Генерал Карбышев. Евгений Решин

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Документальная повесть

Жизнь героя не знает предела,
Средь живых он остался живой,
Песня грянула и загремела,
Знамя вспыхнуло над головой.

Ираклий Абашидзе

Слово к читателю

Дорогой друг! В этой повести нет ни одного вымышленного имени. Все здесь подтверждено или документами, или свидетельствами родных, друзей, очевидцев.

Я имел счастье близко знать замечательного человека, народного героя Дмитрия Михайловича Карбышева. Многие годы нас связывала дружба, рожденная в пламени гражданской войны.

С той давней поры я не терял связи со своим фронтовым товарищем. О встречах с ним у меня сохранились дневниковые записи. Кое-что я постарался восстановить по памяти. А все остальное, иными словами большая часть книги, — результат переписки с соратниками и друзьями Дмитрия Михайловича, кропотливого поиска в архивах и в книгах о Великой Отечественной войне.

Мне довелось видеться со многими бывшими узниками гитлеровских концентрационных лагерей — с теми, кто боролся рядом с Карбышевым в фашистском плену. Они передавали мне свои записи, великодушно делились всем, что знали о Карбышеве.

Я побывал на родине Дмитрия Михайловича в Омске и там, где пролегал его славный боевой путь в годы четырех войн — первой мировой, гражданской, с белофиннами и Великой Отечественной.

Глубоко убежден, что каждый честный трудовой человек не только нашей необъятной страны, но и всей земли должен знать о бессмертном подвиге Д. М. Карбышева. Он был одним из тех, кто в условиях гитлеровского плена самоотверженно боролся с адом фашизма. Боролся и отдал этой священной борьбе все, что мог: неуемную волю и энергию, кипучую страсть воина, несгибаемое упорство революционера и жизнь.

Считаю своим долгом сообщить имена тех, чьи письма, публикации, книги и рукописи, чья разносторонняя помощь способствовали созданию этой документальной повести.

Прежде всего я приношу сердечную благодарность жене и боевому спутнику Д. М. Карбышева — Лидии Васильевне и старшей дочери Елене Дмитриевне, ее мужу Владимиру Александровичу Семенову, а также Татьяне Дмитриевне и Алексею Дмитриевичу Карбышевым и Зинаиде Алексеевне Филатовой. Общение с семьей прославленного генерала дало возможность узнать о нем много подробностей и фактов, рассказать читателям о его кремневом характере.

Мне помогли инженерная секция военно-научного общества при ЦДСА имени М. В. Фрунзе, а также близкие друзья, сослуживцы, ученики и воспитанники Дмитрия Михайловича Карбышева: генералы Е. В. Леошеня, Ф. М. Савелов, Н. Ф. Слюнин, М. Ф. Сочилов, А. А. Винский, В. А. Огородников, В. Я. Пляскин, А. Д. Цирлин, А. Ф. Хренов, К. С. Назаров, А. В. Сухомлин, И. П. Галицкий, В. К. Мордвинов, С. А. Маркушевич, М. М. Барсуков, М. Т. Каракоз, П. Д. Морозов, Я. Д. Чанышев, Г. В. Шевченко; офицеры В. А. Нечаев, М. К. Шевчук, Д. С. Борисов, Г. И. Матузас, Д. И. Шор, С. М. Эпштейн.

О начале Великой Отечественной войны, борьбе генерала Карбышева за выход из окружения, его отваге и выдержке в боевых столкновениях с превосходящими по числу и вооружению фашистами — об этом удалось рассказать благодаря воспоминаниям полковников Г. А. Валюшкина, Г. К. Здорного, бывшего директора школы деревни Низок Минской области П. М. Лычковского, секретаря парткома совхоза Городищенский Барановичского района И. И. Сташинского, полковников М. В. Догадина и Г. Н. Митропольского.

А летопись всего пережитого Дмитрием Михайловичем в фашистском плену на героическом его пути в бессмертие составлена по воспоминаниям и письмам советских воинов, боровшихся с фашизмом в гитлеровских лагерях, — П. П. Кошкарова, А. К. Ужинского, Т. Б. Кублицкого, В. А. Иванова, В. М. Филатова, П. И. Мишина, Н. И. Митрофанова, Н. Л. Белоруцкого, Н. Ф. Панасенко, Н. С. Гусевой, В. Ф. Буковского, В. И. и Н. Н. Сахаровых, И. И. Воронца, А. С. Санина, Р. Т. Червинского, А. П. Есина, Н. Ф. Михайлова, Л. И. Гофмана, П. П. Павлова, Л. Я. Стояновского, Р. Р. Черношея, В. И. Герасимова, П. С. Махура, М. А. Шамшеева, И. И. Вишневского, А. С. Бабенко, Л. В. Подгурского, Ф. Н. Кюнга, Ю. П. Демьяненко, П. И, Генрихова, Героя Советского Союза П. М. Гаврилова и многих других.

Свыше сорока писем узников фашистских лагерей любезно передал мне писатель С. С. Смирнов.

В книге использованы материалы друзей и сослуживцев Д. М. Карбышева, опубликованные в сборнике «Солдат, герой, ученый» (Воениздат, 1961), и очерк Г. Новогрудского «Герой Советского Союза Д. М. Карбышев» (Воениздат, 1948).

Глубоко благодарен за проявленный интерес и заботу о моей книге бывшему директору Института марксизма-ленинизма Социалистической единой партии Германии доктору Людвигу Эйнеке, заместителю директора этого же института Эрнсту Дилю, а также научному сотруднику института Гансу Шуману, приславшим ценные документальные материалы.

Выражаю также искреннюю благодарность зарубежным узникам гитлеровских лагерей, борцам Сопротивления, которые откликнулись на мою просьбу и прислали важные материалы о своих встречах с генералом Карбышевым. Генрих Дюрмайер, генеральный секретарь Интернационального комитета лагеря Маутхаузен, был с Карбышевым в Освенциме, Заксенхаугене и Маутхаузене. Австрийский коммунист Ганс Маршалек написал в своей книге «Маутхаузен напоминает» главу о гибели генерала Карбышева; французский коммунист, генеральный секретарь содружества узников Маутхаузена Эмиль Валле и лейтенант-полковник Дедион были очевидцами гибели генерала и донесли до нас последние его слова.

Считаю также необходимым отметить большую работу, проделанную писателем Л. Д. Давыдовым, за которую я ему благодарен.

Насколько же книга нам удалась — судить читателям.

Е. Г. Решин

Часть первая
Отечеству верен

Огромная сила стоит за плечами,
Огромная жизнь расправляет крыла!

Дмитрий Кедрин

И жизнь, и смерть — подвиг

Скорбная, горькая известность выпала на долю маленького, неприметного австрийского городка Маутхаузен. Такая же известность, как у Треблинки и Майданека, Бухенвальда и Освенцима…

Вскоре после оккупации Австрии гитлеровскими войсками в марте 1938 года вблизи тихого и уютного Маутхаузена началось строительство очередного нацистского концентрационного лагеря. Не обычного, как другие, а особого типа: лагеря смерти.

На документе узника, который попадал сюда, имелась зловещая пометка: «Возвращение нежелательно». Или: «Возвращению не подлежит».

Отсюда не вернулись 122 677 узников. Среди них 32 180 советских военнопленных и мирных граждан — казненных, замученных пытками и истязаниями, заживо сожженных.

В памяти грядущих поколений Маутхаузен навсегда останется заклейменным, как место чудовищных злодеяний.

Но тот же Маутхаузен всегда будет и немеркнущим символом безграничного мужества и героизма антифашистов.

…Цветущая зеленая долина. С одной стороны ее опоясывает голубая широкая лента Дуная. С другой — живописные холмы, густо заросшие лесом.

За холмами, за лесом видна гора. Очертания ее четко обозначены на фоне величественных Альп. Издали кажется, что на вершину горы присел и притаился готовый к прыжку хищный зверь, подстерегающий свою жертву. По мере приближения к горе становятся ясно различимыми высокие и мрачные каменные стены, сторожевые башни, массивные, окованные железом ворота. Все это производит впечатление заброшенной средневековой крепости.

Но не в далекие средние века, а в близкое нам и еще кровоточащее черное время разгула фашизма руками узников возведены и трехметровые стены, и башни с деревянными арками, и галерея с пулеметными бойницами, в которых сейчас птицы вьют гнезда.

Руками узников протянута и дополнительная ограда в пять рядов колючей проволоки. По ней был пропущен электрический ток высокого напряжения. Кое-где на ограде болтались железные бляшки с нарисованными на них черепами и перекрещенными костями: «Берегись! Не прикасайся! Смертельно!»

Ныне нет бляшек. Проволока заржавела. Ограда поникла и осела.

Но все равно к ней прикоснуться страшно.

За оградой, поодаль от нее, зияет, словно кратер вулкана, заброшенная каменоломня. В нее можно опуститься по ста восьмидесяти шести крутым ступеням из нетесаного гранита. Узники называли ее лестницей смерти. На ней ежедневно оставались сотни трупов людей.

А вот и газовые камеры — «лаборатория» доктора Кребсбаха. Педантичный доктор следил по секундомеру, какой газ смертоносней, действует на людей всего быстрее и надежней.

Адская печь крематория… Над его закопченной трубой круглые сутки взвивались вместе с клубами дыма огненные языки зловещего пламени. Приторный дым, пахнувший горелым человеческим мясом, ветер разносил далеко по холмам и долинам.

Клокотал, гудел, неистовствовал лагерь-душегуб, наводил ужас на всю округу.

Сейчас там тишина и спокойствие.

Сторожкая тишина. Тревожное спокойствие.

Стоит присмотреться повнимательнее, и повсюду можно заметить притаившиеся тени прошлого. Его не забыть. От него никуда не уйти.

Прошли десятилетия, целое поколение отделяет человечество от злодеяний, творившихся в Маутхаузене. Воздух над ним чист и прозрачен.

Но человеку здесь, если он человек, невмоготу. Сжимает тисками сердце. Стынет кровь. Дышать нечем. И чудится: гарь и дым все еще висят непроницаемой пеленой, окутывают лагерь.

И невольно приходят на память строки узника этого лагеря, рижского портового грузчика и поэта Эйжена Вевериса:

             Маутхаузен, Мордхаузен —
Марш колодников во тьму.
Дантов ад окутан дымом,
День в дыму и ночь в дыму.

Перед окованными железом воротами Маутхаузена возвышается монумент.

Из крупного массива благородного белого мрамора, точно из ледяной глыбы, вырастает исполинская фигура воина. Он стоит, могучий и сильный, полный веры в правоту и торжество того дела, за которое сражался.

На темной широкой гранитной плите пьедестала высечено на двух языках — русском и немецком:

«Дмитрию Карбышеву. Ученому. Воину. Коммунисту.

Жизнь и смерть его были подвигом во имя жизни».

Не по прихоти своего воображения, не произвольно советский скульптор Владимир Цигаль выбрал материалом для памятника белоснежный, почти прозрачный мрамор, подобный плывущему в океане айсбергу.

Откройте скрипучую железную калитку, войдите внутрь лагеря.

Лагерь начинается просторной площадью — аппельплацем. На ней заключенные дважды в день — утром и вечером, в дождь и снег, на резком ветру и нестерпимом солнцепеке — часами простаивали, пока их пересчитывали, проверяли.

Тут же нацисты совершали показательные казни. Тут же устраивали дикие «игры». Узников травили собаками — так фашистские палачи тренировали псов.

С левого края аппельплаца, на сторожевой башне, все еще висит посреди одной из стен стальная цепь. Ею палач обвязывал шею узника. Свободный конец медленно затягивался за спину обреченного. Наступало постепенное удушье. Носильщики уносили труп в крематорий.

Рядом с цепью — стальные кольца. На них вешали заключенных и не снимали по нескольку дней. Дабы мертвые устрашали живых.

Дальше — стена плача. Осталось тайной, почему ей дали такое название. Возле нее не роняли слез. Здесь стояли те, кого допрашивали, над кем велось нацистскими палачами «следствие». Сюда приводили мужественных и отважных. Приводили, чтобы склонить к измене, предательству.

«Следствие» тянулось долго. Иногда несколько недель подряд. Не достигнув цели, лагерное командование применяло к непокорным наиболее изощренные методы пыток, варварские способы казни.

Остановитесь перед стеной плача. Прочтите надпись на вмурованной здесь мемориальной доске — она имеет прямое отношение к памятнику, который вы видели у входа в лагерь:

«На этом месте мучительной смертью погиб генерал-лейтенант инженерных войск Советской Армии Герой Советского Союза Карбышев Дмитрий Михайлович 1880–1945 гг.

В ночь с 17 на 18 февраля 1945 года, после зверских пыток, немецкие фашисты вывели генерала Карбышева на мороз, сняли с него всю одежду и обливали холодной водой до тех пор, пока тело генерала не превратилось в ледяной столб. Труп генерала фашисты сожгли в печах Маутхаузена. Пытки и издевательства не сломили волю пламенного борца за освобождение народов мира от фашистского ига.

Генерал Карбышев погиб смертью героя».

Легендой, примером доблести и героизма стал бессмертный подвиг советского генерала.

Подвиг во имя жизни.

И живущие на земле должны помнить, как священную заповедь, настойчивое напоминание Карбышева:

«Главное — не покоряться, не пасть на колени перед врагом!»

И еще — его последние слова:

«Бодрее, товарищи! Думайте о своей Родине, в мужество вас не покинет!»

А кто же он сам? Какие титанические силы вознесли его к славе и бессмертию? Что знаем мы о его предках и родителях, где рос и воспитывался этот воин-богатырь?

Постараемся проследить, как закалялся его характер, как формировались стойкость, верность долгу, беспредельная преданность своему народу.

Потомок сибирских казаков

В XVI веке в бескрайних просторах Сибири стали возникать поселения, сыгравшие известную роль в развитии этого необъятного края.

Со всех концов России, главным образом с Дона, Урала, из Башкирии, стрельцы и ратники, разного рода и звания служивые и штрафные оседали на необжитых степях и становились «крепостными» казаками.

Крепостными не потому, что принадлежали, как тогда почти все безземельное русское крестьянство, крепостникам-помещикам, а в ином смысле. Поселенцы сами возводили и сами охраняли свои крепости, несли государственную пограничную и конвойную службу.

Нелегкая служба. Суровое житье.

Но поначалу обособленного военного сословия в Сибири еще не существовало. Казаков здесь просто именовали по городу или острогу, в котором их поселяли.

В Березове — березовскими. В Тюмени — тюменскими. В Красноярске, Томске, Омске, на Енисее — красноярскими, томскими, омскими, енисейскими…

Казаки не только охраняли далекие границы Российского государства, они считались наиболее верным и преданным войском. Казачьим уставом было предусмотрено несение полицейской службы. Казаков привлекали и к подавлению революционных вспышек среди рабочих и крестьян — казачьи нагайки и сабли усмиряли народы Сибири, восставшие против царского произвола и угнетения.

Но издавна в рядах самого казачества существовало классовое расслоение. И из среды верноподданных служивых выходило немало людей, которые становились потом на сторону трудового народа и боролись за его счастье.

Потомком таких сибирских казаков был и Дмитрий Михайлович Карбышев — об этом рассказали сохранившиеся архивы.

В середине двадцатых годов прошлого века сибирские казаки, которыми командовал генерал Капцевич, губернатор Западной Сибири, обосновались в Омске. Одновременно они начали строить укрепления в киргизской степи: Каркалинское, Баян-Аульское, Аман-Карагайское, Кокчетавское, Акмолинское, Кушмуринское… В каждом из них обосновался казачий конный отряд.

А там, где появлялся отряд, сразу же росли казачьи поселки. Проникли они далеко на юг — за Семиречье, заняли обширный край.

В казачьем войске особо отличился сотник Иван Карбышев. Да и в сотники (офицерский чин, равный поручику в армейской пехоте) его произвели «за удаль и отвагу».

Уцелели рапорты по начальству — в них с достаточной полнотой описано несколько подвигов сотника Ивана Карбышева.

В одной из баталий Иван Карбышев с конным отрядом в две сотни и приданным в дополнение артиллерийским расчетом рассеял скопища приверженцев хана Сарыджана Касимова у озера Кургальджин. Хан бежал. Казаки захватили пленных и трофеи.

Отвага, смекалка, казачья лихость — все это сочеталось в Иване Карбышеве с жаждой познания. Он охотно принимал участие в нескольких научных экспедициях землепроходцев середины прошлого века, которые изучали природные особенности и естественные богатства Семиречья.

И здесь работа Ивана Карбышева была замечена. Войсковой старшина Абакумов предложил ему войти в состав экспедиции, снискавшей впоследствии особую популярность своим тщательным обследованием района у озера Иссык-Куль, считавшегося до этого недоступным и диким.

Уже в чине полковника Иван Карбышев возглавил казачий поход в глубь казахской степи. Здесь был заложен город Верный, центр Семиреченского казачьего войска, выросший при Советской власти в большой и красивый город — теперь это столица Казахской республики Алма-Ата.

Близкий родич Ивана Карбышева Илья, дед Дмитрия Михайловича, не оставил после себя никаких документов в подтверждение своей удали или радения к наукам. Его жизнь протекала скромней. Известно только, что он, как и Иван, с успехом окончил военное училище Сибирского казачьего войска. На ратной службе стал обер-офицером и ничем не посрамил боевой славы семьи.

— Два его сына — Михаил и Алексей — по фамильной традиции тоже не свернули с военной стези. К тому времени училище было преобразовано в кадетский корпус — братья оказались среди первых его выпускников, А дальше — войсковая служба.

Михаил Ильич начал ее в середине прошлого века. В отличие от подавляющего большинства казаков он пренебрег возможностью обзавестись землей, не имел никакого пристрастия к сельскому хозяйству и по характеру напоминал Ивана Карбышева. Наряду с ревностным отношением к службе Михаил Ильич был непоседлив. Он постоянно стремился в дальние края, к необжитым землям.

Если судить по послужному списку, можно сказать, что Михаилу Ильичу улыбалась фортуна, его повсюду сопровождала удача. В послужном списке следуют одно за другим повышения в чине, поощрения и награды. Да и личная жизнь его сложилась удачно. Он женился по любви на дочери коллежского советника Александре Ефимовне Лузгиной. Венчались они в станице Каркаралы, где находился казачий отряд.

Отсюда, из Каркаралы, Михаил отправил своему племяннику — студенту Петербургского университета Александру Шайтанову — письмо, полное неожиданных признаний.

«Любезный друг мой Саша!

Давным-давно собирался писать тебе, да не знал твоего адреса. А вот ныне, именно с прошлой почтой, твой отец был так добр, что сообщил мне его, и я спешу исполнить свое желание.

Прежде всего считаю нужным известить тебя, что я уже женат. Спустя дня три после свадьбы, венчали нас 24 августа, я с женой отправился в Омск, где пытался было застать тебя, но, к сожалению, немного запоздал — ты уже уехал.

Из Омска мы возвратились опять в степь, и вот теперь проживаем в Каркаралах, откуда я и пишу тебе.

Описывать тебе нашу степную жизнь было бы излишне потому, что ты с ней сам был примерно знаком. В ней пока ничего не изменилось. Все та же дичь и тоска смертельная…»

Тоска смертельная! Почему же? Почему ничего не изменилось и каких он ждал перемен? Чего вообще желал и к каким «райским садам» стремился?

Вот что мы узнаем из дальнейших строк.

«…Отец твой пишет, что ты поступил уже в университет. Слушаешь лекции. Но главное он не сказал, то есть, по какому факультету ты проходишь курс. По юридическому ли, как ты раньше желал, или по другому какому. Я полагаю, что ты не изменил свое желание и поступил на этот факультет. Впрочем, как бы то ни было, я от души желаю тебе полных успехов в благом твоем намерении посвятить себя наукам и надеюсь, что добрые порывы твои не охладеют, а более разгорячатся при общем стремлении современной молодежи учиться…

Да, теперь наступило такое время, когда ученая молодежь не останется в накладе, а пойдет все вперед да вперед…

Из письма Дмитрия Афанасьевича видно также, что ты ждешь меня в Питере. Да, если бы не сложились так мои обстоятельства, то есть если бы я нынче не женился, то, наверное, был бы теперь в Питере, я был бы, может, вместе с тобой, жили бы на Васильевском…»

Канцеляристы продолжали вписывать в послужной список Михаила Ильича Карбышева повышения, поощрения, награды. На его груди блестели ордена Станислава, Анны третьей степени, медаль за участие в баталиях 1855–1856 годов.

Но мрачноватое облачко тоски и внутренней неудовлетворенности постепенно разрасталось в грозовую тучу, заслоняя блеск полученных наград. Он недоволен собой. Иначе могла бы сложиться его судьба. Он принадлежал к поколению казаков, у которых с новой силой и по-новому пробудилось свободолюбие Ермаковой вольницы.

Еще одна характерная деталь. Михаил Ильич увлекся фотографией — это было редким пристрастием. Аппараты стоили очень дорого, отличались сложным, хитроумным устройством. Процесс проявления и печатания снимков не мыслился без специальных знаний.

В одном из писем в Питер, все к тому же племяннику-студенту, Михаил Ильич напоминает: «…до сих пор не бросаю намерения позаняться фотографией и непременно хочу для этого поехать в столицу, только теперь поеду уже не один, а с женой, которую тоже хочу поучить чему-нибудь доброму. Во всяком случае раньше будущей осени отправляться мне отсюда нельзя, а осенью непременно хотелось бы приступить к исполнению давнишнего своего желания, побывать на Неве, посмотреть, как живут люди, и поучиться чему желаю».

И еще одна приписка с важным поручением: «Р. S. Не можешь ли ты, Саша, достать и прислать мне фотографическую химию? Хочу постепенно ознакомиться с искусством фотографии».

Между тем и семье появился первенец Владимир. Побывать в столице супругам, к сожалению, так и не пришлось.

Семья росла. Вслед за Владимиром родились Софья, Михаил, Евгения. Когда старший сын достиг школьного возраста, Михаил Ильич по болезни уволился из Иррегулярных казачьих войск и перебрался со всей семьей в Омск.

Сперва он поступил помощником бухгалтера в губернское акцизное управление Западной Сибири. Там ему, однако, не сиделось на месте. Он поменял спокойную кабинетную должность на суетную и кочевую. Отправился младшим смотрителем на Карасукские соляные озера.

В Омске он появлялся изредка, наездами. Большую часть времени проводил на промыслах и в той же степи, куда, несмотря на «дичь и тоску смертельную», его манило и влекло, как плененную птицу из клетки на волю, на простор.

Опять-таки — почему?

Там, в степи, он находил применение своей неистраченной энергии, своей мятущейся деятельной натуре. Там осваивались земли. Кочевники приобщались к оседлому, образу жизни. Смельчаки-краеведы вели разведку природных сокровищ края. На озерах промысловики добывали соль. За нею приезжали из ближних и дальних мест чумаки, крестьяне, рыбаки.

А в Омске Михаилу Ильичу было тоскливо. «Человек в Омске, — писал о той поре журнал „Сибирские вопросы“, — ценился только как поручик, генерал, статский советник. Город без общества, без общественной жизни, город сослуживцев, зараженных формой, инстанцией… Омск ничего не производил. Канцелярский и военный, он не мог жить без плошек для иллюминаций и свеч для канцелярий: три завода заботились об этом».

Известный путешественник и ученый Григорий Николаевич Потанин, к слову сказать, также окончивший Сибирский кадетский корпус, называл Омск «тщедушным городом Акакиев Акакиевичей».

А семья все росла. Появились на свет еще дети, но жить остались только двое мальчуганов — Сергей и самый младший Дмитрий.

Михаил Ильич высоко ценил образование, науку. Но служба вдали от дома и семьи на протяжении многих лет подавала ему возможности воспитывать по своему желанию и разумению четырех сыновей и двух дочерей. Столь же мало занималась ими и мать, Александра Ефимовна. Она была женщиной болезненной и слабой, и дети пользовались относительной свободой, чувствовали себя «вольными казаками».

Но Михаил Ильич все-таки сумел направить детей по верному пути. Он увлек их учебой, привил вкус к литературе, заронил в их сознание свободолюбие.

Влечение к науке, литературе, запретные мечты о вольнице в семье одной из боевых казачьих династий корнями уходят в Сибирский кадетский корпус.

Несколько поколений молодых Карбышевых вышло на самостоятельную дорогу из его стен. Кто же их воспитывал? Чье влияние прослеживается в поведении, в направлении мыслей Михаила Ильича и его детей?

Прежде всего это Н. Ф. Костылецкий, преподаватель русской словесности. Он раскрывал кадетам не только поэтическую прелесть, но и взрывчатую силу произведений русских классиков, всегда объявлял себя горячим почитателем Белинского. Революционно-демократические идеи неистового Виссариона молодой педагог излагал с таким воодушевлением, что многие кадеты искренне видели в нем самого опального критика, скрывавшегося под чужим именем.

В конце концов стараниями фискалов крамола педагога дошла до генерала. Увещевания, угрозы, дисциплинарные взыскания — ничто не помогло. «Костылецкий, — как пишет его биограф академик А. К. Моргулян, — оставался до конца жизни стойким борцом против крепостничества, верил, что придет час свободы. Это был человек кристальной чистоты, всегда смело стоявший за правду. Он с убийственным сарказмом говорил о крепостнических порядках в России, о несправедливости и косности, с которыми надо бороться… Впоследствии за открытую пропаганду освободительных идей Костылецкий был уволен из кадетского корпуса и умер в большой нужде».

Еще один педагог — Г. В. Гансевский, сосланный в Сибирь за сочувствие декабристам и участие в студенческих волнениях в Петербурге, казалось бы, должен был «извлечь урок». И не извлек. Вопреки министерским предписаниям «доводить курс истории в кадетских корпусах лишь до конца Отечественной войны 1812 года», он на своих лекциях захватывал более поздние — «крамольные» годы. Посвящал кадетов в подробности восстания декабристов, уделял внимание «преступному» хождению в народ революционеров-народников. И, что уж совсем нетерпимо, рассказывал кадетам о французской революции.

И еще один воспитатель снискал симпатий кадетов, также был явным носителем «крамолы». Это В. П. Лободовский. Он читал курс отечественной и европейской литературы. Но на каждой лекции почему-то уклонялся в сторону от предмета и вел недозволенные речи на злободневные социальные темы.

Разумеется, генерал ведать не ведал о том, что привлек для воспитания кадетов в духе верности и преданности трону и отечеству личного друга Николая Гавриловича Чернышевского.

В доме Карбышевых довольно часто упоминались имена перечисленных выше педагогов. Почтением пользовались тут и питомцы кадетского корпуса Григорий Николаевич Потанин и Чокан Велиханов. Михаил Ильич хорошо знал обоих. Он рассказывал детям о возмутившей его до глубины души «гражданской казни» Потанина в мае 1868 года на Базарной площади Ильинского форштадта, свидетелем которой он был и не мог об этом забыть до конца своей жизни.

Гораздо позднее Потанин в своих воспоминаниях дал примечательную характеристику Сибирскому кадетскому корпусу:

«…Мы вышли из корпуса с большим интересом к общественным делам… Еще на школьной скамье мы задумывались, как будем служить прогрессу… Любовь к прогрессу у нас включалась в любовь к Родине… Мы смотрели на себя как на будущих борцов… Мы даже сочувствовали революции там, где общество не могло мирными средствами проложить путь к прогрессивным учреждениям…»

Судя по всему, Михаил Ильич усвоил эти же взгляды и убеждения. Это подтверждается и его дружескими связями с близким родственником Александром Шайтановым, которого царские жандармы сурово преследовали за принадлежность к революционной группе. Именно поэтому было так сильно стремление Михаила Ильича попасть в столицу и быть вместе с Александром на Васильевском острове, у берегов Невы.

Обнаруженные нами архивные документы позволили прояснить личность студента юридического факультета Петербургского университета Александра Дмитриевича Шайтанова.

Хорунжий Сибирского казачьего войска, он был также питомцем кадетского корпуса в Омске. Приехав из Сибири в Петербург, Александр сразу же обратил на себя излишне пристальное внимание жандармов. Они завели на него «дело», установили негласный надзор, и шпики выследили опасные связи молодого сибиряка с местными революционерами. Затем последовал арест за участие в студенческих волнениях 1861 года. Петропавловская крепость. Сырой тюремный каземат Кронштадта.

После отбытия наказания студент подвергается уже гласному полицейскому надзору. Александру удается ускользнуть от слежки, но ненадолго. Жандармы настигают его в Москве и вновь сажают — на сей раз в Бутырскую тюрьму за принадлежность, к революционной группе Потанина — Ядринцева, по обвинению «в готовности принять участие в вооруженном восстании». Из Бутырок Александра Шайтанова по этапу доставляют в Омскую тюрьму. Ввиду особой важности следственная комиссия передает его «дело» на рассмотрение Сената. Последний, согласно мнению Государственного совета, 20 февраля 1868 года приговорил Шайтанова «к лишению всех прав состояния и ссылке в отдаленный уезд Архангельской губернии».

Очередной этап — из Омска в далекую Пинегу.

Пять лет суровой ссылки. Наконец, измученному и больному Александру «дозволено» возвратиться на родину, в Западную Сибирь, и поселиться под полицейским надзором в Усть-Каменогорске.

Не одно лишь кровное родство побуждало Михаила Ильича поддерживать дружескую переписку с Александром Шайтановым — родство было и духовным.

Михаил Ильич только по воле случая избежал подобной судьбы.

«…Я впервые узнала о далекой Сибири еще в раннем детстве из материнских рассказов. Она очень любила делиться с нами, детьми, своими воспоминаниями и делала это обычно по вечерам перед сном.

А мы, дети, зачарованно слушали ее».

Это — из воспоминаний Зинаиды Алексеевны Филатовой, внучки Михаила Ильича от его дочери Евгении. Она рассказала о быте семьи Карбышевых в конце прошлого столетия.

«Таинственной и необычайно интересной казалась нам, выросшим в теплом солнечном Крыму, эта далекая Сибирь, с ее трескучими морозами и долгой зимой, снегами, заносившими по пояс улицы старого Омска, где жило на тихой улице в большом доме на горе семейство Карбышевых.

Широкий Иртыш вставал в нашем детском воображении как огромная северная река, связанная в песнях с легендарной фигурой Ермака — атамана вольного сибирского казачества.

На Иртыше дети Карбышевых, такие нам близкие и знакомые, проводили длинные летние дни и вечера в катании на лодках и в разнообразных играх на островах.

Несмотря на то что все это были лишь воспоминания далекого детства нашей матери, ее рассказы, живые и увлекательные благодаря ее чудесной памяти, оживляли картины далекого прошлого этой замечательной семьи.

Ясно представляю себе всех братьев. Смуглые, черноволосые и темноглазые, невысокого роста, но зато коренастые и ладно скроенные. Семнадцатилетний Владимир держал себя совсем по-взрослому. У него были свои гимназические друзья, однако он выбирал время для бесед и игр с братьями и сестрами и относился к ним сердечно и просто.

Михаил был моложе на шесть лет, но страшно хотел во всем быть похожим на Владимира, подражал ему, тянулся за ним. Сергею не исполнилось еще и шести, и они вместе с самым маленьким братом — четырехлетним и тщедушным Митей — копались в земле, что-то строили, рыли миниатюрные окопы, насыпали холмики, которые, вероятно, в их воображении служили мощными редутами, неприступными крепостями.

Часто ребята убегали на развалины старой „крепостцы“ и вели „войны“, затевали „баталии“. У Сережи и Мити после таких игр пунцово пылали щеки.

В играх иногда участвовали и обе сестры — мечтательная Софья, о которой говорили: „Вся в мать“, и Евгения, внешне очень похожая на отца — такой же удлиненный овал лица, мягкие очертания губ, карие, чуть раскосые живые глаза под темными бровями, высокий лоб и над ним корона непокорных волос, заплетенных в тугую косу. Она рано проявила склонность к домашнему хозяйству, хотя была младше Софьи на четыре года, но постепенно стала делать по дому все, что не успевала или не могла делать мать.

Отец служил далеко, в киргизской степи, и болезненной, хрупкой матери не хватало ни сил, ни времени заниматься детьми. Они были предоставлены самим себе. Летом пропадали на Иртыше. Зимой, особенно в каникулы на святках, любимым их развлечением считалось катание с гор на салазках.

Катушку делали ребята сами. Заливали ее водой у себя во дворе или уходили на более высокие крутые берега Иртыша, откуда летели вниз так, что дух захватывало и свистело в ушах. Катались до изнеможения, уши и носы приходилось оттирать снегом, чтобы не отморозить. Меховых шуб в семье Карбышевых не носили. Даже дети были одеты довольно легко, в ватные кацавейки, папахи, платки, валенки.

Старшие ребята учились: Володя — в Омской мужской гимназии, Софья и Евгения — в женской, а Михаил — в Сибирском кадетском корпусе.

Малыши Сережа и Митя сначала постигали грамоту с помощью старших. Особенно много возилась с ними Евгения. Утром ей приходилось вставать пораньше, затемно, чтобы самой не опоздать в гимназию и успеть накормить и проводить на занятия братьев и сестру.

При свечах пили чай и завтракали. Сами, без мамы, которая обычно вставала позже».

Старший брат

Июль 1884 года. Младшему в семье, Мите, не хватало несколько месяцев до четырех лет. Он еще даже не грезил о заплечном ранце и школьной парте, когда его старший брат Владимир успешно окончил Омскую классическую гимназию.

Родителей никогда не беспокоила успеваемость первенца. С начальных классов Владимир считался одним из лучших учеников, был для остальных примером, в тетрадях его никто не видел троек, постоянными отметками были пятерки и даже пятерки с плюсом.

И все-таки получение аттестата зрелости с отличием — событие в семье чрезвычайное, из ряда вон выходящее.

Накануне, поздним вечером, приехал с дальнего соляного промысла отец.

А на следующее утро, с рассветом, в доме воцарилось радостное возбуждение.

День 4 июля выдался теплый, солнечный, без единого облачка на голубом небосводе.

Пили чай раньше обыкновенного, и все вместе дружно стали готовиться к праздничному обеду и приему гостей.

Братья с отцом переставляли мебель, старались обеспечить в гостиной необходимый простор для танцев. Сестры Софья и Евгения старательно убирали квартиру, натирали полы, украшали комнаты цветами, наводили повсюду блеск.

Александра Ефимовна, позабыв о своей постоянной хвори, оживленная, сияющая, хлопотала с кухаркой на кухне.

Митя, предвкушая веселье, ликовал. Он вертелся около старших, старался внести свою долю в приятные хлопоты и приготовления к семейному празднику. Но при этом оказывался почти неотступно около Володи. Куда Володя — туда и Митя. За что возьмется Володя, за то и Митя.

— А не сбегать ли нам с тобой, Димок-Дымок, к Сарахановым? — неожиданно, точно заговорщик, предложил Володя.

Старший брат, в отличие от других домочадцев, звал Митю по-своему, и в устах Володи это звучало и ласково и нежно.

Владимир был в глазах Мити человеком особенным. Он много времени уделял ребятам, играл с ними, любил повозиться и не кичился своим старшинством. Вот за, что Митя души не чаял в старшем брате. А может, еще и за то, что Володя года два тому назад безбоязненно пробирался к нему и подолгу оставался с ним — на такое никто из родных не осмеливался. Митя тогда лежал в отдельной комнате, совершенно изолированно от остальных домочадцев. Его мучила тяжелая и заразная болезнь — оспа. Даже мать боялась близко подойти к его постели. А Володя не боялся, часто приходил и рассказывал что-нибудь очень интересное, и Митя забывал о саднящем зуде.

Вслед за Володей стали изредка наведываться и другие братья и сестры, особенно Женя. Она читала детские книжки, показывала разноцветные картинки, но Митя картинок не видел — лицо и тело его покрывали оспенные язвы, ресницы слипались, глаза почти нельзя было открыть.

Няня-калмычка смачивала в настое из каких-то трав куски марли и прикладывала их к его лицу и телу. Примочки успокаивали. Ослабевал зуд. И мальчик переставал расчесывать ручонками волдыри. Но настоящее облегчение наступало лишь с приходом Володи. Его рассказы всегда поднимали настроение у малыша — герои всех Володиных историй были смелыми, терпеливыми, выносливыми и справедливыми.

Вскоре Митя поправился. Помог ему в этом целительный кумыс, чистый степной воздух и купание в Иртыше и Оми. И снова Володя: это он избавил Митю от робости и страха перед быстрой и бурной волной, научил плавать.

Через два года Митя и вовсе окреп, хотя с виду казался слабым. Следы оспинок остались на всю жизнь и напоминали о тяжелой хвори, перенесенной в раннем детстве.

— Давай, Димок-Дымок, сбегаем все-таки к Сараханчикам-Сарафанчикам! — повторил Володя шепотом.

— Давай! И через черный ход, — тоже шепотом ответил Митя, — никто нас не заметит…

Хотя им вовсе не к чему было таиться, все же так интересней. Через кухонную дверь, со двора, они незаметно исчезли из дому.

Хорошо шагать по городу со старшим братом. Митя и не подозревал, что это последняя прогулка перед долгой разлукой. А Володя знал об этом и мысленно прощался с родным Омском.

Карбышевы жили в центральном, тогда лучшем районе города — Казачьем форштадте. В том же районе вольготно расположились четырехэтажные здания Сибирского кадетского корпуса с массивными колоннами у парадного подъезда. А отсюда уже рукой подать и до дворца краевого генерал-губернатора и атамана. Дворец его утопал в зелени. Пышный сад на английский манер, цветники. Южнее сада расположилась Казачья площадь — очень просторная, несмотря на то, что всю середину ее занял монументальный военный собор, где хранилось знамя Ермака Тимофеевича. Внутри собора на постаменте покоился свинцовый гроб с забальзамированными останками генерал-майора Чирикова, одного из первых атаманов Сибири.

Братья чинно прошествовали по Никольскому проспекту и подошли к иреженным перелескам. Здесь все еще без устали размахивали широкими крыльями старенькие, замшелые ветряки. Их дощатые крыши казались седыми от густого мучного налета.

Машут нам, здороваются с нами! — Щелкнув лихо каблучками сапог, как бравый казак, Митя отдал мельницам честь по всей форме. — Здравь желаю, ваш скородь! — и залился раскатисто безудержным ребячьим смехом. Ему свойствен был по природе юмор, с детства мальчик рос весельчаком.

— А мне кажется, что ветряки со мной не здороваются, а прощаются, — с грустью обронил Володя.

Они прошли по Полковой, потом по Войсковой, с нее свернули на Конюшенную, с Конюшенной на Лагерную, И очутились на главной улице — Атаманской.

По Атаманской братья дошли до левого берега Оми. По деревянному мосту перешли через реку, на правый ее берег — в Любину рощу. Зеленокудрые березы приветливо клонились от легкого ветра.

Роща была всем мила, но днем в ней никто не гулял, потому что поблизости раздавались крики зазывал, шум бойкого торга — рядом располагался городской базар.

Пришлось протиснуться сквозь толпу, заполнявшую обжорный и мясной ряды базара. За ними начинались две старинные параллельные улицы — Бутырская и Скорбященская.

Маленький Митя знал, почему присвоены этим улицам такие названия. Тайком убегал он сюда с соседскими ребятами наблюдать, как под конвоем солдат с винтовками наперевес гнали партиями каторжан и ссыльных. Арестанты гремели кандалами, глухо стучали деревянными колодками, брели понуро по неровным булыжникам мостовой. Спотыкались, падали и, поднявшись, снова брели. Многие из них стонали от боли, хрипло и надсадно кашляли. Некоторые озирались вокруг запавшими глазами, полными ненависти и злобы к своим мучителям.

Молча провожала каторжных сгрудившаяся толпа. Она набегала к обочинам дороги, мрачно застывала. Часто кто-нибудь кидал узникам ломоть хлеба или какую-нибудь еду, завернутую в тряпицу.

Иногда партия каторжных останавливалась, и тогда народ у обочин начинал с ними громкую перекличку через живой заслон конвоиров:

— Откуда вас гонят?

— Из московских Бутырок!

— А куда?

— В Тобольский каторжный острог!

— А дальше куда?

— Сибирь велика. Загонят, не воротишься…

Скорбная дорога, слезами омытая. Из тюрьмы в тюрьму, из острога в острог. Вот и улицы названы по ней — Бутырская и Скорбященская.

Неспешно беседуя, братья незаметно подошли к дому, где квартировала семья крестьянина Сараханова. Володя знал, что глава этого немалого семейства продал свой скудный надел земли в станице Кобырдахской на Тобольщине и подался в Омск на заработки.

Конечно, не принято было в те времена родовому казаку знаться с сыном крестьянина. Но Володя подружился с Костей Сарахановым сразу же после того, как познакомился с ним в гимназии.

Константин был старше Володи и опередил его в гимназии на один класс. Однажды на большой перемене они очутились вдвоем в коридоре у раскрытого окна. Поглядели на то, как бегают и резвятся гимназисты во дворе, перекинулись между собой шуткой, острым словцом.

Так состоялось знакомство.

Сын офицера, родовой казак — и сын бесправного крестьянина, считавшегося иногородним даже в своей станице. Что могло быть между ними общего? Ну хотя бы сидели за одной партой или учились в одном классе, были бы ровесниками или соседями, тогда куда ни шло. А тут и учились врозь, и жили в противоположных концах города. Но нежданно-негаданно они крепко подружились.

Володя зачастил к Сарахановым. Среди местных кумушек пошла молва: причиной этому вовсе не Костя и не книжки, которые они вдвоем почитывают. И не шахматы, которым они отдают предпочтение перед крокетом или теннисом. Влечет Володю младшая сестренка Кости — она-то и вскружила голову юноше.

Кумушки, как известно, приметливы… Володе нравилась Костина сестра. Но раньше, чем он ее увидел, гораздо раньше, чем разобрался в своих чувствах к девушке, он искренне привязался к Константину. Обоих волновала неустроенность жизни. Оба подолгу размышляли над тем, как ее переделать. Костя где-то доставал запрещенные книжки, брошюры и давал их под строжайшей тайной Володе.

Это было в начале восьмидесятых годов прошлого века. Незадолго перед тем прогремел на всю Россию выстрел «Народной воли». Он попал в цель, но цели не достиг. Деспота-самодержца не стало, но и воля народу не досталась. Место старого царя на престоле занял молодой. Вместо Александра II — Александр III.

Молодой самодержец превзошел в лютости своего покойного батюшку. Реакция распоясалась. К Омску и дальше, в глубь Сибири, потянулись нескончаемой чередой партии «политических». Революционеров гнали по столбовой в пересыльные тюрьмы, остроги и крепости, в дальнюю ссылку и на каторгу.

За год до того, как Володя получил аттестат зрелости, Константин благополучно распрощался с гимназией.

— Выскочил, а могли вышибить, — признался тогда Костя своему другу. И познакомил его с гимназическим нелегальным кружком. Они заранее условились, что через год встретятся в Казани, в университете.

Володя, как и Костя, хотел быть врачом и решил вслед за товарищем поступать на медицинский факультет. Перспектива попасть в Казань казалась Володе очень соблазнительной. Слухи об этом большом городе на Волге доходили до Омска. Речной порт, бойкий торг, ярмарки, перевалка грузов, много рабочих, грузчиков, студентов. А еще намеками кое-кто давал понять, что там, в Казани, есть подполье, серьезные дела замышляются революционерами…

Промелькнул год. Костя, возмужавший, в студенческой форме, приехал в Омск на каникулы. Встретился с Володей и огорошил товарища: собирается с медицинского перевестись на юридический. Как же так? Ведь оба мечтали врачевать людей…

— Видишь ли, Владимир Михайлович, — сказал Константин нарочито несколько высокопарно, — ныне самый опасный больной — наше российское общество. Вся страна — вот кто, сударь, позарез нуждается в радикальном исцелении. Знания медицины мало для того, чтобы прописать такому пациенту верное и быстродействующее лекарство.

А своему переходу на юридический факультет дал такое объяснение:

— Кому больше всего необходимо разбираться в законах Российской империи? А? Поразмысли-ка, дружок! Всяким законникам — судьям, прокурорам? Черта с два!

Для них законы не писаны. Они все равно норовят любой закон обойти и нарушить. Куда важнее уметь толковать законы тому, кто в любую минуту может оказаться вне закона…

…Возвращались в форштадт вчетвером. Впереди Алевтина, Костина сестренка, вела за руку Митю. Володя с Костей несколько поотстали, увлеченные беседой после долгой разлуки.

Праздничный обед удался на славу. Чуть раскрасневшийся от радости, Михаил Ильич поднялся и зачитал гостям весьма лестную характеристику из сыновнего аттестата зрелости: «…поведение его было отличное. Исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ выше всякой похвалы. Прилежание отличное и любознательность образцовая…»

Дочитал Михаил Ильич характеристику и от себя прибавил:

— Скреплено гербовой печатью и собственноручно подписано директором гимназии!

После праздника наступили будни. Михаил Ильич заметался. Ему очень хотелось устроить судьбу сына лучше своей. Только теперь он ощутил свою беспомощность, ничтожный результат усердной войсковой службы. Не принесли ему душевной радости и многолетние скитания в степи, вдали от дома.

Офицерский чин, звание дворянина, ордена… Все это приобретало особый смысл и силу, когда у их обладателя были достаток, сбережения, солидный доход.

А откуда взяться деньгам у заурядного чиновника, надворного советника, младшего смотрителя Карасукских соляных озер? Да еще обремененного большой семьей — шестеро детей, больная жена. Нет, его скромного жалованья, как ни хитри, как ни изворачивайся, а на три дома не хватит. А делить жалованье предстояло теперь именно на три дома — Михаил Ильич в степи, жена с детьми в Омске, а Володя будет в Казанском университете…

Прикидывал и так и эдак, размышлял, что бы такое продать или заложить… Видно, другого выхода не найти, как только бить челом войсковому атаману, просить, чтобы послали Володю в университет на казенный счет. Сын казачьего офицера, аттестат с отличием, поведение образцовое — неужели откажет начальство, радеющее о благе отечества?

Метался, тяжело и горько переживал неурядицы Михаил Ильич. Особенно оттого, что не с кем было поделиться и не у кого попросить совета. Жене сказать обо всем он не хотел — у нее и без того шалят нервы, расстроится, еще пуще захворает. Открыться приятелям — без толку. Одни посочувствуют, да ничем не помогут. Другие, быть может, даже позлорадствуют: «Простирай ножки по одежке, мы-то сами обходимся без университетов, обойдется и твой сынок. Казачий университет — саблю наголо, марш в атаку!»

Ночью, втайне от домашних, составил Михаил Ильич ходатайство, а наутро отнес в правление Сибирского казачьего войска без особой надежды на положительный ответ. Он не знал, что совсем недавно войсковому атаману в Петербурге министр просвещения Делянов выразил «неудовольствие самого государя-императора» почти полным отсутствием сословия казаков — оплота самодержавия — в университетах.

— Бравых казаков меньше, чем кухаркиных сынков! — с раздражением отчитывал атамана министр.

Через несколько дней, сам себе не веря, потирая лоб от приятного изумления, Михаил Ильич читал и перечитывал желанную резолюцию, наложенную на его прошении. Владимир Карбышев посылался в Казанский университет стипендиатом правления Сибирского казачьего войска.

Александра Ефимовна, ничего не подозревая о тяжких переживаниях мужа, снаряжала Володю в путь. Железной дороги в ту пору еще не было, ее проложили гораздо позже. Из Омска в Казань ездили на перекладных — путь предстоял долгий.

Мать очень волновалась за сына. Она не на шутку тревожилась, вздыхала и охала, находилась в каком-то смятении. И в то же время ее переполняло безмерное счастье, ликование — первенец выходит в люди.

А Митя поскучнел, не находил себе места. Боялся надолго отлучаться из дому, почти не убегал со двора. Все ему казалось, что брат внезапно уедет, не попрощавшись с ним.

Отозвав однажды Володю в укромный уголок, Митя под большим секретом открыл ему:

— Всю азбуку знаю. И по складам умею… Женя научила.

— Молодчина, Димок-Дымок! Напиши мне в Казань письмецо.

— Напишу! А ты ответишь? Володя, ответишь?

— Непременно отвечу.

— Не забудь, печатными буквами, — запнувшись досказал мальчуган. — Я только по-печатному знаю…

Он еще не знал всей азбуки и «по-печатному». Но решил во что бы то ни стало одолеть ее за время, пока Володя доедет до Казани.

Проводили Володю. И с того дня мальчуган будто сразу подрос. Он привязался к Жене. В «компенсацию» за то, что она его учила по вечерам грамоте, стал ей помогать по хозяйству.

О том времени Евгения Михайловна так рассказывала дочери: «Митя рано пристрастился к чтению — как только он с моей помощью одолел эту премудрость. Благодаря его способностям и отличной памяти он очень скоро стал выделяться среди других детей. Часто на память пересказывал целый отрывок из прочитанной сказки, особенно понравившейся ему».

А вот отрывок из воспоминаний племянника Дмитрия Михайловича Карбышева Владимира. Записал эти воспоминания омич Александр Степанович Санин.

«Бывало, чуть рассветет, Митя уже проснулся, быстро оделся, умылся. Подпоясавшись отцовским ремнем, он надевал через плечо самодельную шашку, а на голову казачью папаху и мчался вниз по лестнице на кухню. Там на табурете стоял большой самовар. Митя наливал в него воды и разжигал докрасна угли. Когда самовар закипал, мальчуган обходил еще спящих родителей, братьев и сестер, будил их. Каждому из проснувшихся он, становясь во фронт и приложив руку к папахе, рапортовал:

— Соизвольте встать, ваше высокоблагородие! Самовар кипит, стол накрыт, чай разлит… Советую меня послушать, поскорее чаю откушать.

Кто научил его этой складной побудке-прибаутке, неизвестно. Но она действовала как талисман, мгновенно поднимала всех на ноги».

В мальчике трепетала военная жилка…

Однажды во время гражданской войны Дмитрий Михайлович после разбора очередной боевой операции сказал автору этой книги, бывшему тогда его комиссаром:

— А знаете, Евгений Григорьевич, мне с детства очень нравилось строить крепости, играть в войну со своими сверстниками, воображать себя казаком в тяжелом походе, в жестоком бою… Да и в доме я старался быть бравым казачонком. В редкие дни, когда приезжал отец с промысла, я с нетерпением ждал вечера. Уговорю, бывало, его, и он посадит меня на колени и начнет мне — в который раз! — как взрослому рассказывать подробности баталий, за которые его наградили орденами…

И Дмитрий Михайлович принимался вспоминать все, что узнал в детстве от своего отца.

Было просто поразительно, как живо, стараясь не упустить малейших подробностей, характерных примет времени, словно оживляя давно отзвучавшие баталии, пересказывал он услышанное в далеком детстве.

Все перипетии отважных походов отца с Лягужским и Урджанским казачьими отрядами навсегда сохранились в памяти Д. М. Карбышева.

Третьих каникул не было

Осенью 1884 года Владимир Карбышев был зачислен студентом медицинского факультета Казанского университета.

Следующее лето будущий медик проводил с родными, делясь «полным коробом» впечатлений о старинном, шумном, многоязычном городе, признанном столицей Поволжья.

Несколько раз за время каникул наведывался с промыслов отец. За чаем, в обед и в ужин он засиживался с Владимиром дольше других и все расспрашивал сына:

— Отчитайся-ка, Володя, чем примечательна твоя Казань-столица?

Володя знал, что интересует отца, и подготовил для него своего рода экономический обзор. Привычка регулярно просматривать газеты исподволь помогла студенту накопить в памяти достаточно любопытных сведений. Он выкладывал их, делясь с отцом и делая попутно кое-какие обобщения, пересыпая цифры и факты собственными пояснениями.

Рассуждения первенца позволяли отцу сделать вывод, что будущий медик не замкнулся в своей науке, не чурается проблем, хотя и далеких от анатомии и физиологии человека, но зато близких к «анатомии» и «физиологии» человеческого общества.

Митя прислушивался к разговорам Володи с отцом, далеко не все понимал, но не подавал виду, что слушает, и не расспрашивал.

А Володя без устали развертывал перед отцом картины большого города. Десятки фабрик и заводов. Несколько тысяч рабочих. Свыше тридцати мельниц, которые перемалывают тысячи пудов пшеницы и ржи. Есть железная дорога, по ней ходят поезда. В университете тысяча студентов. А у студентов даже свой «Латинский квартал» — как в Париже. Только в Казани его называют Старо-Горшечной улицей. Тут ютится, собирается на буйные сходки, бродит по вечерам учащаяся молодежь. Она имеет и свой «клуб» — лавку Деренкова.

В этой бакалейной лавочке Володя обрел немало приятелей. Среди них сам Андрей Степанович Деренков, начитанный человек и бессребреник. Нисколько на лавочника не похож. Собрал большую библиотеку — охотно дает книги студентам. Заглядывает к нему булочник Алексей Пешков, сочинитель и вольнодумец. Бывает и молодой прозаик Евгений Чириков, которого считают восходящей звездой русской литературы.

Другое общество, лекции профессоров, масса новых впечатлений, разительные контрасты с застойным бытом омичей — а домашние признали Володю прежним. Совсем не переменился. Такой же молодой, веселый. Ничуть не повзрослел. И нрав по-прежнему общительный. И студенческая форма по сравнению с гимназической не придала ему еще солидности.

А через год он опять приехал на каникулы в Омск.

Как-то братья вели непринужденную беседу. Володя ласково взъерошил волосы меньшего и обронил загадочно:

— Одно твое имя, Димок-Дымок, способно повергнуть в страх и трепет всю императорскую фамилию…

— Как так?

— А очень просто. Цареубийцу Каракозова тоже звали Дмитрием. — И с оттенком гордости: — Между прочим, он был студентом Казанского университета.

В другой раз братья и сестры заспорили между собой о том, кого можно считать настоящими друзьями. Приводили разные примеры. Называли многих знаменитых людей: Пушкина и Кюхельбекера, Герцена и Огарева, Белинского и Некрасова, Чернышевского и Добролюбова…

— Володя с Костей! — воскликнул Митя. Ему тоже очень хотелось высказать свое мнение.

— Верно, братушка, — подтвердил Владимир. — Мы с Костей — единомышленники. Стремимся к одной дели. И думаем одинаково. Поэтому крепче такой дружбы, по-моему, в жизни не бывает…

Никто не знал и не догадывался о настоящем смысле сказанного. Все прояснилось гораздо позднее.

…На третье лето весь дом томился ожиданием Володи. Каждый приготовил для него подарок. Мите шел восьмой год, и он к приезду брата выучил пушкинскую «Сказку о рыбаке и рыбке» да еще несколько песен из «Руслана и Людмилы». Он предвкушал не только похвалы в свой адрес, но был уверен, что Володя привезет, как бывало раньше, вкусные татарские лакомства. Правда, давал их Володя не сразу и не «зазря», а со смыслом, как заслуженную награду за хорошее чтение стихов или сметливость, за быстрый счет или красивое плавание.

Наступила пасхальная неделя. А Володи все нет и нет. Задержали экзамены? Заболел? Что-либо приключилось?

Родители терялись в догадках. Мать сразу почувствовала неладное. Загоревала. Проходя мимо постели, где спал Володя, мимо фотографии выпускников гимназии, висевшей на стене в застекленной рамке, она останавливалась, смотрела на сына и частенько плакала.

Нервничал и отец, хотя держался по-мужски, не выдавал своего волнения. Он прибыл с промысла повидаться с сыном. Безмерно гордился им. Шутка сказать — перешел уже на третий курс. Осталось совсем немного до заветного диплома. Отцу уже мерещилась в центре города на видном месте медная табличка, привинченная к парадной двери: «Доктор В. М. Карбышев — прием по внутренним болезням».

Ах, как жаждал отец в свои молодые годы получить высшее образование! Ему это не удалось. Зато сыну повезло…

Так — или примерно так — рассказывал Дмитрий Михайлович Карбышев своему комиссару о далеком детстве, о жизни в Омске, о событии, которое поколебало, встряхнуло устои их дома, сразу разрушило спокойствие, кажущееся благополучие семьи…

Третьих каникул у Владимира не было. Узнали об этом не сразу. Михаил Ильич посылал в Казань одну телеграмму за другой и не получал ответа. Тогда он решил отправиться к сыну. Запросил разрешение на дополнительный отпуск у начальства промыслов.

Потянулись тревожные, настороженные дни. Дети присмирели. В доме говорили вполголоса, а то и вовсе шепотом, как у постели больного.

Затих и Митя. Он понимал, что с братом стряслось что-то неладное. Надо и ему, Мите, хоть он и очень мал, во что бы то ни стало чем-то помочь родителям. А чем и как он может помочь?

И у мальчугана неожиданно возникла мысль: а что если спросить у Алевтины? И он без спросу побежал через весь город к Сарахановым.

Так семилетний паренек разрешил загадку, покончил q мучительной неизвестностью. Он передал отцу, что Костя прислал письмо и в нем намеками сообщил об аресте Володи.

— А почему Алевтина сама это письмо не принесла? — спросил отец, ничему не веря.

— Ее к нам не пускают, — сказал хмуро Митя. — Меня она тоже встретила у калитки, а в дом не повела.

События нахлынули внезапно и разворачивались с отчаянной быстротой.

Посреди ночи всех разбудил громкий стук в дверь.

Михаил Ильич встал, зажег свечу, сошел по лестнице из спальной в переднюю, спросил:

— Кто там?

— Полиция, — послышался в ответ знакомый голос дворника.

В открытую дверь вошло несколько жандармов и полицейских. За ними понятые. Начался обыск. Он длился до утра.

Жандармы и полицейские перевернули весь дом вверх дном. Вспарывали подушки. Поднимали половицы. Даже тюфячок на кроватке Мити и тот прокололи шомполом насквозь. Особенно долго рылись в книгах и письмах Владимира. Потом тщательно осмотрели двор. Обшарили сараи, спустились в погреб, избороздили шашками землю в огороде. Двое полицейских забрались через слуховое окно на чердак. Там, кроме старой рухляди, ничего не обнаружили.

Наконец обыск прекратили. Пристав сел к столу и составил протокол. Прочел вслух. Протокол подписали понятые и хозяин дома.

В тот же день начальник жандармского управления Омска отдал распоряжение взять семью Карбышевых под негласный надзор. Но раньше чем назначенный филер появился у дома и стал назойливо прогуливаться мимо окон, нагло заглядывая в них, Михаил Ильич успел выехать в Казань.

Митю больше всего поразила внезапно наступившая в квартире тишина. Она осталась навсегда в его памяти.

«Когда отец уехал, — много лет спустя вспоминал Д. М. Карбышев, — у нас в доме все время стояла мертвая тишина. Куда девалось наше детское веселье, шумные игры, беготня по комнатам, затеи, озорство? Все мы, как по чьему-то злому наговору-заклинанию, приутихли. Мать, убитая горем, ссутулилась, сникла, смотрела все время вниз, на пол, боясь поднять глаза, чтобы мы не прочли в них ее отчаяния.

Отец застрял в Казани надолго. Писем оттуда не посылал. А вернувшись, почти ничего домашним не поведал.

Внешне он очень изменился. Побледнел, осунулся. Случившееся подкосило его под корень. Он так и не воспрянул духом, постепенно угасал.

Мы не знали, при каких обстоятельствах и за что Володю арестовали, в чем его вина. Не знали и того, что отцу удалось взять его временно на поруки, до суда освободить из-под стражи, но брат оставался под следствием и строгим полицейским надзором более года.

Затем Володю приговорили к одиночному тюремному заключению на восемь месяцев с подчинением после отбывания наказания негласному полицейскому надзору в течение двух лет.

Его снова взяли под стражу и препроводили в острог.

Вероятно, опять стараниями отца, казачьего офицера, Володя был переведен из казанского острога в Омский тюремный замок.

Все это нам открылось после того, как моего старшего брата с очередной партией заключенных доставили в наш город.

Взрослые в семье, наверное, знали о том, когда пригонят очередную партию арестантов в Омск, и с ними Владимира. Отец с матерью заранее ушли из дому, захватив с собой узел с вещами и продуктами. А Сереже и мне, оставшимся дома, принес эту горькую весть вбежавший к нам во двор чужой мальчуган:

— Айда за мной! Повидаете своего братца. Его гонят с каторжными…

— Куда гонят?

— Знамо куда. Не в Иртыше бултыхаться. В остроге с кандалой миловаться.

Проговорил серьезно, без усмешки, и побежал…

Братья за ним. Вот они с пригорка смотрят во все глаза на бредущую партию, окольцованную усиленным конвоем… Идут за ней. Забегают вперед. Ищут во все глаза Володю…

В запыленной, грязной одежде, кто с котомкой, а кто с узлом, все обросшие, бородатые, тянулись узники черной толпой.

Ребята никак не могли отыскать брата. И тут из гущи толпы Владимир сам их заметил, закричал:

— Димок-Дымок!.. Серега!

Братья вздрогнули, оглянулись. Вместе с ними стояла и смотрела на двигавшуюся толпу узников вереница взрослых и мальчишек. Останавливались прохожие, любопытные. А может быть, и такие же, как они, высматривавшие своего отца или брата. Появились и полицейские. Стали теснить и разгонять толпившихся у обочины дороги.

Митя с Сережей оробели, побоялись откликнуться на Володин зов…»

Что же все-таки произошло со студентом Владимиром Карбышевым?

Едва он успел впервые осенью 1884 года переступить через порог курсовой аудитории, как случилось непредвиденное событие. Студентам объявили о новом университетском уставе. Его сразу же прозвали «казарменным».

За ним последовали особые «Правила» поведения студента. Их окрестили «тюремными».

Университет превратился в подобие застенка.

Володя еще в Омске был подготовлен к протесту, к борьбе с самовластием держиморд. В среде казанских студентов он без колебаний присоединился к тем из них, кто твердо решил отстаивать свои права.

Константин Сараханов ввел своего друга-омича в Сибирское землячество, которое к тому времени официально объявили распущенным, но оно продолжало существовать в Казани на полулегальном положении.

В землячестве Володя познакомился с некоторыми единомышленниками Александра Ульянова. То были однокурсники Александра по Петербургскому университету, исключенные из него и высланные из столицы за революционную работу.

Опубликовано примечательное исследование омского краеведа А. О. Лейфера. В нем приводятся доказательства тесной связи Сибирского землячества студентов Казанского университета с народовольцами, в частности, с петербургской группой Александра Ульянова.

А. О. Лейфер пишет: «Не сохранилось прямых указаний на то, какого характера задания выполнял Владимир Карбышев в первые полтора-два года своего пребывания в университете. Но, несомненно, что 5 ноября 1886 года он принял активное участие в срыве так называемого университетского акта — ежегодного официального торжества, проводившегося в день основания Казанского университета».

Близость Владимира Карбышева к группе Александра Ульянова и сочувствие ей подтверждается и прямыми уликами, которые послужили поводом к его аресту и осуждению.

1 марта 1887 года по России разнеслась весть о неудачном покушении на Александра III. Девять студентов-террористов были схвачены жандармами. Черносотенная печать требовала беспощадной расправы с ними.

Вслед за правительственными газетами по стране разлетелись тысячи подпольных листовок и прокламаций. Кто их составлял и распространял? Разные по тексту, отпечатанные на гектографе или мимеографе, а то и написанные от руки, они призывали народ протестовать против готовящейся казни отважных революционеров.

Прокламации появились и в Казани. Наклеенные на афишные тумбы, заборы, фасады зданий «присутственных мест», они звали к продолжению революционной борьбы. Свыше двухсот прокламаций фискалы обнаружили только в университете.

Курсовой инспектор факультета, служивший одновременно осведомителем охранки, взял на заметку всех, кого он подозревал в составлении и распространении подпольной литературы.

В свой кондуит он внес и Владимира Карбышева. Запросил также университетскую библиотеку: не состоит ли Владимир в ней и если да, то что читает, какие книги им взяты?

Пока инспектор подбирал ключи для изобличения заподозренного им студента, штатные агенты охранки опередили дилетанта. Они набрели на след подпольщика Николая Баранова. Внезапно нагрянули к нему на квартиру, произвели обыск. Обнаружили два гектографа, около трех фунтов шрифта и различные приспособления для печатания, в том числе и химический состав, употребляемый при тайнописи.

Из устроенного в стене тайника были извлечены рукопись «К противникам русского государственного строя», программа труппы «Освобождение труда», гектографированные отрывки из брошюры «Варшавский процесс 29», пачка воззваний и… письмо.

В нем-то, в этом письме, оказался между строк текст прокламации, написанный химическими чернилами, с подробным описанием покушения на царя Александра III 1 марта 1887 года. Заканчивался листок призывом к продолжению борьбы. Как видно, это был оригинал той самой прокламации, которая распространялась по всему городу.

Жандармам оставалось выяснить, кто же автор письма. От Баранова они не сумели добиться нужных показаний. Он держал себя на допросах дерзко. Никого не выдал. Признался виновным в гектографировании и распространении брошюр против самодержавия. Объяснил, что делал это сознательно. Он считал своим долгом везде, где бы он ни жил, «пропагандировать свои убеждения и вовлекать в борьбу с самодержавием все новые силы».

— А от кого вы получали, сударь, рукописи гектографированных брошюр? — допытывался следователь. — Почерк-то не ваш. Зачем же усугублять свое положение и брать на себя чужую вину?

— Я нарочно изменял почерк, чтобы оставаться инкогнито!

— Отлично, сударь! — продолжал следователь. — Надеюсь, однако, самому себе вы письма не посылали… Да и в нем почерк не ваш… Чье же оно?

— Откуда мне знать? Видите сами — письмо без подписи… Следовательно, я не являюсь его автором. Его писал кто-то другой…

Следствие зашло в тупик. Но опять услужили жандармы. Ими была установлена слежка за квартирой арестованного Баранова. Вскоре явился туда студент Казанского ветеринарного института Листов. Его схватили. Обыск в комнате Листова не прибавил никаких улик. Ничего предосудительного у него не нашли. Случайный знакомый?

Жандармы заглянули в соседнюю комнату. Ее занимал студент местного университета Владимир Карбышев. Сын казачьего офицера до сих пор был у полиции вне подозрений. Жандармы даже извинились за вторжение.

И Владимир совсем не ждал непрошеных гостей. Его никто не успел предупредить об аресте Баранова и провале связного Листова. Обыск застиг его врасплох.

У Владимира нашли не только запрещенную литературу, но и незаконченные рукописи, явно предназначенные для гектографирования.

В «предварилке» началось следствие.

— Откуда у вас брошюра «Варшавский процесс двадцати девяти»?

— Занес какой-то студент, посоветовал почитать… Имени не упомню.

— А «Царь-голод»?

— Кто-то забыл у меня, а кто — право, не знаю…

— Зачем студенту-медику надобно переписывать речь польского преступника Варынского, произнесенную им на суде?

— Ради заработка. Дала какая-то мадам, похвалила мой почерк, обещала прийти за рукописью и хорошо заплатить.

— Почему же вы, ожидая заказчицу, не переписали речь до конца?

— Потому что текст показался мне преступным. Вот и бросил переписывать. Из боязни подвергнуться из-за него ответственности.

— А что же нам не сообщили?

— Побоялся, что не поверите…

Жандармский ротмистр спокойно подтвердил:

— Угадали, не поверим…

Листая страницы книги «Исторические идеи Огюста Конта», забранной у Карбышева при обыске, ротмистр вдруг протянул ее подследственному и резким голосом спросил:

— А что это за надпись вот тут, на полях тридцать второй страницы? Если не ошибаюсь, на французском языке, не так ли?

— Да, на французском.

— Переведите.

— Извольте: «Революция будет в России в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году».

— Кто же этот прорицатель?

— Прав о, не ведаю, — ответил спокойно Владимир. — Да и вам беспокоиться совершенно излишне. Конечно, революции не миновать. Но срок ее указан несбыточный… Она нагрянет не так скоро…

— А вы остроумны, молодой человек! — сквозь зубы произнес ротмистр.

Казанское губернское жандармское управление незамедлительно сообщило ректору университета «об аресте и привлечении к формальному дознанию в качестве обвиняемого в совершении преступных действий» студента Владимира Карбышева.

Ректор поспешил известить о том же попечителя Казанского учебного округа.

Попечитель, в свою очередь, донес в Петербург — министру просвещения.

Министр распорядился немедленно исключить Карбышева из числа студентов «за политическую неблагонадежность» и запретил ему «впредь до особого распоряжения» входить в здание университета.

Владимир и без того не мог войти в свою «альма матер», потому что уже не мог выйти из одиночной тюремной камеры…

Между тем жандармы догадались сличить текст письма к Баранову с рукописным текстом «Воззвания по поводу покушения на Александра III». Почерк оказался одинаковым. Автор воззвания отыскался. Не было сомнения в том, что это и есть Владимир Карбышев.

Дальнейший ход событий читатели знают. За исключением одной чисто формальной подробности: приговор, вынесенный без суда, в административном порядке был направлен на «высочайшее соизволение» и утвержден самолично государем-императором в Гатчине 25 мая 1888 года.

«Неблагонадежные»

Конец мая восемьдесят восьмого — не круглая дата для Мити. Он родился 14 октября восьмидесятого — 26 октября по новому стилю. Скоро ему восемь. Всего-навсего восемь. Возраст безмятежного детства. Пора утренняя, ранняя.

Митя делал первые робкие шаги в мир, полный первозданной прелести и чудес. Все ему было внове, удивительно и загадочно.

Мать верила в бога и водила Митю в церковь. Отец превозносил науку, считая ее всесильной: Володя вслух мечтал о победе над болезнями и продлении жизни человека. Михаил собирал коллекции растений, бабочек, хотя был кадетом и, следовательно, готовился к военной карьере. Сестры зачитывались толстыми романами и грезили о любви. Сережа, как и Митя, еще ни к чему не пристрастился. Оба присматривались к окружающему и прислушивались к разговорам взрослых.

Все шло своим чередом до ареста старшего брата. Беда с Володей заставила Митю раньше времени повзрослеть. Он узнал горечь разлуки и горе, которому ничем нельзя помочь.

Он услышал голос Володи в толпе заключенных и понял, что в тюрьме, за чугунными решетками, томятся не только воры и разбойники, но и такие щедрые на доброту люди, как его брат.

Неравенство, насилие, гнет — все эти непонятные для него слова обрели смысл. Впрочем, скорее всего восьмилетний мальчик ощущал почти физически само неравенство, и притеснение, и гнет — они причиняли ему боль и обиду. Он воображал себя на месте старшего брата и страдал за него.

— Володя искал правду и поплатился! — сказал однажды за чаем отец.

А его, Митю, учат всегда говорить правду, быть честным. Вот и он вырастет и когда-нибудь за правду поплатится…

Мать ежедневно относила узелок с передачей Володе. Иногда брала с собой Митю. Пусть не слоняется один, не томится скукой. Соседские ребята перестали с ним играть. Некоторые дразнили обидным словом «острожник». Задиры лезли в драку, норовили избить.

Осенью его не определили в гимназию, хотя он был вполне подготовлен и жадно тянулся к учебе.

Однажды, идя с мамой к тюрьме, они встретили Алевтину. Мальчик ее давно не видел и очень обрадовался. Но девушка даже не улыбнулась. Она была грустна, чем-то расстроена. Мать спросила ее об успехах Кости.

— Какие там успехи, — с безнадежностью махнула рукой девушка, — догоняет Володю…

— То есть как это?

— А так. Исключили из университета, арестовали, пригрозили тюрьмой, а пока из Казани выслали в Нижний Новгород. Там взяли под надзор… Вот в одиночку еще не загнали…

— Откуда ты идешь такая хмурая? — спросила Александра Ефимовна.

Девушка зарделась, показала рукой на тюрьму:

— От своего друга…

— Кто же он? И за что ж его-то? — Александра Ефимовна отвела Алевтину в сторону от дороги и о чем-то долго с нею шепталась, должно быть для того отвела, чтобы Митя их не слышал. К его крайнему удивлению, они на прощание обнялись и расцеловались.

Александре Ефимовне в тот день не разрешили свидания с сыном.

— Дважды не выводим, — сказал ей грубо тюремный надзиратель, хлопнул дверью и тяжелыми шагами прогремел по коридору. Разговор оборвался.

«Ниточка не оборвалась, вьется», — подумалось матери. И она сообразила, что, наверное, через Алевтину доходят к Володе вести о Косте.

Она не ошиблась. Но Алевтина была далеко не единственным связным.

Володя многое знал о своих друзьях по Казани. Крепостные стены его одиночного каземата смогли бы устоять при артиллерийской осаде батареями самого крупного калибра. Но они не служили преградой для незримой связи между революционерами.

В Омский острог проникли и печальные вести о Константине Сараханове.

С начала 1886 года в жандармском управлении на него было заведено особое «дело». Первая агентурная запись изобличала Константина в принадлежности к запрещенному Сибирскому землячеству. Следующая — в знакомстве «с политически неблагонадежными лицами» и пособничестве некоторым «разыскиваемым по политическим делам» студентам, скрывающимся от властей.

Но такие грехи, пожалуй, легко было отыскать почти у каждого из тысячи студентов Казанского университета. Охранка ждала более весомых улик. С середины августа. 1887 года он стал публиковать в газете «Казанский биржевой листок» литературные обзоры, весьма дерзкие по содержанию.

Обозреватель специально выбирал художественные произведения, которые давали повод порассуждать о роли личности в истории, о притеснениях в царской армии, о колонизации малых народностей или толстовском непротивлении злу, «которое хуже всякого зла для угнетаемых классов».

В поле зрения Сараханова находились А. Н. Радищев, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. П. Чехов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. В. Шелгунов, Д. Н. Мамин-Сибиряк. Обозреватель ратовал за книги революционных демократов и не скрывал своих симпатий к А. И. Герцену, Н. Г. Чернышевскому, Н. А. Добролюбову…

Кому тогда из власть предержащих могла нравиться такая деятельность студента? Наконец настал долгожданный час, когда он сам дал «законный» повод для расправы.

Это произошло вскоре после того, как младший брат казненного Александра Ульянова Владимир появился в Казани, был зачислен студентом юридического факультета и вступил в Самаро-Сибирское землячество.

В начале декабря 1887 года на юридическом факультете был обнаружен один из тайных царских прислужников — доносчик Милонов. Его решили публично судить.

Заседание городского общестуденческого суда проходило под председательством Константина Сараханова. Разумеется, Владимир Ульянов, уже принимавший, как и Сараханов, активное участие в общественной жизни студентов, не мог не присутствовать на этом суде. В своей среде Владимир Ульянов слыл ожесточенным и непримиримым врагом царского режима.

Когда подсудимого изобличили свидетели и он во всем сознался, встал председатель студенческого суда и заявил:

— До тех пор, пока состав суда не вынесет приговор Милонову, мы заседание не прекратим. Приговор надо в эту же ночь гектографировать, а на заре разбросать и расклеить по улицам Казани.

Милонов был публично разоблачен и опозорен. Его изгнали из студенческой среды, объявили «вне закона чести».

Приговор студенты встретили с редким единодушием. Наутро, 3 декабря 1887 года, его читали рабочие фабрик Крестовникова и Алафузова, грузчики всех пристаней, уличные прохожие.

Вечером по городу распространился слух о том, что студенты-судьи арестованы. Негодование революционной молодежи еще более возросло.

4 декабря занятия во всех аудиториях университета были сорваны. Студенты устремились в актовый зал на сходку. Впереди оказался Владимир Ульянов. Кто-то с кафедры крикнул:

— Товарищи! Поклянемся, что мы все, как один человек, будем отстаивать наши требования, не предадим друг друга…

— Клянемся!..

Требования были зачитаны и приняты. Студенты хлынули из зала, и снова одним из первых оставил в знак протеста свой студенческий билет Владимир Ульянов. А на следующий день, 5 декабря, он подал заявление с просьбой исключить его из университета.

Казанский губернатор распорядился арестовать зачинщиков «бунта». Так Ульянов попал в тюрьму — ту самую, где уже находился Сараханов. 7 декабря Владимира Ульянова выслали в деревню Кокушкино, под негласный надзор полиции.

Через некоторое время Константина Сараханова постигла та же участь — его выслали в Нижний Новгород. В «Казанском биржевом листке» прекратили печатать литературные обзоры.

Только 11 мая 1888 года газета неуклюже извинилась перед читателями: «Литературные заметки запоздали несколько вследствие отъезда г. Сараханова, который до сих пор вел этот отдел».

Эту последнюю новость о своем гимназическом и университетском друге Владимир Карбышев узнал с опозданием, уже в Омской тюрьме. Сюда попали и списки исключенных студентов. В первый же из них, на 39 человек, были занесены фамилии К. К. Сараханова и В. И. Ульянова.

Выйдя из одиночной камеры после окончания срока заключения, Владимир Карбышев не почувствовал себя на воле.

Осуществлялась вторая часть приговора: негласный полицейский надзор в течение двух лет. Владимира угнали на затерявшийся в безлюдной степи Зайсанский пост Усть-Каменогорского уезда Семипалатинской губернии. Недоучившегося врача определили рядовым казаком в третий конный полк Сибирского казачьего войска.

Арест и осуждение Владимира повлияли на судьбу всей семьи Карбышевых. Она стала «политически неблагонадежной». Клеймо «неблагонадежности» больно ударило и по Мите: он слишком рано почувствовал настороженность, пренебрежение, а то и неприязнь, которую стали проявлять к нему некоторые сверстники. Это не могло не отразиться на формировании взглядов мальчика, наложило отпечаток на всю его жизнь.

А как же в дальнейшем сложились судьбы Владимира Карбышева и его друга Константина Сараханова?

В далеком, унылом и почти безлюдном Зайсане, в ссылке, Владимир Карбышев числился штрафным казаком в сторожевом отряде. Под строгим присмотром «верных трону» и связанных с жандармерией офицеров он томился в духовном одиночестве. Сравнительно короткий срок тюремного заключения оказался вполне достаточным для того, чтобы разрушить его здоровье. Он заболел неврастенией в острой форме.

Нетрудно представить, каким счастливцем посчитал себя Владимир, когда в далекий Зайсан добралась Алевтина. Вскоре они поженились. Родители охотно дали согласие на этот брак — обе семьи оказались уравненными одним и тем же клеймом «политически неблагонадежных».

Митя за несколько лет разлуки со старшим братом заметно подрос. Ему очень хотелось повидаться с Володей, подробнее и точнее дознаться о «преступлении», вернее — о правде Володи, за какую он так поплатился.

Между тем в Омск к родителям дошла радостная весть: у Владимира и Алевтины родился сын. Пришел к концу и срок полицейского надзора. Владимир добился увольнения из полка и переселился поближе к родительскому гнезду — в Омск, поступил на службу в акцизное управление.

Вернуться в университет, закончить медицинский факультет, стать врачом — обо всем этом не могло быть и речи. Одолевали семейные невзгоды, болезнь.

Очевидно, Владимир не нашел в себе силы и достаточной энергии, чтобы вернуться к подпольной борьбе, но все-таки связи с ней не терял. И жандармы следили за ним, не оставляли в покое. Когда наследник престола Николай вздумал в девяностые годы прошлого века совершить по Сибири вояж и собирался приехать в Омск, полиция заблаговременно навела в городе «чистоту и порядок». Владимира Карбышева арестовали и без всякого видимого повода посадили в тюремную одиночку. Там его продержали до тех пор, пока Николай не отбыл на значительное расстояние от Омска.

Уж они-то, царские власти, превосходно знали, кто для них опасен!

О Константине Сараханове, теперь не только друге, но и родственнике Владимира, в семье Карбышевых говорили с уважением.

Каким-то чудом он сумел вернуться в Казань, выдержал экзамены экстерном на кандидата прав и получил университетский диплом. Потом его опять выследили, обвинили в принадлежности к революционным кружкам, организованным Николаем Евграфовичем Федосеевым, в участии в тайных сходках.

Юрист Сараханов сумел отвести предъявленные ему обвинения. За недостатком явных улик товарищ министра внутренних дел Российской империи вынужден был ограничиться по отношению к Константину административной мерой пресечения — высылкой из Казани и запрещением жить в пятидесяти других крупных промышленных городах страны.

Константин выехал в Симбирск, на родину Ульяновых. Не застал там тех, кого надеялся встретить, и перебрался в Саратов, стал сотрудничать в газете «Саратовский листок». Сараханов старался оживить работу среди ссыльных и местной революционной молодежи. Его обыскивали, арестовывали, сажали в тюрьму. Выйдя за ее ворота, он принимался опять за свое дело.

Митя Карбышев знал обо всем этом из разговоров, которые велись в его семье. Но никогда сам ни о чем не спрашивал Володю, чувствуя, что он держит в секрете свои связи.

В последний раз Дмитрий виделся и беседовал со своим старшим братом перед отъездом в Петербург. Старший неожиданно стал толковать с младшим о будущем. Задумывался ли Митя, что его ждет впереди? Чего бы ему хотелось достичь? На какую вершину намерен забраться?

В самом деле, какие пути Митя себе выбирал? Скорее всего ему хотелось во что бы то ни стало прибиться к берегу, обрести твердую специальность, стать самостоятельным человеком.

Да, быть во всем Человеком — не зависеть от обстоятельств, заниматься делом, по душе избранным, а не навязанным ему по принуждению…

Знал ли тогда юноша Дмитрий Карбышев, отдавал ли себе отчет в том, что мечты и стремления приведут его на путь истинного служения народу?

Найденная стезя

Михаилу Ильичу с большим трудом удалось определить своего одиннадцатилетнего сына в кадетский корпус. Здесь он был единственным «приходящим» кадетом. Выходцу из крамольной семьи запретили жить в интернате, бесплатно учиться, получать обмундирование и питаться в столовой за казенный счет.

На второй год учебы положение подростка ухудшилось. Умер отец.

Вот как об этом писал Дмитрий Михайлович в автобиографии: «В связи с арестом брата Владимира семья была под надзором полиции, я не был принят в корпус для обучения на государственный счет и, в виде исключения, учился за свой счет, хотя мать овдовела и не имела средств к жизни»!

А вот как вспоминает Елена Дмитриевна рассказы отца о его годах учебы.

«…Рассказывал отец увлекательно, образно. Слушая его, отчетливо представляла далекий заснеженный сибирский город, темные, пустынные, в снежных сугробах улицы. Защищая лицо от колючего ветра, в тонкой шинели, в ботинках бежит мальчик, за спиной у него ранец. Это папа. Несколько кварталов отделяли дом, где жила семья Карбышевых, от Сибирского кадетского корпуса, и нелегко было 11-летнему мальчику в пургу и стужу проделывать этот путь. Он был единственным кадетом, которому не предоставлялось права жить в корпусе и получать пособие. Но горячее желание получить образование помогло ему преодолеть все трудности. Он хорошо учился…»

Очень скромная оценка.

На самом деле лучшими учениками в классе, по свидетельству старшего брата Сергея, также учившегося в корпусе, были Митя Карбышев и его приятель Митя Тартышев.

Когда кто-нибудь из вызванных к доске кадетов не знал урока, то вызывали по обыкновению Карбышева.

Учитель же французского языка, большой шутник и любимец кадетов, обычно вызывал их вдвоем:

— Митя в квадрате, к ответу!

Или:

— Кар-Тар-бышев, идите к доске…

Митя считался одним из лучших учеников по рисованию, он охотно рисовал не только на уроках по этому предмету. Он мог легко и быстро набросать карандашом карикатуру, остроумный шарж на товарища, а подчас и на педагога. Изобличенного карикатуриста наказывали, даже сажали в карцер. Однако он не унимался, был в своих рисунках по-прежнему колок и дерзок. Что касается товарищей по классу, то они подогревали, подзадоривали своего художника и крепко дружили с ним.

Исключительное положение Мити в незавидном качестве «приходящего кадета» длилось несколько лет. Его в какой-то мере уравняли в правах с другими только в 1894 году, учитывая выдающиеся способности и успехи. Это было сделано на основании «высочайшего повеления» и специального «предписания» командующего Омским военным округом.

Сибирский кадетский корпус со времени своего основания прочно сохранял репутацию одного из лучших в России военных учебных заведений. В нем сочетались общепедагогические начала воспитания с подготовкой питомцев к переходу в военное училище.

Кроме строевых занятий, к которым преимущественно относились лагерные сборы, преподавались военная гимнастика, фехтование, плавание и топография.

Большое место отводилось общеобразовательным предметам: математике, физике, космографии, географии, истории, естественной истории, русскому языку и словесности, законоведению, французскому и немецкому языкам.

Обращалось также внимание на эстетическое воспитание кадетов. Их обучали музыке, пению, танцам и рисованию.

В корпусе было семь классов. Для строевых занятий они объединялись в три роты. Каждый класс имел офицера-воспитателя. Каждая рота — своего командира, как правило, подполковника или даже полковника.

Для командной практики и поддержания высокой дисциплины лучшие кадеты назначались на различные должности. При этом они несли ответственность за поведение остальных и были обязаны оказывать нравственное влияние на своих товарищей, служить примером, образцом в поведении.

По отзывам педагогов, Дмитрий Карбышев обладал превосходной памятью, разносторонними дарованиями, исключительными способностями к истории и математике. С детства он пристрастился к книгам, эта страсть не утихла и в отрочестве — он отличался от своих сверстников более широким кругозором. Писал он легко и быстро, красивым четким почерком. Прекрасно владел русским языком и умел лаконично, четко излагать свои мысли. Ясное логическое мышление единодушно отмечали педагоги при оценках его работ.

Окончил Дмитрий кадетский корпус по первому разряду. Его наградили похвальным листом и памятным подарком — красочно оформленной книгой-альбомом «Япония и японцы».

Влияние семьи, учеба в корпусе помогли развить в характере юноши мужество, стойкость, волю и трудолюбие. Все это в нем сочеталось с беззаветной любовью к Родине.

Но одаренного восемнадцатилетнего юношу мало прельщала военная карьера. Мечтая с детских лет о том, чтобы созидать и строить, обладая недюжинными данными к «графическому мышлению» — рисованию и черчению, Дмитрий хотел поступить в Академию художеств или в Институт гражданских инженеров, или, в крайнем случае, на физико-математический факультет университет.

Желание было, да не было средств. Скудной вдовьей пенсии, получаемой матерью, едва хватало на расходы по дому. Вот почему семейный совет решил, что Дмитрий пойдет по стопам родителя, не нарушит традиции исконных сибирских казаков-воинов. А вот какую избрать профессию? Тут все были единодушны — инженерную.

В июле 1898 года, еще за месяц до окончания корпуса Дмитрием, его мать, Александра Ефимовна, явилась на прием к директору генерал-майору Кичееву и подала ему прошение:

«…Изъявляю свое согласие на направление сына моего в Николаевское инженерное училище, за неимением же вакансии — в Михайловское артиллерийское».

Осень 1898 года. С тревожным чувством покидал Дмитрий Михайлович родной город, дом на Полковой улице в Казачьем форштадте, где прошли его детство и юность. Жаль было расставаться с матерью, братьями и сестрами. Тяжела была разлука и с товарищами по кадетскому корпусу, с которыми крепко подружился.

Он понимал, что в значительной мере предоставлен самому себе, что теперь не может рассчитывать на чью-либо материальную помощь и сам должен пробиваться и люди.

Старший брат, прощаясь, сказал ему:

— Ну, Митя, завидую тебе! Будешь в Петербурге, куда покойный отец так мечтал попасть… Будешь учиться в Михайловском замке, где учился Достоевский. Наши омские старожилы и тюрьма наша запомнили его в кандалах. А он считал для себя моральными кандалами, своего рода острогом ничуть не лучше и не хуже омского, — учение в инженерном училище. Почему? Имел иное призвание… Думается мне, что с тобой не так — ты должен именно там найти свою стезю…

И вот окончено долгое, утомительное путешествие. Дмитрий в Петербурге.

После грязного, захолустного, пыльного Омска — пышная, нарядная, шумная столица с ее Невским проспектом, с закованной в гранит красавицей Невой, стройными и величественными дворцами и парками. Поразительные контрасты ошеломили молодого провинциала.

Он не успел прийти в себя от восхищения столицей, не смог как следует осмотреться, — а уже началась учебная страда в Николаевском инженерном училище. И все остальное отошло на задний план.

Всего два года занял у Дмитрия полный курс инженерного училища. Время пролетело незаметно… Режим жесткий, программа напряженная. Кроме теоретических и общеобразовательных предметов было много специальных — фортификация, подрывное и минное дело, военные сообщения (дороги, железнодорожное дело, мосты, переправы), телеграфия и другие средства связи. Много внимания отводилось практическим занятиям и строевой подготовке, Да что там толковать о Петербурге, если юнкер едва выкраивал время на осмотр бывшего дворца Павла I, т. е. собственного училища. А дворец этот вдохновил юного Пушкина на оду «Вольность». Красота сооружения, воздвигнутого по проекту знаменитого русского зодчего В. И. Баженова французским архитектором Бренна, не могла остаться незамеченной Дмитрием.

Много лет спустя Дмитрий Михайлович, провожая свою дочь на учебу в Ленинград, с восторгом вспоминал Михайловский замок, его гармоничные формы, его красоту, оставшуюся на века явлением в истории искусства.

И даже не упомянул о глухой мартовской ночи, когда в этом же замке с согласия сына — наследник престола — был задушен его венценосный отец. Цареубийство, дворцовый переворот — не этим было примечательно для Карбышева величественное здание, украшающее город на Неве.

Дмитрий Карбышев нашел свое призвание именно в инженерном училище. Поэтому его не утомляли, а радовали инженерные дисциплины. Топография и фортификация были для него весьма интересны. Теория сооружения кронверков и батарей раскрывалась перед ним, как ровная степь перед всадником, где ничто не заслоняет горизонта.

Он попал в свою стихию.

Теперь он твердо знал, чему себя посвятить.

Однако не следует полагать, что занятия поглотили его целиком и для него вовсе не существовало никаких других увлечений. С детства его манил таинственный сонм звезд в безбрежном небесном океане. Он задумывался над великой тайной мироздания. А когда в Петербурге ему впервые удалось попасть вместе со своим однокурсником Григорием Вискуновым в Пулковскую обсерваторию — там, заглянув в телескоп, он поразился увиденным. И долго не мог оторвать очарованного взгляда от Луны, от Венеры, от обоих ковшей — Большой и Малой Медведиц!.

Вискунов мечтал стать воздухоплавателем. Он грезил о межпланетных путешествиях и зачитывался Жюль Верном. Его дружок Дмитрий Карбышев раз и навсегда решил остаться верным военно-инженерному делу. И все-таки на досуге брался за астрономию, зачитывался книгами о звездных мирах.

— Зачем тебе, — удивлялся Григорий, — заглядываться на небо, если не стремишься летать?

— Хочу найти свою звезду, — полушутя-полусерьезно отвечал Дмитрий. — У каждого человека должна быть своя путеводная звезда!

Осенью 1900 года Дмитрий с отличными оценками по всем предметам закончил по первому разряду Николаевское инженерное училище и получил звание подпоручика.

Вскоре его назначили в 1-й Восточно-Сибирский саперный батальон.

С батальоном он находился в Мукдене. Оттуда был командирован на выполнение специального инженерного задания в Ляоян и Фын-Хуачен.

Задание выполнено точно в срок. Дмитрию Михайловичу доверяют заведование подрывным классом батальона, а вслед за этим и телеграфном.

В июне 1903 года Дмитрия Михайловича производят в поручики.

Жизнь в армии была заполнена ратным трудом.

Воинское соединение, в которое входил 1-й Восточно-Сибирский саперный батальон, совершило сложный и тяжелый переход в Маньчжурию. Солдаты еще были в пути, когда вспыхнула русско-японская война.

Как вступил в нее молодой поручик со своей ротой?

1-й Восточно-Сибирский саперный батальон укреплял позиции, устанавливал войсковую связь, наводил переправы и строил мосты, участвовал в разведке боем под городами Фучжоу, Кайджоу, Дачапу, Тишичао, Янтаем, Сандепу, обеспечивал действия пехоты, конницы и артиллерии в преодолении с боями Сандалинского и Гаутулинского перевалов, а в составе Восточно-Сибирского корпуса участвовал в боях под Шахэ и Мукденом. Отважный офицер вел своих солдат на выполнение заданий командования, успешно обеспечивал в инженерном отношении боевые действия корпуса.

29 марта 1905 года ему пришлось производить рекогносцировку маршрута от Хайуена и пунктов переправ через реки Ляохэ и Маятадазыхе, северо-западнее Инкоу. При этом Дмитрий Михайлович всюду делал съемки местности, промеры рек…

Май и июнь были для батальона особенно тяжелыми. Пришлось отходить с боями от Вафангау. Поручик Карбышев командовал гелиографистами — их отряд шел во главе войсковых колонн и поддерживал связь между ними. Не раз, идя впереди, солдаты Карбышева вступали в перестрелку с японскими заставами. Но это были уже привычные для Карбышева стычки с врагом. Примерно за полгода до этого Дмитрий Михайлович, командированный в Порт-Артур, попал в пути в засаду японцев. Собрав казачьи посты, он сумел их вывести из окружения и присоединиться к батальону.

Отважный офицер вел своих солдат на выполнение заданий командования; отражал натиск яростно атакующего врага. И в памяти Дмитрия часто воскресали рассказы отца о казачьих походах и перепалках, о доблести всего их казачьего рода.

Нет, он не осрамил фамильной чести Карбышевых, хоть война царской России с Японией и была проиграна.

Потеря Порт-Артура, как отмечал В. И. Ленин, обнаружила внутреннюю гнилость царизма. Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению. Капитуляцию Порт-Артура Ленин считал прологом капитуляции царизма.

Дмитрий Карбышев прошел сквозь огонь, прокалился в самом пекле войны. Он оставался на полях сражений с первого до последнего выстрела. И выстоял.

Он показал себя не только храбрым, но и талантливым офицером-сапером, в совершенстве знающим свое дело. Карбышев постоянно заботился о солдатах и разделял с ними всю меру опасности и риска, все тяготы боев и походов.

Может быть, поэтому солдаты относились с особым уважением и любовью к своему командиру, хотя его назначили к ним прямо из училища и был он младше большинства своих подчиненных.

Его ратный труд был оценен по достоинству — три медали, пять боевых орденов! А последний, пятый — Святой Анны «За храбрость».

Да, он повторил и приумножил воинскую славу отца. Однако не кичился ею, вел себя так, как подобает русскому солдату. И тяжело переживал поражение, стоившее Родине многих жертв.

Конечно, он видел и то, почему все так произошло. Он был свидетелем невежества, тупости и продажности отдельных генералов и адмиралов.

Когда до Восточно-Сибирского саперного батальона, в котором служил Карбышев, дошли вести о революции 1905 года, о Кровавом воскресенье в Петербурге, о баррикадах Красной Пресни в Москве, среди солдат начались волнения: они настойчиво требовали скорейшего возвращения домой.

Но батальон, отправленный после войны из Маньчжурии в Никольск-Уссурийский, застрял там якобы потому, что перегружены Сибирская и Забайкальская дороги.

Солдаты настаивали на своем требовании. Особенно в роте, которой командовал Карбышев. Начались волнения, митинги, протесты. Дмитрию Михайловичу приказали усмирить «смутьянов». А он встал на сторону солдат, объяснил им всю подоплеку мнимых заторов на транспорте: солдат не отправляют домой не потому, что мало вагонов и паровозов, а потому, что царские власти боятся притока свежих революционных сил в центральные районы страны.

Нашелся провокатор, донес о Карбышеве командованию. Оно решило предать его военному суду. Но ни один солдат не подтвердил справедливости доноса. «Дело» о вольнодумстве командира и преступной близости его к солдатам было передано на рассмотрение офицерского «суда чести».

Предстоит отыскать это злополучное «дело». Выявить полностью то, как «верные слуги царя и отечества» пытались очернить отважного и честного офицера, любимца солдат, заслужившего в бою пять наград.

Дальневосточный краевед А. Чукарев предпринял интересный поиск материалов о том, каким был Никольск-Уссурийский как раз в то время, когда там находился Карбышев. Краевед пришел к выводу, что Дмитрий Михайлович безусловно знал о созданном в этом городе Союзе крестьян Южно-Уссурийского края.

Чукареву удалось выяснить и время офицерского «суда чести» над Карбышевым — август 1906 года.

В ответ на обвинение в том, что он позорит честь офицера русской армии, якшаясь с бунтующими нижними чинами, Дмитрий Михайлович бросил в лицо своим обвинителям:

— Не я, а те, кто заставляет войска стрелять в безоружных людей, пороть крестьян в селах, — вот кто позорит честь офицеров.

Других сведений о суде пока нет, за исключением самого приговора: общество офицеров потребовало от Дмитрия Михайловича подать в отставку, уйти в запас сроком на год. Суд проявил «великодушие», учитывая заслуги обвиняемого и полагая, что он «одумается», раскается.

В поисках пристанища и работы Карбышев переехал из Никольск-Уссурийского во Владивосток. Но и там крамольному офицеру нельзя было устроиться на гражданскую службу. Тяжелое материальное положение заставило его пробавляться случайным заработком чертежника.

Но призвание оказалось сильнее любых обстоятельств. Дмитрий Михайлович выписал из Петербурга необходимые учебники для подготовки в Инженерную академию. В 1907 году во Владивостоке формировался еще один саперный крепостной батальон. Срочно понадобились опытные офицеры. Об этом узнал Карбышев. Ради того чтобы стать инженером-фортификатором, он возвратился в царскую армию, в которой не хотел служить, и стал командиром роты Владивостокского крепостного саперного батальона.

«Работы было много, крепость реконструировалась, — вспоминает А. Чукарев. — Возводили бетонные форты вокруг Владивостока, на вершинах сопок расчищали площадки для орудий, строили укрытия для стрелков, пулеметные гнезда… Целыми днями Карбышева можно было видеть на строительных объектах, а в остальное свое время он упорно готовился в академию»[1].

Выдержав предварительные испытания во Владивостоке, Дмитрий Михайлович опять отправился в Петербург.

Снова в Михайловском замке

Интересные подробности о жизни Д. М. Карбышева приведены в записках старого товарища и сослуживца Карбышева полковника В. М. Догадина, переданных Центральному военно-инженерному историческому музею. Впервые он встретился с Дмитрием Михайловичем через два года после русско-японской войны — в Петербурге, в том самом Михайловском замке, где Карбышев окончил инженерное училище, а затем уже вернулся сюда, чтобы держать экзамены в Инженерную академию.

Вот отрывки из неопубликованных воспоминаний В. М. Догадина, воссоздающих не только обстановку в академии, но и образ самого Карбышева, — надеемся, читатель не посетует на пространность этого свидетельства.

«…Держать экзамен полагалось в так называемой „обыкновенной форме“ (мундир с погонами и красным кушаком, при орденах), и на груди многих офицеров сияли орденские отличия.

Особенно много этих отличий, привлекавших к себе общее внимание, было у офицера, прибывшего с Дальнего Востока. У него ордена были не только на груди, где носились ордена третьей и четвертой степени, но и на шее у воротника. Здесь блистал орден Станислава второй степени с мечами. Больше ни у кого из офицеров такого ордена не было.

Да и грудь этого офицера была разукрашена необычайно. Ордена Владимира, Анны, Станислава, все с мечами и бантами. Левее их располагались три медали…

Ростом он был ниже многих других офицеров. Волосы черные, коротко стриженные, зачесанные кверху. Маленькие усы, закрученные на концах. На смуглом лице — следы оспы. По своему сложению он был худощав, строен и подтянут.

Говорил он тихо, не повышая голоса, быстрым говорком, отрывистыми фразами, уснащая их афоризмами и острыми словечками. Привлекший наше внимание офицер оказался Дмитрием Михайловичем Карбышевым, прибывшим из Владивостокского крепостного саперного батальона. Ему было тогда около двадцати восьми лет… Он был таким же, как и все остальные товарищи, только отличался большей сдержанностью и как бы настороженностью, которая казалась нам сухостью. Только теперь мне стала понятна его замкнутость, когда в его биографии я прочитал следующее: „В 1906 г. я ушел с военной службы в запас. Причина — нежелание служить в царской армии. Поводом послужило предъявленное мне обвинение в агитации среди солдат, за что я привлекался к суду „Общества офицеров“.

Экзамены в академии начались 20 августа 1908 года. Сдавать их предстояло по 23 предметам в течение одного месяца. Абитуриент отвечал перед комиссией по вынутому им билету. Если не смог дать удовлетворительных ответов, ему предоставлялось право взять второй билет и отвечать на него уже в присутствии инспектора класса полковника Зубарева.

Офицерам, не ответившим и на второй билет, полковник крепко жал руки и желал удачи на будущий год.

С первых же дней многие офицеры удостоились крепкого рукопожатия инспектора.

Дмитрий Карбышев был тщательно подготовлен. Как сейчас вижу его небольшую стройную фигуру у классной доски. Слегка наклоненная голова, серьезное лицо. Он спокойно и уверенно отвечал на вопросы билета, чуть помахивал утвердительно в такт своим словам правой рукой, в которой держал мелок“».

Кандидат военных наук полковник П. И. Бирюков разыскал документы, подтверждающие воспоминания В. М. Догадина.

За 25 дней Дмитрий Михайлович сдал 23 вступительных экзамена. Его знания были оценены: по алгебре, геометрии, тригонометрии — 10 баллов, дифференциальному исчислению — 9, аналитической геометрии, военным сообщениям, долговременной фортификации — и, полевой фортификации и минному искусству — 11,3, статике сооружений — 11,5, атаке и обороне крепостей и истории осад — 12 баллов.

Все это были так называемые главные дисциплины. Но и другие предметы Карбышев знал не хуже. Он получил высшую оценку по тактике, топографии, физике, химии и по требуемым трем видам черчения — фортификационному, топографическому, архитектурному — по 12 баллов. По артиллерии и строительному искусству — 11, русскому языку — 11, французскому — 9, немецкому — 8. Средняя оценка по всем дисциплинам составила у штабс-капитана Карбышева 10,92 балла. Его зачислили в списки принятых в академию первым.

Учеба в академии была рассчитана на три года — младший и старший классы и дополнительный курс. Последний предназначался для подготовки офицеров корпуса военных инженеров.

Чтобы получить право быть оставленным на дополнительный курс, слушатель должен был при двенадцатибалльной системе оценки знаний иметь не менее десяти баллов в среднем и не менее восьми по каждому предмету.

«В младшем классе, — вспоминает В. М. Догадин, — изучались преимущественно теоретические дисциплины и было очень мало проектов. Лекции занимали ежедневно по четыре часа.

Классные комнаты находились на втором этаже Михайловского замка, со входом из спального зала.

Между классами — комната дежурного штабс-офицера, заведующего слушателями. Они называли его в шутку „классной дамой“.

Практические занятия по химии проходили на третьем этаже в специально оборудованной химической лаборатории.

Столы в классах стояли в три ряда. Дмитрий Карбышев занял место в первом ряду посредине класса.

Мы были разобщены и не знали друг друга: все приехали из разных частей, вместе встречались только на лекциях, а жили на разных квартирах частных домов.

Зато после весенних экзаменов, на практике по геодезии, проводившейся в районе Парголово — Белоостров, к северу от Петербурга, мы несколько сблизились — все офицеры жили во время съемок в деревне Юкки.

Жизнь у нас была напряженной и трудной. За один месяц каждому предстояло выполнить большой объем мензуальной, глазомерной, инженерной и геодезической съемок.

И вот здесь-то всех поразил Карбышев. Он обладал особым умением выполнять чертежи, артистически работал чертежным перышком.

В то время как мы, наводили на план горизонтали очень осторожно специальным кривым рейсфедером, вращающимся по оси, Дмитрий Михайлович обходился обыкновенным чертежным пером. В его руке оно оживало и безошибочно бегало по листу ватмана.

В ответ на наше единодушное восхищение он только заметил:

— Что ж тут удивительного? Ведь я около года зарабатывал себе на хлеб этим делом.

Но он нам тогда не сказал, почему это так случилось. А мы, конечно, не стали его расспрашивать.

В программе старшего класса академии также главенствовали теоретические предметы. Проектированием мы занимались только по строительному делу и по сводам.

И вот при составлении проекта свода Карбышев опять выделился из общей среды, показал удивительную работоспособность и склонность к детализации. Да еще вдумчивую обстоятельность при решении технической задачи.

Я навсегда запомнил тот день, когда мы принесли профессору показывать чертежи сводов. У каждого из нас проект занимал половину ватманского листа, не больше, а то и меньше.

Карбышев подготовил столько вариантов свода, что чертежи его едва поместились на двух ватманских листах. Если бы мы не готовили этот проект одновременно, я бы никогда не поверил тому, что можно одному человеку столько успеть за одну ночь.

Всех поразила такая работоспособность. А он в ответ на наше изумление тихонько посмеивался и бросал в наш адрес в равной мере острые и добродушные реплики.

Готовность Карбышева выполнять задания педагогов тщательно, обстоятельно и быстро была исключительной.

У меня сохранился „Список с баллами офицеров старшего класса Николаевской инженерной академии по результатам годичного экзамена за курс 1909–1910 учебного года“. Из него видно, что в старших классах приходилось изучать 32 предмета. При этом следует иметь в виду и жесткие требования: при сдаче экзаменов не допускались никакие переэкзаменовки. Офицер, не выдержавший какого-либо экзамена, независимо от того, в каком классе он состоял, должен был возвращаться в свою часть. А если он хотел продолжить учение в академии, то обязан был держать снова вступительный экзамен в младший класс. Не зря по этому поводу профессор (одновременно и академии и Технологического института) доктор чистой математики Б. М. Койялович пошучивал:

— У меня две категории учеников — приблизительно одного возраста, одинакового развития и одних знаний. Но в институте редкий студент с первого раза выдерживает испытание. А в академии мне редко и с большим трудом удается „срезать“ одного офицера.

Вот почему у слушателей было мало времени для развлечений и отдыха.

Весной 1910 года офицеры старшего класса выехали в крепость Ковно для участия в тактико-фортификационных занятиях под руководством генерала Ипатовича-Горанского.

Потом нас распределили по крепостям для практики. Карбышев, Борейко, Максимов и я остались в Ковно. К этому времени сумма баллов по главным предметам у Дмитрия Михайловича составляла 264,1, а средний балл — 11,68. По вспомогательным предметам соответственно — 118,4, при среднем — 10,7. Лучших оценок ни у кого не было.

В те времена существовали особые книжки со списками всех строевых офицеров, а также военных инженеров по их чинам и в порядке их старшинства в данном чине. Этими списками в масштабе всей России руководствовалось Главное инженерное управление при назначении на вновь открывшуюся вакансию. Книжки продавались свободно в магазинах и в шутку их называли „книжками честолюбия“.

Все офицеры старшего класса, перечисленные в вышеуказанном списке, считались окончившими академию и получали право носить академический значок.

Но до списка и значка в дополнительном классе, где занимались исключительно проектированием, предстояло разработать одиннадцать проектов по самым различным областям техники. В том числе по фортификации — крепость и форт, по гражданскому строительству — крупное здание, а также проекты по мостам, электротехнике, водопроводу и канализации города, по отоплению и вентиляции, по атаке и обороне крепостей.

Чтобы слушатель усердней занимался теми предметами, которые особенно нужны военному инженеру, была принята специальная система оценки: все предметы делились на главные и вспомогательные. Баллы, полученные по важным предметам, таким, например, как проект по фортификации, при выводе среднего балла вычислялись с коэффициентом „3“. А за проекты по строительному делу — с коэффициентом „2“. Следовательно, отметка по фортификации значительно влияла на средний балл, что заставляло нас серьезнее заниматься специальными военными дисциплинами.

На третьем году обучения лекций читалось значительно меньше, и мы, слушатели дополнительного курса, еще реже встречались друг с другом, проводя большую часть времени на своих квартирах за чертежами и расчетами.

Весной 1911 года наши проекты рассмотрела экзаменационная комиссия. Председателем ее был профессор Константин Иванович Величко, тот самый, которому принадлежал проект крепости Порт-Артур. Его внимание привлек разработанный Карбышевым проект крепости и форта. Проект признали лучшим. Дмитрий Михайлович получил за него премию имени генерала Кондратенко, героя Порт-Артура.

Устные экзамены Карбышев также сдал лучше всех.

В итоговой ведомости дана следующая оценка его знаний по окончании академии:

„…Фортификационные проекты, речные и морские сооружения, воинские здания, санитарно-строительное дело, отопление и вентиляция, архитектурные проекты, проектирование машин и подъемных механизмов — 12 баллов;

Проекты фортов и батарей — 11,8;

Строительные проекты — 11,7;

Проекты крепостей, водоснабжения и гидравлика, статика сооружений, проектирование тепловых двигателей — 11,5;

Инженерная оборона государства, проекты сводов — 11,3;

Проектирование и строительство мостов, проект по водоснабжению, дороги, проекты центрального отопления и вентиляции, термодинамика, тепловые двигатели — 11;

Мосты — 10,5;

История осад — 10,1;

Средний балл по главным предметам (с учетом коэффициента значимости каждой дисциплины в курсе академии) — 11,54.

Средний балл по вспомогательным предметам — 11,63“.

„Быть лучшим из лучших, — вспоминает о своем товарище В. М. Догадин, — занять первое место по успеваемости среди тех, кто прошел через все труднейшие барьеры и испытания, отличиться в таком огромном числе наук — на такое был способен только человек, обладающий недюжинными способностями и характером бойца“.

Таковым и был Д. М. Карбышев».

В 1911 году Карбышев как лучший выпускник получил право первым выбрать себе место дальнейшей службы из наличного числа вакансий. Он остановился на Севастопольской крепости и был назначен командиром роты Севастопольского крепостного минного батальона.

Но это было весной, в мае, после того, как в Зимнем дворце представили царю молодых выпускников и торжественно прочли перед их строем «высочайший» приказ: Карбышеву и его товарищам присвоили звание военного инженера и произвели в следующий офицерский чин.

Карбышев стал капитаном.

К этому времени на западе назревала война. Начался новый этап развития крепостей вдоль нашей западной границы, и туда потребовались высококвалифицированные специалисты. Карбышеву вместо Севастополя предложили должность младшего производителя работ в Осовце или Брест-Литовске. Он выбрал Брест-Литовск.

Почему прельстил молодого инженера этот ничем не примечательный городок с населением в 30–35 тысяч украинцев, русских, поляков, евреев?

Догадин, последовавший примеру Дмитрия Михайловича и доверившийся его выбору, все же спросил:

— А почему не Осовец?

— А потому, — ответил Карбышев, — что Брест-Литовск во многом интересней. — И тут он обнаружил завидное знание истории этого города. Он рассказал подробности его возникновения на месте древнейшего славянского поселения у слияния двух рек: Буга и Муховца. Раскрыл стратегическую важность старой крепости, которую начали возводить в сороковых годах XIX века и все улучшали, достраивали.

— Она еще достойно послужит Родине, вот посмотрите, я в этом глубоко убежден, — заключил Карбышев. И, будто между прочим, напомнил: — Там в кадетском корпусе учился Ярослав Домбровский…

Упоминание о пламенном польском революционере Домбровском, генерале Парижской коммуны, неожиданно увело разговор в сторону. Приятелям пришло на память, что и в самой Инженерной академии, расположенной вблизи императорского дворца, генерального штаба и «третьего отделения», как называли жандармское управление, не так уж давно, во второй половине XIX века произошли события, которые показали, что революционные веяния совсем не чужды питомцам высшего военного учебного заведения, опекаемого царем.

Питомцы академии, например, еще помнили, как в конце 1860 года подпоручик Инженерной академии Никонов демонстративно отказался извиниться перед преподавателем за якобы «неуместное объяснение», которое он давал у доски. Никонову пригрозили исключением. Тогда в знак протеста все обучающиеся офицеры подали рапорт об отчислении их вместе с Никоновым. Угрозы и уговоры начальства повлияли лишь на одиннадцать человек. Остальные сто пятнадцать офицеров остались непоколебимыми.

Царь назначил следствие, велел подготовить и судебную расправу, однако тут же испугался огласки и решил потушить иными методами это «вопиющее происшествие».

Но все же протест офицеров академии стал известен всему миру. Приказ об их отчислении был кем-то доставлен в Лондон, и герценский «Колокол» его опубликовал 3 февраля 1861 года. Вот каким был вывод А. И. Герцена, напечатанный под царским приказом: «Россия может радоваться и гордо смотреть на свою молодежь. В одном военно-учебном заведении нашлось сто двадцать шесть офицеров, которые предпочли обрушить на себя всяческие гонения, испортить свою карьеру, чем молчать перед нелепыми поступками начальства. Только одиннадцать раскаялись. Недаром мы с такой теплой надеждой смотрим на молодое поколение военных. Честь им и слава».

В русской армии, особенно среди офицерства, долгое время тайно передавался из рук в руки этот номер «Колокола». Видимо, о нем знал и Карбышев.

Брест-Литовская крепость

В начале лета 1911 года, когда Дмитрий Михайлович со своими товарищами по академии Догадиным, Максимовым, Алексеевым и Десницким приехали в Брест-Литовск, там уже велась реконструкция крепости — начали проектировать отдельные ее форты, перестраивать и усиливать бетоном старые кирпичные пороховые погреба и казармы, заложили новый форт Дубиники.

Проекты разрабатывали на месте сами инженеры под общим руководством известного фортификатора профессора Инженерной академии генерала Н. А. Буйницкого, довольно часто наведывавшегося в Брест-Литовск.

Карбышеву, безусловно, импонировало то, что он мог стать автором проекта, создать его на месте, зная местные условия, а не «витая в облаках». Радовало и то, что он мог самостоятельно, как строитель, осуществлять свой замысел, за всем следить, ничего не упуская.

Конечно, было и чем огорчаться. Его возмутили неимоверно медленные темпы строительства: реконструкцию крепости растянули на десять лет. Форты и другие сооружения рассчитывали возводить не сразу, а в порядке очередности. На каждый форт отводилось три года. Первый — на напольный вал с помещением для дежурной части. Второй — на боковые его стороны — фасы. Третий — на казармы с горжей, т. е. тыльной частью укреплений, которая, как правило, менее всего подвержена атаке.

При таком заторможенном темпе строительства, вызванном, очевидно, недостатком отпускаемых средств, нельзя (шло рассчитывать на то, что в нужный момент крепость сумеет во всеоружии встретить врага.

Так оно и вышло. К началу первой мировой войны Брест-Литовская крепость не была готова и наполовину. Она имела только один законченный форт; несколько других были в производстве.

Вернемся, однако, в Брест-Литовск 1911 года.

Непосредственными начальниками Карбышева были здесь генерал-майор А. К. Овчинников (в советское время начальник Электротехнической, а потом Военно-инженерной академии) и два его помощника: по строительной части полковник Г. И. Лагорио, племянник известного художника, а по хозяйственной — полковник Н. В. Короткевич-Ночевной, который обладал достаточными энергией и опытом и фактически держал все производство в своих руках.

До этого Короткевич служил в Варшавской крепости, преподавал в Варшавском технологическом институте и построил известное здание Польского государственного банка. Он успевал до обеда выполнять необходимые дела в крепостном инженерном управлении, после обеда объезжал на машине по очереди все постройки на фортах, а вечером готовил письменные доклады начальству и договоры с подрядчиками. Одновременно он слыл азартным игроком в теннис, и Карбышев часто сражался с ним на кортах, попутно ведя увлекательную беседу.

Полковник Короткевич не случайно сошелся с Дмитрием Михайловичем. Оба они были мягкими по нраву и очень вежливыми людьми. Никогда не только не грубили подчиненным, но даже не позволяли себе повышать голоса, предпочитая вести разговор в спокойном, деловом тоне. Подчиненные очень уважали обоих и старались точно выполнять их распоряжения.

В первый год пребывания в Брест-Литовске капитаны Алексеев, Максимов и Десницкий были прикомандированы к управлению. А капитан Карбышев и штабс-капитан Догадин — производители работ — непосредственно строили разные крепостные сооружения.

Карбышеву поручили реконструкцию VII форта — он уже не соответствовал современным требованиям фортификации. А намеченное строительство новой линии укреплений, удаленной на большое расстояние от центра крепости, поднимало значение VII форта, хотя он и оказался бы во второй линии. Однако, расположенный на западной стороне, этот форт вместе с соседним, VI, был очень важен особенно потому, что в то время еще отсутствовали новые форты первой линии.

В архиве Военно-инженерного музея сохранились чертежи отдельных частей VII форта, разработанные Д. М. Карбышевым и утвержденные приезжавшим в Брест-Литовск генералом Н. А. Буйнкцким.

Напомним, что это была начальная пора применения железобетона в конструкциях. Ни солидных руководств, ни тем более расчетных таблиц еще не существовало. Множество сложных инженерных задач пришлось решать  автору проекта. Карбышев с ними справился превосходно.

Какими же средствами осуществлял реконструкцию своего форта в крепости молодой инженер?

Возводились форты хозяйственным способом. Объем работ был довольно значительный. Так, например, только одного бетона предстояло уложить около 30 тысяч кубометров. Значит, надо было израсходовать 33 тысячи кубометров гранитного щебня, 12 тысяч тонн цемента. А земли предстояло переместить целую гору, гораздо большую по объему, чем весь укладываемый бетон.

А сколько организационных хлопот! Строительные материалы — цемент, лес, железо и булыжный камень — доставляли подрядчики. Каменные и плиточные работы выполняли специальные артели, приезжавшие на строительный сезон из Калужской, Рязанской и других губерний. Сезонники на своих легких одноконных повозках-грабарках, состоявших из трех разборных досок — дно и две боковые стенки, отвозили землю для отсыпки высоких крепостных валов.

Бетонщиков набирали в соседних деревнях. Вместе с артелями каменщиков и плотников на фортификационных сооружениях работало до шестисот человек. Их надо было обеспечить питанием, утепленными бараками.

Камень размельчала в щебенку дробилка с паровым двигателем. Бетон готовился в бетономешалках с локомобилями. Готовый бетон, щебенку, песок и цемент подвозили на вагонетках по рельсовым путям. А дальше наверх — по наклонному подъемнику, наподобие фуникулера. Воду подавали насосы по трубопроводам.

Работа не прекращалась круглые сутки. В ночное время стройплощадку освещали девять дуговых фонарей от электромашины с нефтяным двигателем.

В крепостные сооружения бетон набивали большими массивами, укладывали его без какого-либо перерыва несколько суток подряд днем и ночью. Бетонщики работали в три смены.

В эту довольно ладную по тем временам систему механизации вложил немалую лепту изобретательный Карбышев. В Брест-Литовске, по утверждению многих, уровень механизации был гораздо выше, чем в других крепостях.

Так, например, в Ковенской крепости еще в 1910 году в холодные осенние ночи рабочие, стоя в воде голыми ногами, промывали гравий лопатами в больших плоских ящиках. Бетон приготавливали вручную — его перемешивали лопатами на деревянной площадке, потом лопатами же накладывали в тачки, вручную перевозили и опять лопатами выгружали. Впрочем, так грузили, укладывали, выгружали и все остальные материалы.

Долгим и до предела загруженным был трудовой день строительных прорабов. Летом он начинался в шесть утра и продолжался до шести вечера с двумя перерывами на завтрак и обед по одному часу. Таким образом, прораб был занят не менее десяти часов, проходивших в большом напряжении.

Карбышев приезжал всегда с утра, проводил день по обычному своему расписанию и снова приезжал на постройку ночью, хотя для поддержания порядка назначался дежурный офицер. Такой уплотненный график был ему не в новинку: он дежурил на бетоне и по форту «Кумпе» в крепости Ковно, когда проходил академическую практику.

А вот как складывался быт военных инженеров в Брест-Литовске. Основное, «старое» ядро военных инженеров проживало в самой крепости. Карбышеву и его товарищам из академии жилья в крепости не хватило. Им пришлось устраиваться в городе, расположенном в двух-трех километрах от возводимых фортов.

Алексеев, Десницкий и Догадин сняли новый двухэтажный дом на юго-западе города, на Шоссейной улице, против сада Шаповалова. Это была главная улица Брест-Литовска, вроде Невского проспекта в Петербурге — разумеется, в ином масштабе.

На Шоссейную манил горожан цирк, в котором не только выступали дрессировщики зверей, акробаты, клоуны, профессиональные борцы. Тут же устраивались гулянья с музыкой. Тут же, в цирке, давали свои спектакли театральные труппы, останавливавшиеся в Бресте проездом из Москвы и Петербурга в Варшаву и обратно.

Вблизи цирка до поздней ночи были открыты лучшие в городе рестораны Прокопюка и Гржиба. По соседству с ними показывались «туманные картины» двумя синематографами, как раньше называли кинотеатры. Все на той же Шоссейной по субботам местная знать дефилировала по тротуарам.

Улица зрелищ и развлечений, кутежей и азартной картежной игры, праздничного гулянья щеголей и щеголих…

Через два-три дома от «петербургской троицы», поближе к реке Муховцу, снял себе квартиру капитан Максимов.

Только Карбышев поселился в значительном отдалении от остальных инженеров, подальше от «шума городского», на тихой и уютной улице.

Четыре семейства оказались по соседству и почти все свободные вечера проводили вместе, веселились, играли в домино.

Карбышева не приходилось видеть в этом тесном кружке. Зато гостей он принимал с радушием, был словоохотлив и остроумен, много шутил, рассказывал, ибо многое знал и видел.

В кругу молодых офицеров Карбышев был единственным, кто успел побывать на Дальнем Востоке, в Китае, воевал на фронтах Маньчжурии, около месяца жил в Японии, в Нагасаки, куда его тянуло юношеское любопытство с тех пор, как он получил в кадетском корпусе в награду за отличные успехи книгу-альбом «Япония и японцы».

Рождественские праздники и масленица у многих инженеров были поводом к устройству больших вечеринок. Карбышев опять-таки не ходил на такие увеселения, отговаривался занятостью.

После обеда многие инженеры по обыкновению играли в лаун-теннис на бетонной площадке. Участники игры по очереди устраивали для всех чай.

Лаун-теннис был единственным видом спорта, который процветал среди инженеров крепости. Попытка одного капитана ввести в обиход футбол (для чего он однажды привез отличный кожаный мяч из Варшавы) не имела успеха. Через полчаса игры большинство игроков лежали на траве, совершенно изнеможенные.

Каждому инженеру в личное пользование выделялся казенный экипаж. Молодые офицеры, в том числе и Дмитрий Михайлович, купили себе велосипеды и ездили на них. Кто-то спросил Карбышева, в чем смысл такого странного предпочтения. Он шутя ответил:

— При собственном экипаже нередко либо лошадь не подкована, либо колеса скрипят, не мазаны, либо кучер пьян…

И Карбышев с видимым удовольствием даже на дальние форты катил на велосипеде по асфальтовым дорогам. 25 километров в оба конца он даже не считал прогулкой, и просто «легкой разминкой».

Бывали у Дмитрия Михайловича и поездки более дальние, разумеется, не на велосипеде, а поездом. Он имеете с Догадиным состоял в комиссии по приемке колючей проволоки для крепости. Ее изготовлял металлургический завод в городе Ново-Радомске, за Варшавой. В поездку туда Карбышев всегда направлялся охотно. Остановка в Варшаве давала возможность познакомиться с современной польской культурой, искусством. Живо интересовался Дмитрий Михайлович и металлургическим процессом производства. Он мог подолгу, не шевелясь, наблюдать за плавкой и разливкой стали. Расспрашивал мастеров и рабочих о таких подробностях, которые известны только специалистам.

Поезд из Ново-Радомска отошел в направлении Брест-Литовска. Два офицера сидели друг против друга в купе и обменивались впечатлениями. Неожиданно Карбышев сказал Догадину:

— Вот, заметьте, вес катушки колючей проволоки равен трем пудам. А длина намотанной на эту катушку проволоки — двести пятьдесят сажен…

— Что же из того следует?

— Самый простой и логичный вывод. В одной сажени колючей проволоки весу пять десятых фунта.

Дмитрий Михайлович часто использовал свою склонность к простому и запоминающемуся способу вычислений. Он оказался очень полезным для саперов. Много позднее, в Военной академии имени М. В. Фрунзе, все считали настольным нормативный справочник по военно-инженерному делу, написанный Карбышевым.

Испытание колючей проволоки проводилось весьма тщательно. От каждой партии в объеме около десяти вагонов брали до двухсот отрезков. Их испытывали на разрыв, на число перегибов, на диаметр основных проволок, на длину и диаметр колючки. Все полученные данные заносили в ведомости. И тут Карбышев был очень педантичен, следил, чтобы не вкралась ни малейшая ошибка.

Кто-то из офицеров, узнав о тщательной методике испытаний, бездумно посмеялся над нею в присутствии Дмитрия Михайловича.

Карбышев серьезно заметил:

— Если придется воевать и вам надо будет укреплять позиции проволочными заграждениями, вы раскаетесь в своем легкомыслии…

И здесь Карбышев оказался прав. Русская армия в первую империалистическую войну израсходовала до 800 тысяч тонн колючей проволоки. Без нее не обошлось ни одно полевое препятствие да и некоторые инженерные сооружения крепостного типа.

Воскресенье 13 июля 1914 года выдалось особенно жарким. Солнце палило щедро, и лучи его не заслонялись ни единым облачком. По случаю праздничного дня в саду крепости гуляли строители. Зеленый шатер разросшихся черешен, шелковиц, яблонь не только защищал от пекла, но и насыщал воздух густым и сочным ароматом зреющих плодов.

Больше всего народу собралось у теннисных кортов. Инженеры пришли сюда с женами. Мелькали быстрые ракетки, стремительно летели через сетку мячи. Болельщики энергично комментировали игру, подбадривали и подзадоривали соперников. Шутки, смех, озорные восклицания, веселье.

Подъехал на велосипеде Карбышев. Легко спрыгнул на землю, будто с коня. Увидел Догадина, подошел к нему, поздоровался и, пожимая руку приятелю, пожелал ему счастливого пути: Владимир Максимович собирался вечером отбыть в Одессу на приемку пробковых плит для крепостного холодильника.

— Завидная поездка, окунетесь в Черном море…

— А я на юг впервые, — признался Догадин. — Если бы можно, то полетел на аэроплане.

— Бежите от нас? Напрасно, — забасил штабс-капитан Канделаки, загорелый, белозубый южанин. — Как сказал Пушкин, там некогда бывал и я, но Брест милее для меня.

— В расчетах ошибаетесь, Пушкина перевираете, — съязвил Владимир Максимович в адрес своего помощника, но широкой простодушной улыбкой дал понять, что говорит не в упрек, а ради красного словца.

Неожиданно появился полковник Короткевич. Всегда спокойный, ровный в обращении с людьми, радушный, он выглядел каким-то растерянным и унылым. Отозвав в сторону Догадина, он тихо произнёс, с трудом выговаривая каждое слово:

— Владимир Максимович! Нехорошо приносить дурные вести. Но вашу поездку придется отменить. Получен приказ готовиться к войне.

В воздухе пахло войной. Почти за месяц до этого воскресного дня — 15 июня — наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд отправился на Конопишта к сербской границе. Там развертывались маневры австро-венгерских войск. Карета наследника с пышным эскортом въехала в главный город Боснии — Сараево.

Националистически настроенная сербская молодежь высыпала на улицы. Но не для встречи Франца-Фердинанда с цветами, не для выражения своего восторга, а с чувством возмущения и протеста. Тайное великосербское военно-патриотическое общество «Черная рука» решило уничтожить эрцгерцога. Пусть знает австро-венгерская монархия, что свободолюбивые сербы не будут под ее пятой. Террористический акт поручили выполнить члену этого общества — студенту Гаврило Принципу. Гаврило выскочил из толпы навстречу Францу-Фердинанду и, Приблизившись почти вплотную к нему, выстрелом из пистолета убил эрцгерцога наповал.

Выстрел в Сараево оказался подобным взрыву бомбы в пороховом складе. В Берлине и Вене только и ждали удобного повода, чтобы начать войну. Повод нашелся. Австрийский посол вручил в Белграде сербскому правительству ультиматум. В нем Габсбургская монархия потребовала, чтобы сербы отказались от собственного суверенитета. Но еще до истечения срока ультиматума царское правительство России, решив, что войны не миновать, объявило мобилизацию в четырех военных округах и, на Черноморском и Балтийском флотах. А в субботу 12 июля, на заседании Совета министров под председательством царя Николая II, было введено в действие «Положение о подготовительном к войне периоде». Все ведомства в России обязывались принять меры для обеспечения мобилизации армии. Такой приказ получили военные округа, командующие флотов, коменданты крепостей.

Вот с такой новостью в воскресенье встретил полковник Короткевич капитана Догадина, отменяя его командировку в Одессу.

События разворачивались молниеносно. Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Германия — России, Франции и Англии.

Загремели орудия. Помчались поезда с солдатами к границам. В Брест-Литовской крепости лихорадочно готовили форты к обороне. Семьям офицеров дали меньше суток на сборы и отъезд в глубь страны. В распоряжение прорабов прибыло несколько тысяч мобилизованных рабочих, несколько сот конных подвод.

С таким огромным пополнением можно было приводить в порядок земляные валы высотой в шесть метров, даже перекидывая грунт лопатами вручную. Конную тягу использовали на перевозке материалов и железнодорожных рельсов для перекрытий казематов полудолговременного типа.

Наличие большого числа рабочих при отсутствии чертежей заставило инженеров работать с большим напряжением.

Весь день Карбышев находился на ногах. Он руководил строительством, на ходу давал десятникам наскоро набросанные чертежи, следил за точностью их выполнения. А ночью почти не ложился спать, подготавливал фронт работ на следующий день.

Не позднее пяти утра он был опять на ногах, торопился к форту, расставлял рабочих по местам, ибо помощниками были два строительных десятника, совершенно незнакомые с фортификацией. Так складывались сутки не только у Карбышева, но и у других инженеров. Многие из них уставали до того, что за поздним обедом в столовой, часов в восемь вечера, засыпали прямо за столом.

С Карбышевым такого никогда не бывало. Подтянутый, собранный, тщательно побритый, он казался всегда спокойным. Он быстро привыкал к любому, даже самому жесткому режиму — настоящий солдат.

Оставив городскую квартиру, Карбышев жил у самого форта, чтобы не терять на поездки ни одной минуты. Его очень раздражала и возмущала неразбериха, царившая в управлении строительством крепости, смена начальства в столь неподходящий момент, некомпетентность вновь прибывшего генерала, расформирование крепостного батальона по охране крепости как раз в канун войны.

Карбышев едко высмеивал трусоватых и бездеятельных офицеров из управления. Изредка появляясь на стройке, они не помогали, а мешали расспросами, отвлекали от дела, но зато сами большую часть дня усердно занимались покупками «на всякий случай» личного походного снаряжения, полевых биноклей, седел для верховых лошадей и даже панцирей на грудь, забывая, что война не парад и не поединок между двумя дуэлянтами.

Все чаще мимо Брест-Литовска на запад шли воинские эшелоны. В обратном направлении стали двигаться поезда с ранеными. Противник наносил свой первый удар со стороны австрийской границы. В тиши ночи можно было слышать отдаленный рокот пушек из-под Ивангорода. Там мощные силы немцев пытались форсировать Вислу.

Однако враг был отброшен вовремя подоспевшими полками сибиряков. Многодневные атаки кайзеровских войск мощных полевых укреплений крепости остались безрезультатными — они не смогли преодолеть сопротивления доблестного крепостного гарнизона.

Любопытно заметить, что эту крепость по планам военного министра Сухомлинова полагалось ликвидировать еще до начала войны. Но не успели сделать это лишь потому, что потребовалось бы слишком много средств и большое количество взрывчатки.

Крепость, списанная царским министром «в расход» и случайно уцелевшая, помогла русской армии отбросить противника, показала пример того, как можно умело использовать долговременные фортификационные сооружения и позиции — окопы, ходы сообщения, блиндажи и еще многое, что было заблаговременно сделано вокруг крепости…

Потерпев полную неудачу под Вислой, кайзеровские войска поспешно откатились назад. А русские армии стремительно их преследовали и быстро продвигались на юго-запад. Уже готовилась осада крепости Кракова.

Фронт все более удалялся от Брест-Литовска. Многие тыловые офицеры полагали, что уже «отвоевались»: ведь война не может продолжаться более трех-четырех месяцев, — рассуждали они. Война требует предельного напряжения сил и ресурсов государства, оно не в состоянии выдержать затяжных военных действий. Три месяца к тому времени уже прошло, значит, осталось воевать совсем недолго.

Но эти «горе-теоретики» жестоко просчитались.

Карбышев и его сослуживцы думали и действовали иначе. В октябре они закончили полностью фортификационную подготовку Брест-Литовской крепости к обороне.

Для ее обозрения сверху, по настоянию Дмитрия Михайловича, был специально снаряжен в полет управляемый дирижабль. Он облетел весь пояс фортов. Наблюдатели остались очень довольны. Строители выполнили все, что требовалось по чертежам. Но чертежи были разными, не существовало единого проекта, и разнохарактерность укреплений, даже по внешней форме, была очевидна. И только на VII форте, который строился под руководством Карбышева, возвышались массивные фортификационные сооружения, напоминавшие Ляоянские укрепления, хорошо известные Дмитрию Михайловичу по русско-японской войне.

Сделав свое дело, Карбышев в ноябре 1914 года по личной просьбе был направлен в действующую армию. По времени это совпало с новым натиском войск противника и отступлением наших армий. Об осаде Кракова никто уже не толковал. Встревоженное командование торопилось возвести укрепления в тылу. Военные «знатоки», уверявшие раньше, что можно обойтись без фортификации, окончательно сконфузились.

По примеру Карбышева и другие инженеры Брест-Литовской крепости отправились в действующую армию.

Что же толкнуло самого Дмитрия Михайловича на встречу опасности из тыловой, надежной крепости в пекло кровопролитных боев?

Владимир Максимович Догадин отвечает на этот вопрос так: «Прежде всего надо вспомнить, что по рождению он казак Сибирского войска, а мне особенно понятно влияние казачьего происхождения, потому что я тоже вышел из казаков, но только из Астраханского войска. В казачестве каждый без исключения мальчик предназначается для службы, уже с самой колыбели наряжается в казачью форму и насыщается атмосферой рассказов о воинской славе и героизме.

Затем идет воспитание в течение семи лет подряд в кадетском корпусе, имеющем основной целью выковать человека, наделенного всеми высокими качествами воина.

Наконец, пребывание Карбышева в инженерном училище, его участие в русско-японской войне и после нее годы учения в академии, которая с давних пор является рассадником доблестных командиров, выдающихся военных деятелей и героев…»

В чем-то, конечно, прав Догадин, но не во всем.

Б. Няйко, будучи еще студентом МГУ, обнаружил фотографию Дмитрия Михайловича и обратил внимание на сделанную его рукой дарственную надпись: «На память Сергею. Д. Карбышев. 22.XI.14 г. VII форт».

Кому же была подарена эта карточка? В результате кропотливого поиска студент выяснил: осенью 1914 года с Румынского фронта прибыл по делам в Брест-Литовск руководитель военно-ветеринарной службы Сергей Васильевич Ваганов. Он провел там несколько дней, остановившись у инженера VII форта.

Почему он предпочел быть гостем именно Карбышева, а не начальника крепости генерала Лидерса или начальника штаба генерала Вейля, пока остается тайной. Открылось другое — личность самого Ваганова. Он, оказывается, был членом одного из подпольных революционных кружков на Украине. Был арестован властями как «вольнодумец», долго находился в опале. Очевидно, он нашел в Дмитрии Михайловиче единомышленника.

«Сергей Васильевич Ваганов и Дмитрий Михайлович Карбышев видели несправедливость русского царизма, переживали как личную трагедию расправу над участниками революции 1905 года, прекрасно понимали антинародную сущность мировой войны. Они верили, что час возмездия настанет», — такой вывод сделал Няйко.

…Москва. Земледельческий переулок. Дом № 10. Здесь Няйко встретился с женой покойного приятеля Карбышева С. П. Лешкова — Ниной Иосифовной. Ей минул уже 85-й год, но память бережно сохранила дорогие для нее воспоминания.

— С Дмитрием Михайловичем Карбышевым я познакомилась в 1911 году, когда моего мужа — военного инженера — командировали в Брест-Литовск главным контролером над ходом строительства оборонительных сооружений.

Дмитрий Михайлович, тогда инженер-капитан, по счастливому стечению обстоятельств оказался нашим добрым соседом. Общее дело крепко связало с ним моего мужа. Близость по службе скоро переросла в настоящую дружбу. Несомненно, они были людьми одинаковых взглядов и нравственных устоев.

Мы жили в одном доме. Наши квартиры находились бок о бок. Естественно, часто встречались, вместе проводили вечера.

Дмитрий Михайлович тогда еще не имел семьи и в свободное время забегал к нам, чтобы немного поиграть с моей дочуркой Танюшей… Он очень любил детей, и дети любили его.

Среди своих сослуживцев он выделялся скромностью, кристальной честностью. Муж ставил его в пример другим офицерам крепости, его отчеты о сделанном незачем было контролировать.

Наступил 1914-й год. Год тяжелых раздумий, тревог и острых переживаний. Нахлынула казавшаяся мне неотвратимым стихийным бедствием первая мировая война. Дмитрий Михайлович Карбышев без промедления потребовал от своего начальства направить его на фронт, в действующую армию. А Сергей Павлович был оставлен в Бресте для срочного сбора документации и пересылки ее в Питер. Меня и нашу Танюшку решено было эвакуировать в Москву.

Хорошо запечатлелось утро расставания с Дмитрием Михайловичем. Он зашел к нам одетый по-фронтовому, отдал честь и, стараясь скрыть печаль, подхватил Танюшу и закружился с ней. Раздался в унисон его и ее раскатистый смех. Потом трижды каждого из нас по русскому обычаю обнял, расцеловал и решительно зашагал к двери. Вдруг, не дойдя до нее шаг, повернулся к нам лицом и воскликнул:

— Ах, Сергей, чуть было не забыл… Решил все-таки остаться с тобой навсегда…

Он вынул из кармана фотокарточку и протянул мужу.

Нина Иосифовна показала альбом с семейными фотографиями, уцелевшие документы. По ним стало ясно: Сергей Павлович, как и Дмитрий Михайлович, сразу встал на сторону Советской власти. Вскоре Лешкову поручили ответственную работу в Рабоче-Крестьянской инспекции. Затем послали создавать такой же орган в освобожденной Одессе. Там Лешков заболел брюшняком, и тяжелый недуг оборвал его жизнь в роковом для его семьи девятнадцатом году.

Верные друзья больше не встретились.

Очень символичны находки и верны выводы Б. Няйко. Им открыты и уточнены примечательные подробности, сообщены новые имена людей, с которыми общался Дмитрий Михайлович.

Рассказ Нины Иосифовны Лешковой нашел своего рода подтверждение в письме сослуживца Карбышева — младшего производителя работ в Брест-Литовской крепости Николая Михайловича Ильина.

«Дмитрия Михайловича, — сообщил он, — я лично знал со второй половины 1912 года, как только начал работать и крепости. И могу смело утверждать, мы не расставались ни на один рабочий день до призыва меня в действующую армию. Кажется, мы покидали Брест-Литовск почти одновременно.

Самое сильное впечатление на меня, да и на подавляющее большинство строителей крепости оставили душевная отзывчивость и преданность Карбышева делу. Не менее этого влекло к нему и вызывало наши симпатии его уважительное отношение к рабочему человеку, кем бы он ни был по происхождению и национальности. В царской России процветал произвол, националистический угар охватил офицерство. Многие военные в „чинах“ отличались разнузданным эгоизмом, унижали подчиненных, особенно нацменов, держали их в страхе. С таким царским офицерьем Карбышев враждовал».

Бескиды

Почти всю войну Карбышев провел на Юго-Западном фронте, в 8-й армии, которой командовал выдающийся полководец генерал Алексей Алексеевич Брусилов.

В отрогах Карпат Дмитрий Михайлович оказался под непосредственным руководством Константина Ивановича Величко, своего учителя, энциклопедически образованного генерала, большого знатока военно-инженерной науки. Карбышев очень обрадовался встрече.

Он превозносил учителя, считая его прямым продолжателем русской школы фортификации, основоположниками которой были А. З. Теляковский и Э. И. Тотлебен.

А учитель запомнил своего любимого ученика еще с конца прошлого века, с Николаевского инженерного училища, где Карбышев выделялся среди однокашников умением безошибочно схватывать суть инженерной задачи и находить для ее решения оригинальный и вместе с тем интересный и целесообразный способ. Такое решение профессор Величко справедливо считал творческим. И он не ошибся в Карбышеве. Их жизненные маршруты много раз сходились, часто они оказывались рядом — на Дальнем Востоке, у Порт-Артура, позже снова в Петербурге, в стенах академии, где Величко с удовлетворением отметил инженерную зрелость Дмитрия Михайловича и с радостью вручил своему ученику высокую и почетную премию за проект.

Когда в ноябре 1914 года Карбышева на некоторое время направили в 11-ю армию и он впервые доложил начальнику инженерного управления этой армии генералу Величко о своем прибытии в его распоряжение, Константин Иванович, не скрывая чувства радости, подошел к своему питомцу, положил ему на плечи обе руки и, вглядываясь в молодые с искоркой глаза капитана, дружески произнес:

— Вот и снова вместе воюем! — сделав маленькую паузу, генерал добавил: — Куда же вас?.. На какую штабную должность? — и прежде чем успел Карбышев ответить, продолжал: — Знаю, знаю, штабы не ваша стезя… Не беспокойтесь, побудете немного штаб-офицером, мне необходим надежный помощник для выполнения специальных поручений. Как только найду, кем вас заменить, — отпущу в часть.

Учитель с учеником уселись на походной кровати, которая стояла в кабинете генерала, и дружески повели беседу.

Величко разузнавал у Карбышева подробности строительства крепости Брест-Литовска, расспрашивал о других своих учениках. Он помнил их и хотел знать, верно ли оценивал способности того или другого фортификатора, его умение на практике применять полученные в академии знания и навыки.

Обещание свое генерал сдержал. С декабря — Дмитрий Михайлович на полях сражений, в должности дивизионного инженера. Он ведет с частями 78-й и 69-й пехотных дивизий и 22-м финляндским стрелковым корпусом укрепление позиций в тяжелых условиях, в ходе кровопролитных боев на крутых Бескидских перевалах Карпат.

Бескиды — неприступная крепость, созданная самой природой. Это вереница хребтов высотой до полутора километров. Они тянутся от реки Моравы до истоков реки Сан. Гребни хребтов — запутанная сеть долин и котлованов, поросших хвойными и смешанными лесами. Повалишь дерево, выкорчуешь пень, копнешь саперной лопатой землю — и наткнешься на сланцевые породы вулканического происхождения.

Летом и осенью Бескиды одолеть не так уж тяжело. А вот зимой, в лютый мороз, намного труднее. Резкие холодные ветры наметают снежные сугробы, серебристым пологом покрываются долины и овраги — ни пройти, ни проехать. Морозы здесь устойчивые, лютые, достигают тридцати — сорока градусов.

Австрийские войска находились по сравнению с русскими в более выгодном положении: они успели за лето и осень возвести мощные укрепления.

Нашим войскам досталась иная участь. В метель и морозы русские саперы «грызли землю зубами», долбили затвердевший грунт под перекрестным и прицельным огнем противника. В ход пошли клинья, кувалды, ломы и даже взрывчатка.

Саперы и солдаты выбивались из сил. Но окопаться самим и устоять — это только часть задачи, причем меньшая. Гораздо важнее было выбить противника из его укреплений и оттеснить за Бескиды.

Скупо, но точно о выполнении второй половины задачи написал в своих воспоминаниях генерал А. А. Брусилов: «Это была борьба не только с врагом, но и с природой и климатом. Каждый хребет, каждая гора, каждый лес были задолго, заблаговременно укреплены; приходилось шаг за шагом сбивать противника с сильных природных позиций, карабкаться по обледенелым скатам, дни и ночи проводить в боевых частях при сильных морозах».

Двадцать тысяч пленных австрийских солдат и офицеров, богатые военные трофеи — таков итог брусиловского натиска на Бескиды.

Русский солдат показал себя выносливым, упорным, умеющим одолевать превосходящего по численности врага. В своем приказе по случаю одержанной победы Брусилов писал: «Я счастлив, что на мою долю выпала честь и счастье стоять во главе вас, несравненные молодцы».

Весь январь и февраль 1915 года в Карпатах не стихали ожесточенные кровопролитные бои. Русские войска мужественно отбивали яростные атаки и, в свою очередь, наносили противнику короткие, но чувствительные удары. Австро-венгерские войска, напрягая все силы, пытались охватить левый фланг 8-й армии, чтобы освободить блокированный гарнизон крепости Перемышль. Однако 8-я армия, получив подкрепление, сумела расстроить планы противника.

Генерал Величко вызвал к себе Карбышева.

— Наши дела на фронте после грандиозного провала контрудара австрийцев в направлении Перемышля значительно улучшились, — сказал генерал. — Одно плохо: блокада самой крепости затянулась. Необходимо взять ее во что бы то ни стало. Тогда наши руки будут развязаны. Освободится блокадная армия — и мы сможем усилить ею другие участки фронта.

Константин Иванович доверительно поделился своим мнением о первом штурме Перемышля, который был предпринят раньше, в сентябре четырнадцатого, без тщательной инженерной подготовки. Генерал считал этот штурм авантюрой, безумием. Шутка ли, идти сломя голову на крепость в 45 километров по обводу, обладавшую 15 фортами и 25 укрепленными опорными пунктами. Половина фортов была оборудована броневыми башнями, а у всей крепости — 100 орудий и гарнизон в 120 тысяч солдат.

— Однако же оставим хулить моего незадачливого предшественника, — сказал генерал. — Может быть, он и не так уж виноват. Разве только ко взятию крепости мы были не готовы? Россия не подготовилась ко всей войне…

Перейдя к делу, ради которого был вызван Карбышев, генерал сказал, что командование блокадной армии под его наблюдением начинает методично готовить новый штурм крепости. Для овладения ею предусмотрены крупные инженерные осадные работы.

Организовать и проследить за их выполнением способны энергичные, знающие военные инженеры-фортификаторы и в то же время храбрые офицеры с достаточным боевым опытом.

Особенно крепка восточная часть Седлисской группы крепости. Кто сможет ее подточить и опрокинуть? Решая этот вопрос, командование армией и сам Величко остановили выбор на Карбышеве.

— Как вы на это смотрите, мой друг? — спросил генерал.

Карбышев был польщен предложением учителя. Согласился без колебаний. Поблагодарил за доверие. Ведь он знал Константина Ивановича как одного из крупнейших ученых-теоретиков по вопросам осады и атаки сухопутных крепостей. Был уверен: с таким руководителем не попадешь впросак.

В конце февраля Карбышев приступил к выполнению задания. Он сумел увлечь саперов, пехотинцев и ополченцев. Осадные работы велись без перерыва, днем и ночью, в любую погоду, их не останавливали, не прекращали, несмотря на то, что противник бил по саперам шквальным огнем крепостной артиллерии.

Настойчиво прогрызая в каменистом грунте ходы сообщения и «параллели», т. е. сопутствующие траншеи, осадные войска как бы шли на сближение с вражескими фортами. Саперы одновременно вели разведку местности на подступах к крепости. Отряды подрывников уничтожали минные поля и другие искусственные препятствия, установленные австрийцами. Кроме того, для штурма готовились штурмовые лестницы и специальные приспособления. Дмитрий Михайлович руководил постепенной атакой фортов, обучал пехотинцев пользоваться штурмовыми средствами. С каждым днем все больше сужалось кольцо блокады вокруг Перемышля.

Очевидно, в крепости заметили подготовку русских. Австрийская дивизия под командованием генерала Тамаши совершила из крепости внезапную вылазку, пытаясь уничтожить сооружения восточной осадной линии.

На русской стороне прозвучала боевая тревога. Пехотный полк осадной линии на участке Медыка — Быхув — Плошовице перешел в контратаку.

Завязался ожесточенный бой. Участок считался достаточно укрепленным, но располагал он лишь одним пехотным полком и ополченской дружиной. Силы неравные, и перевес в начале боя явно обозначился на стороне австрийцев. При поддержке массированного артиллерийского огня они сбили передовые посты русской пехоты.

Все это видел Карбышев. Он следил за ходом сражения с позиции осадных работ. В критический момент, предчувствуя неминуемое поражение, он собрал свободную роту саперов и бросился с нею на австрийцев.

К утру осадные войска на штыках отбросили врага обратно в крепость.

Дивизия Тамаши потеряла более ста офицеров и тысячи солдат. Наш пехотный полк и сводная саперная рота тоже имели немалые потери. В ожесточенной схватке был ранен в ногу и капитан Карбышев. К счастью, рана оказалась не очень тяжелой: пуля попала в мягкие ткани ноги, не задев кости. Дмитрия Михайловича отправили в полевой госпиталь Мосцисько в Галиции.

Уже на больничной койке он узнал, что полугодовая осада крепости победно завершена. Ее комендант генерал Кусманек вынужден был капитулировать. Он приказал взорвать крепостные форты и поднял над ними белые флаги. До того дня считавшаяся неприступной первоклассная австрийская цитадель Перемышль пала. 120-тысячный гарнизон ее сдался в плен.

Д. М. Карбышева за храбрость и отвагу наградили орденом Святой Анны второй степени с мечами и произвели в подполковники.

В мае 1915 года, как только зажила рана, Дмитрий Михайлович вновь поступил в распоряжение генерала Величко. К этому времени германское командование перешло в наступление объединенными силами немецкой и австро-венгерской армий под командованием фельдмаршала Макензена. Прорвав нашу оборону в районе Горлицы, противник развил удар на Львов.

Превосходство вражеских сил вынудило русские войска отступать. 8-я армия, где был Карбышев, тоже отступала, ведя кровопролитные оборонительные бои.

24 июня Брусилов дал войскам указание: «…При укреплении позиций отрешиться от создания сплошных линий окопов, а устраивать их на взводы или полуроты, лишь бы они были в тесной огневой связи между собой, промежутки же между ними заградить переносными искусственными препятствиями».

Кем было подсказано такое новшество в фортификации? Генералом Величко? Подполковником Карбышевым? Самим ли Брусиловым задумано или созрело в ходе боев? Одно бесспорно — оно обогатило отечественную военно-инженерную науку.

Отступление продолжалось. Но 8-я армия вела его планомерно. Ее войска не оставляли никаких трофеев врагу. Когда они подошли к Бугу, решено было перейти к обороне. Увы! Эти позиции тоже не смогли долго удержаться.

Военная кампания 1915 года окончилась поражением русских войск.

Основная причина неудач — и это хорошо знал Карбышев — коренилась в экономической отсталости России. Прав был Величко, когда говорил Карбышеву о неподготовленности страны к войне. Царизм оказался неспособным обеспечить потребности фронта. Войска испытывали острую нужду в оружии, боеприпасах, снаряжении. Русские солдаты, несмотря на присущие им храбрость, стойкость и упорство, не имели многих технических средств, которыми обладал, вооруженный до зубов неприятель. И что всего важнее — не верили в необходимость этой войны. Она была чужда народу.

Всю осень пятнадцатого и весну шестнадцатого года Карбышев провел на строительстве Киевского тылового оборонительного рубежа.

Учитель из города Канева Черкасской области И. И. Сорокопуд беседовал с людьми, которые встречались в тех местах с Дмитрием. Михайловичем. Вот отрывок из его записей:

«…Потеряв Галицию, Польшу, сдав Либаву, русское командование решило создать военные укрепления в глубоком тылу. Одно из них — у Канева.

Начало оборонительного рубежа пролегло от Киева до Мироновки и дальше на Канев до Звенигородки. Сооружение укреплений было развернуто поздней осенью, работали крестьяне окрестных сел Поташни, Голяков, Горобиевки, Луки. Третьим участком сооружаемого рубежа между Виграевским лесом и Шендеровкой руководил военный инженер Карбышев. Удивительно свежи воспоминания о нем тех, кто и поныне живет в Шендеровке.

Семидесятипятилетний Данило Ларионович Симшан говорит:

— Дмитрия Михайловича я не раз видел. Чернявый, подтянутый, с приветливым лицом в оспинах. Большой души человек.

Симшана дополняет семидесятилетний Марк Григорович Хоменко:

— А я Дмитрия Михайловича много раз встречал на оборонительном участке. Вместе с саперами он ел из одного котла, ездил на рубеж в обычной крестьянской повозке. Очень скромно была обставлена и его квартира…

Больше всего довелось видеться с Карбышевым Тодосею Савичу Скорику, жителю Селища, что неподалеку от Корсуня. Скорик бетонировал оборонительную линию.

— Начатое в Масловке тыловое укрепление проходило по Каневщине за Таганчею. А потом через Виграевский лес около Комаровки между Моринцами и Почапинцами, у Верещаков на Майдановку, Звенигородку, а там поворачивало на Умань. Подполковник Карбышев успевал всюду. Он одинаково хорошо относился к солдатам и вольнонаемным, стоял за нас горой. Однажды я добирался на рассвете на оборонительную линию. Поравнялся со мной ехавший на подводе Дмитрий Михайлович. Предложил мне сесть рядом с ним, довез меня к палаткам саперной роты прапорщика Опацкого. Увидел, что на трескучем морозе стоит навытяжку солдат с полной выкладкой, спросил его: „Тебя снова наказали, Зозуля?“ — „Случилось… Зубы у меня заболели. Решил пойти в околоток, а прапорщика забыл спросить“, — ответил солдат. И Дмитрий Михайлович тогда сказал: „Вернется прапорщик, скажи ему, чтобы он по моему распоряжению освободил тебя от наказания“.

Прапорщик инженерных войск Андрей Васильевич Головин был в 1916 году на Юго-Западном фронте производителем работ на одном из участков тылового оборонительного рубежа близ Киева. Построив необходимые узлы сопротивления, он подготовил их к сдаче.

Но сперва, по установившемуся порядку, выполненную работу инспектировали старшие офицеры штаба. Обычно все сводилось к объезду „на рысях“ оборонительных позиций. Старший в назидание младшему давал несколько нравоучительных советов, на том все и кончалось.

На сей раз мы, производители работ, узнали, что приедет из штаба не просто инспектор, а Дмитрий Михайлович Карбышев, подполковник инженерных войск, которого многие знали как человека принципиального и взыскательного специалиста. Все мои сослуживцы, в том числе, разумеется, и я, волновались и трепетали.

В назначенный день, рано утром, мы встретили его на правом фланге своего участка и доложили о выполненном объеме работ.

Дмитрий Михайлович приехал на одноконной пролетке, без сопровождающих. Он тщательно осматривал каждое сооружение, насколько оно пригодно и „применено“ к данной местности, огневую взаимосвязь между ним и соседними, тщательность маскировки.

Его все интересовало. Казалось, ничто не могло ускользнуть от пристального внимания этого инспектора.

В сущности, он ведь только смотрел, ничего больше.

Но я чувствовал, что смотрит знаток, обладающий большим опытом, знаниями, сознающий в полной мере ответственность за то, что пройдет через его „фильтр“, будет им одобрено или отвергнуто.

Пояснений от меня он не требовал никаких. Оценивал каждое сооружение самостоятельно. И не проронил ни слова о качестве и целесообразности общей идеи обороны узла и участка.

В том, как он вел осмотр, была также своя особенность. Он не гнушался принимать на себя роль будущего солдата или офицера в боевой обстановке. Порой делал какие-то отметки и поправки на своей карте и шел, упорно шел от одного сооружения к другому, ничего не пропуская на своем пути.

Так мы прошли большую часть моего участка обороны. На одном холме остановились передохнуть. С холма были видны многие заграждения моего и даже соседнего участка слева.

Мы находились на командном наблюдательном пункте.

Дмитрий Михайлович сел на траву, пригласил меня располагаться поудобнее рядышком и откровенно признался:

— Немного устал. Посидим и поговорим…

Я не знал, как и с чего начать разговор, молчал и боялся нарушить молчание.

Между тем Дмитрий Михайлович развернул на земле карты и стал их рассматривать. Видимо, он проверял схему нанесенных сооружений, ибо что-то на ней обводил карандашом.

— Ваш участок обороны оригинален, — начал он с неожиданной для меня похвалы. — Вы отступили от схемы оборонительного участка, предложенного саперным батальоном, конечно, не в ущерб плану обороны. Но у вас другая идея! Кто дал вам право изменить предложенную схему? Вы согласовали ее с кем-нибудь? Утвердили? Почему решились проявить своеволие и вносите многое, что не предусмотрено проектом?

Град вопросов посыпался на меня, я не знал, где найти от них укрытие.

Что я мог ответить ему, человеку, который все видел, осмотрел и еще не объявил мне своего авторитетного суда?..

— Прапорщик Головин! — настаивал Дмитрий Михайлович. — Отвечайте, защищайте свою идею, свою работу, свой труд. Откуда появилось у вас такое решение? Говорите! Работа выполнена хорошо. Идея решения на данном участке правильна. Мне очень нравится своей новизной и оригинальностью. Но что же вы молчите? Или вы непричастны ко всему сделанному?

Я очнулся как от какого-то оцепенения. Подробно рассказал, как вел работы. Идею я не выбирал, она заложена в самом слове „оборона“. Сама местность использована так, чтобы противник не смог сломить обороняющихся. Здесь неприятель должен быть измотан, обессилен и уничтожен. А для этого надо использовать все средства — и огневые, и приспособленную к обороне местность, укрепленную всеми видами фортификационных сооружений.

— А с кем все согласовано? — переспросил Дмитрий Михайлович.

— Ни с кем! Да и с кем я мог согласовать, когда местность показывала и требовала этого без совета со стороны. По-моему, каждый должен делать так, как подсказывает обстановка, нужно только понять, что эта оборона служит исходной позицией для наступления на противника.

— А где вы учились?

— Учился я в школе прапорщиков в Усть-Ижоре. Служил до школы рядовым сапером в третьем саперном батальоне. Я из крестьян. Образование среднее. В школу прапорщиков направлен за боевые заслуги, награжден Георгиевскими крестами. Вот и все, господин подполковник.

Всей беседы не припомню. Знаю только, что Дмитрий Михайлович о себе ничего не говорил. Больше толковал об инженерных сооружениях на фронте и в тылу и о том, что мало мы занимаемся инженерными сооружениями и порой недооцениваем их. Говорил резко и откровенно о фронте и нашем тыле.

— Вот вы посмотрите теперь на свой участок и соседний, который виден даже отсюда. Ваш незаметен и только заграждения местами демаскируются, а там все как на ладони. Это плохо.

Когда Д. М. Карбышев узнал, что мы сидим на наблюдательном пункте, удивился. Осмотрев КП, сказал:

— Стоит заняться вашей идеей оборонительных узлов сопротивления. Приглашу из штаба фронта представителей командования пехоты и артиллерии, пусть посмотрят и дадут свои заключения. Я помогу им понять вашу идею, и мы придем к окончательному выводу.

От короткого общения с Дмитрием Михайловичем я остался в восторге. Обласканный его вниманием, я почувствовал уверенность в себе, он переродил меня, перевернул все мои представления о службе, жизни. Больше я Дмитрия Михайловича не видел и не встречал, но всегда и везде искал с ним встречи…»

Мы почти полностью привели письмо полковника в отставке Андрея Васильевича Головина, присланное недавно из Свердловска в адрес старшей дочери Д. М. Карбышева. Оно начинается словами, которые нельзя опустить: «Пишет вам, дорогая Елена Дмитриевна, совершенно незнакомый Вам человек, выведенный в люди вашим отцом…»

Служебные дела заставляли Карбышева частенько бывать в Таганче, Поташне и других селах района. Однажды в Шендеровке он встретил красивую девушку, сестру прапорщика Опацкого. Она приехала к брату с твердым намерением с его помощью стать сестрой милосердия. Это была Лидия Васильевна. Они познакомились с Дмитрием Михайловичем и вскоре поженились.

Лидия Васильевна так вспоминает свой первый фронтовой год, проведенный вместе с мужем:

«Дмитрий Михайлович очень много работал на фронте. Целыми днями пропадал на позиции. Он был требователен к своим подчиненным и в особенности к себе. Помню, еще в 1916 году, на войне, когда мы переезжали на новую позицию, бывало так: стоит разбитый дом, а рядом хороший. Дмитрий Михайлович саперов помещает в лучший, а себе берет похуже. Саперы его очень любили, несмотря на то, что он был строг и взыскателен. Когда переезжали на новое место, он сам вовремя не поест, не ляжет спать, пока не посмотрит, как устроились и улеглись его солдаты, поели ли, все ли у них в порядке. Только тогда он успокаивался и, придя домой, говорил: „Теперь, мать, давай есть. Мои дети (так он называл солдат) поели и спят. Теперь я могу сам спокойно отдохнуть“».

Весной 1916 года строительство оборонительного рубежа подошло к концу. Вся Шендеровка провожала саперов в дальнюю дорогу. Подполковнику Карбышеву в знак глубокого к нему уважения крестьяне преподнесли большой букет цветов.

И. И. Ростунов в написанной им биографии генерала Брусилова отмечает, что в ту весну командующий Юго-Западным фронтом подготовил новое наступление. Атаку намечалось произвести всем фронтом в междуречье Стыри и Прута.

Главный удар должна была нанести 8-я армия. Впоследствии это наступление вошло в историю первой мировой войны как классический образец умелого прорыва мощных неприятельских укреплений под названием Брусиловского прорыва.

Большое значение в нем имело инженерное обеспечение, за которое отвечал генерал Величко. По его указанию создавались инженерные плацдармы. Они позволяли скрытно подвести войска возможно ближе к передовым линиям противника. Каждый такой плацдарм состоял из 6–8 параллельных траншей, расположенных на расстоянии 70–100 метров одна от другой. Траншеи соединялись ходами сообщения. На участках атаки русские настолько приблизили свои окопы к австрийским позициям, что отстояли от них всего на 200–300 шагов.

Ближайшим помощником Величко снова стал Дмитрий Михайлович, назначенный старшим производителем работ управления начальника инженеров 8-й армии. Ученик возводил первые инженерные наступательные плацдармы своего учителя на важнейших участках атаки: Олыко — Дубно, в районе Луцка, по реке Стоход и в районе Садово — Пустомыть — Говоселки.

«…На рассвете 22 мая, — пишет И. И. Ростунов, — мощная артиллерийская канонада возвестила начало наступления Юго-Западного фронта. Огонь русской артиллерии был исключительно эффективным… В проволочных заграждениях противника были проделаны проходы, а окопы первой и частично второй линии оказались разрушенными. Наибольший успех был достигнут на направлении действия 8-й армии. Корпуса ее ударной группировки к исходу 23 мая прорвали первую полосу обороны противника. В течение следующих двух дней они вели преследование. 25 мая 15-я дивизия 8-го корпуса захватила Луцк».

Австрийцы в панике бежали.

Удача на Юго-Западном фронте была скоротечной, ею не воспользовались соседние фронты, да и части, осуществившие прорыв, не могли развить свой успех. Они устали воевать, пополнения не прибывали, снабжение боеприпасами и всем остальным все ухудшалось.

Карбышева не радовали ни награды, ни повышение в чине, ни временные успехи. Какая всему этому цена, если поражение неминуемо. И он хотел поражения, потому что знал: оно, как в русско-японскую войну, переполнит чашу народного гнева и на этот раз непременно приведет к падению самодержавия. В этом он был полностью солидарен с большевиками. В 8-й армии были представители разных политических течений, разных партий, но никто среди солдат — это ясно видел Дмитрий Михайлович — не пользовался таким доверием, как большевики. Почему же им верят? На их стороне правда!

Когда он так рассуждал на досуге, перед ним словно наяву появлялся старший брат Владимир. Вспоминался Омский острог, куда мать носила передачи, гонения на семью из-за того, что она была «неблагонадежной». Чего хотел брат? Чего добивался? Где он сейчас?

Дмитрию Михайловичу очень хотелось получить от брата весточку, узнать, что он снова в подполье, большевик, сторонник Ленина.

Окопники называли часто имя Ленина, оно печаталось на листовках, у одних встречало сочувствие, восхищение, у других — неприязнь и ненависть, но не было по отношению к нему равнодушных.

Долго ждать подтверждения тому, что большевики точны в своих прогнозах, не пришлось. 8-я армия попятилась назад (в который раз!) и с трудом «зацепилась» за линию обороны в районе Хотин — Новоселицы на границе Галиции с Румынией.

Унылое фронтовое затишье внезапно всполошила весть о Февральской революции. Окопники встретили ее с ликованием. Срывая со штандартов царские орлы, тешили себя надеждой на быстрые и радикальные перемены, а больше всего на заключение мира.

Но время шло, а солдаты продолжали окопную жизнь. Реакционное офицерство прикололо красные банты, но отношение к рядовым ничуть не изменило.

Желанные перемены на фронте и в тылу все не наступали. Разве только господ стали величать гражданами, а вместо «Боже, царя храни» запели «Марсельезу».

Не этого хотели окопники.

— Если Временное правительство не покончит с войной, мы сами справимся.

— Проголосуем против нее штыками и ногами. Штыками — в землю, ногами — в тыл, по домам!

Участились случаи отказа солдат устраивать новые позиции. И те, что имеются, говорили они, пора зарыть, у панов землицу отобрать, посеять на ней хлеб.

В частях большевики усилили агитацию. Теперь они не таились, действовали в открытую — обнажали сущность империалистической войны, давали резкий отпор оборонцам-меньшевикам, эсерам, кадетам.

Дисциплина и боеспособность 8-й армии заметно падали. Ухудшилось отношение солдат к офицерам, особенно к тем, которые уговаривали фронтовиков воевать «до победного конца».

Вот как раз таким офицерам показалось весьма странным, непостижимым, что подполковник Карбышев непозволительно сблизился с солдатами, особенно с членом армейского комитета большевиком М. И. Секачевым.

Пожалуй, дошло бы снова до офицерского суда. Но положение в армии сложилось иное, чем тогда, в девятьсот пятом, на Дальнем Востоке. Здесь Дмитрий Михайлович и среди офицеров был не одинок. Солдаты любили своего командира и в обиду бы не дали. Были даже случаи, когда по требованию солдат командованию приходилось вовсе убирать или переводить в другие части слишком рьяных офицеров — поборников войны и муштры.

Секачев вел короткий дневник событий. Вот строки из него:

«17 мая 1917 года мы обнародовали письмо следующего содержания: „Протестуем против дальнейшего ведения войны и присоединяемся к тому мнению, чтобы были немедленно начаты мирные переговоры через представителей международного пролетариата… В войсках на передовой линии с каждым днем крепнет убеждение, что война народу не нужна, что нужно немедленное заключение мира, в противном случае придется окопным жителям самим заключить мир“».

Командование Юго-Западного фронта нашло «иммунитет» от «большевистской заразы»: был отдан приказ о наступлении. Но преступная авантюра с треском провалилась и стоила многих жизней. Немецкие и австрийские аэропланы на бреющем полете безнаказанно бомбили русские войска.

В августе 1917 года вспыхнул корниловский мятеж. Карбышев, представитель передового офицерства, резко осудил зачинщиков мятежа. Части 8-й армии одна за другой выражали готовность двинуться против корниловцев.

По инициативе большевиков солдатские митинги и собрания выносили резолюции с требованием предать суду как самого Корнилова, так и его пособников.

Дмитрий Михайлович, пренебрегая угрозами вышестоящих начальников, одним из первых голосовал за большевистские резолюции.