, ибо действительно господин де Бюсси был моим слугой, но этим утром, как я его ни отговаривал, господин де Бюсси собирался поднять оружие против вашего величества.

– Ты лжешь, убийца! Ты лжешь! – крикнул Сен-Люк. – Бюсси, исколотый шпагами, Бюсси, висящий на железных остриях, зацепившись бедром, этот Бюсси был годен только на то, чтобы внушить жалость самым своим злейшим врагам, и злейшие его враги помогли бы ему. Но ты, ты – убийца Ла Моля и Коконнаса, ты убил Бюсси, как убил одного за другим всех своих друзей. Ты убил Бюсси не потому, что он был врагом твоего брата, но потому, что он был поверенным твоих тайн. А! Монсоро – тот хорошо знал, почему ты затеял это преступление.

– Проклятие! – прошептал Крийон. – Зачем я не король!

– Меня оскорбляют в вашем присутствии, брат, – сказал герцог, побелев от ужаса, ибо конвульсивно сжавшаяся рука Крийона и налитые кровью глаза Сен-Люка не сулили ему безопасности.

– Уйдите, Крийон, – сказал король. Крийон вышел.

– Правосудия, государь, правосудия! – снова выкрикнул Сен-Люк.

– Государь, – сказал герцог, – накажите меня за то, что я спас сегодня утром друзей вашего величества и за то, что я обеспечил блестящую победу вашему делу, которое также и мое дело.

– А я, – продолжал, больше не владея собой, Сен-Люк, – я говорю тебе, что дело твое – проклятое дело и что на все, к чему ты ни прикоснешься, ты навлекаешь гнев господний. Государь, государь, ваш брат взял под свое покровительство наших друзей, горе им!

Король почувствовал, как дрожь ужаса прошла по его телу.

В это самое мгновение снаружи донесся глухой шум, поспешные шаги, торопливый разговор.

Потом наступила глубокая, мертвая тишина.

И среди этой тишины, словно само небо выразило свое согласие с Сен-Люком, три медленных, торжественных удара, нанесенных мощной рукой Крийона, сотрясли дверь.

Холодный пот заструился по вискам Генриха, черты ею исказились.

– Побеждены! – вскричал он. – Мои бедные друзья побеждены!

– А что я вам говорил, государь? – воскликнул Сен-Люк.

Герцог в ужасе стиснул руки.

– Видишь, трус, – продолжал, вне себя от горя, молодой человек, – вот как убийцы спасают честь государей! Убей и меня тоже, я без шпаги!

И он швырнул свою шелковую перчатку в лицо герцога. – Франсуа издал крик ярости и побелел, как смерть.

Но король ничего не видел, ничего не слышал. Он уронил голову на руки.

– О! – прошептал он. – Бедные мои друзья, они побеждены.., быть может, тяжело ранены! Кто скажет мне правду?

– Я, государь, – раздался голос Шико. Король узнал этот дружеский голос и простер к нему руки.

– Ну? – сказал он.

– Двое уже мертвы, а третий вот-вот испустит дух.

– Кто этот третий?

– Келюс, государь.

– А где он?

– Во дворце Буасси, куда я приказал его перенести.

Король не стал слушать дальше и с горестными криками бросился вон из комнаты.

Сен-Люк отводил Диану к ее подруге, Жанне де Бриссак, поэтому он и не сразу явился в Лувр.

Жанна три дня и три ночи ухаживала за несчастной женщиной, находившейся во власти жестокой горячки.

На четвертый день, изнемогая от усталости, Жанна отлучилась, чтобы немного отдохнуть. Но когда, два часа спустя, она вернулась в комнату подруги, Дианы там уже не было.

Известно, что Келюс – единственный из трех защитников дела короля, оставшийся в живых, несмотря на девятнадцать ранений, – умер в том самом дворце Буасси, куда приказал его перенести Шико, умер после тридцати дней борьбы со смертью и на руках у короля.

Генрих был безутешен.

Он заказал для своих друзей великолепные надгробия, на которых они были высечены из мрамора в натуральную величину.

Он учредил в их память особые мессы, велел священникам молиться за их души и добавил к обычным словам своей утренней и вечерней молитвы следующее двустишие, которое произносил до конца жизни:

Праведный боже, прими в свое лоно

Келюса, Шомберга и Можирона.

Около трех месяцев Крийон не спускал глаз с герцога Анжуйского, которого король возненавидел смертельной ненавистью и никогда не простил.

А потом наступил сентябрь, и в этом месяце Шико, не покидавший своего господина и, наверное, утешивший бы Генриха, если бы Генрих был способен утешиться, получил нижеследующее письмо, отправленное из Бомского аббатства.

Письмо было написано рукой писца.

«Любезный сеньор Шико!

В нашей стороне чудесный воздух, и в Бургундии в нынешнем году ожидается богатый урожай винограда, Говорят, что государь наш король, которому я, как мне кажется, спас жизнь, все еще очень печалится. Привезите его в аббатство, любезный господин Шико, мы угостим его вином 1550 года, которое я раскопал в моем погребе. С помощью этого вина можно забыть самые великие горести. Не сомневаюсь – оно развеселит короля, потому что я нашел в одной из священных книг такую замечательную фразу: «Доброе вино веселит сердце человека!» По-латыни это звучит великолепно, я дам вам прочесть. Итак, приезжайте, любезный господин Шико, приезжайте с королем, приезжайте с господином д’Эперноном, приезжайте с господином де Сен-Люком. Вот увидите, мы все тут наедимся и напьемся до отвала.

Преподобный приор Горанфло, ваш покорный слуга и друг.

Р. S. Скажите королю, что из-за хлопот, связанных с моим водворением здесь, у меня еще не было времени помолиться за души его друзей, как он просил, но лишь только будет закончен сбор винограда, я обязательно ими займусь».

– Аминь, – сказал Шико, – вход в царство небесное этим беднягам обеспечен.

Примечания

1. Стран, найденных язычниками (лат.).
2. Всякая сладострастная мысль вредит уму (лат.).
3. Будь я проклят (нем.).
4. Дьявол! (нем.)
5. Аминь! (лат.)
6. Превосходно (лат.).
7. Аркадиев оба (лат.).
8. Лютиция жестока к беременным женам (лат.).
9. Это истина из истин (лат.).
10. Хорошо (итал.).
11. Наоборот (лат.)
12. Здесь умер Немврод (лат.).
13. Не слишком-то верь в чудеса (лат.).
14. Зеленый цвет (греч.).
15. Белый цвет (лат.).
16. Роду человеческому (лат.).
17. Рождается новый порядок вещей (лат.).
18. Некоторые блюда удаются меньше (лат.)
19. Желози – итальянские комедианты, которые давали представления в Бургундском дворце. (Прим, автора.)
20. Нет ничего легче (лат.).
21. Бессмысленный вопрос (лат.).
22. Здесь спасительная гавань? (лат.)
23. Недвижимая тяжесть (лат.).
24. Бесформенная масса (лат.).
25. В одном из поединков Келюсу выкололи шпагой левый глаз. (Прим, автора.)