Два рейда. Иван Бережной

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Откровение друга

Рассветало. В штабе, кроме часовых, все спали. В комнате чуть мерцала керосиновая лампа. Мы с Юрием тоже легли на пол, устланный соломой, укрылись одной шубой. Но сон не приходил.

С полчаса лежали молча, думая каждый о своем. Мой попомощник, видимо, находился под впечатлением выполненного задания. Мои же мысли были о нем. Меня разбирало любопытство. Лежит человек рядом, чувствую тепло, исходящее от его тела, а что он представляет, какую прожил жизнь, что думает, — для меня темная ночь.

Наконец я решил нарушить молчание.

— Юра, — спросил я его, — расскажи о себе.

Колесников долго не отвечал, казалось, даже дыхание затаил. Молчание затягивалось. Мне стало неловко от своей назойливости.

— Если не хочешь, не надо… Прости, — поспешил я извиниться.

— Почему же? Можно и рассказать, только это длинная песня, — отозвался Юрий после короткой паузы. — Жизнь моя во многом расходится с твоей…

И Колесников рассказал о своей нелегкой, но удивительной жизни.

Детство его прошло в небольшом городке Белграде на юге Бессарабии. До 1940 года там хозяйничали румынские бояре. Семья жила бедно, но отец и мать решили дать сыну образование, Это оказалось нелегким делом. За учебу в лицее надо было вносить солидную сумму. Что-то около трех тысяч лей в год. Юра видел, с каким трудом матери доставались деньги, поэтому во время каникул, когда его сверстники уезжали отдыхать, поступал на работу.

Однажды на окраине города приземлился самолет. Посмотреть на диковинную машину собрались почти все жители Болграда. Юре впервые удалось увидеть самолет. Да не только увидеть, но и пощупать. С тех пор в нем загорелась страсть стать летчиком. Где бы ни был, что бы ни делал — всегда думал о самолете. В старших классах лицея увлекся авиамоделизмом. А когда в Болграде организовали филиал румынского общества содействия авиации, первым вступил в это общество. Мать смотрела на сына печальными глазами и твердила: «Не быть тебе летчиком, ведь ты бессарабец, бедняк». Юра только посмеивался над казавшейся ему наивностью матери. Верил, что в стране, где «все делается королем, — как им твердили, — для народа», возможно достижение любой цели. Для них, молодых, король был чем-то вроде бога на земле. Законом для таких, как он, было: «Любить короля, бояться бога, охранять герб». И не удивительно, когда была создана профашистская молодежная организация «черчеташие» — Юра по примеру товарищей вступил в нее. Это было модно. В праздничные дни юноши расхаживали по улицам города и распевали гимн: «Да живет наш король в мире и почете…»

Казалось, никакие невзгоды не поколеблют его веры во всемогущество и доброту короля.

Желание стать летчиком было так велико, что он решил заработать денег и ехать в Бухарест в летную школу. Но это оказалось делом не из легких. Поступил на работу к одному владельцу магазина. И тут впервые столкнулся с несправедливостью. Жадность хозяина не имела границ. Он шел на любую подлость ради наживы: обвешивал покупателей, старался всучить им негодный товар, обманывал на каждом шагу. Юра не захотел быть помощником в грязном деле хозяина. Поскандалил и ушел.

Уйти было легко, но найти новую работу оказалось невозможным. Его бывший хозяин имел большое влияние на местные власти. Пускал в ход клевету и подкуп.

Все же нашелся один добрый человек — владелец небольшой типографии. По просьбе матери он согласился взять Юрия наборщиком. У парня зародилась надежда приобрести специальность печатника. Тогда можно накопить денег для поездки в Бухарест. Мечты, надежды! Но им не суждено сбыться. Откуда-то пронюхал полицейский сыщик, что Юру хотят взять в типографию. Он зашел к владельцу типографии и, как бы невзначай, разговорился, что вот, мол, пошла молодеж, хозяев избивают. Это он намекал на скандал Юры с лавочником.

— Это у них в крови, — продолжал сыщик. — Знаете, у этого юнца, Юрия, дед старый бунтовщик? Как, вы не знаете? Это он стрелял в румынскую власть в Хотыне, сорвал с городской управы и топтал ногами герб его королевского величества… Да, много грехов на душе деда. Хе-хе! Мы все же упекли его… Двадцать годиков, как часы, откаторжничал.

Владелец типографии понял, к чему идет разговор, а сыщик продолжал:

— Да и двоюродная сестричка этого голодранца якшается с коммунистами. Готовили заговор против короля. Хотели открыть границу для большевиков. Одним словом, «красная».

Сыщик дал понять, что власти не допустят, чтобы в печатном заведении работал «красный».

Разговор с сыщиком Юрию передал владелец типографии.

— Сожалею, очень сожалею, но принять на работу не могу. Сам понимаешь, возьму, а меня потянут в сигуранцу. С политической полицией шутки плохи, — сказал он в конце.

Юра понимал его, однако было обидно. Что делать? По-видимому, тогда он первый раз задал себе вопрос: «Действительно ли такой уж добрый и вселюбящий король, каким его представляют? Если да, почему он терпит такие непорядки?» До его сознания тогда еще не доходило, что это все известно его королевскому величеству…

Потеряв всякую надежду получить работу в Болграде, решил ехать в Бухарест. Мать собрала чемодан, отдала ему последние гроши и проводила в путь искать счастья.

Большой город произвел на парня ошеломляющее впечатление. Улицы переполнены народом. Одни спешат на работу, другие. праздно разгуливают. Витрины магазинов крикливо предлагают разные товары. Наблюдая за всем этим, он почувствовал себя маленьким, несчастным, никому не нужным в огромном мире.

Финансы Юры не позволяли долго размышлять о благах городской жизни. В кармане лежало несколько лей. Если расходовать экономно, их хватит дней на пять. За это время надеялся подыскать работу. Но увы! Скоро ему пришлось разочароваться в этом. В столице хватало своих безработных.

Начались мытарства. Прошла неделя, в кармане — ни гроша, а обессиленный голодом провинциальный парень продолжал упорно разыскивать работу.

Однажды, шатаясь по улицам и размышляя над своим положением, Юра, незаметно для себя, оказался у вокзала. Площадь гудела возбужденными голосами. Только что пришел поезд. Пассажиры, обремененные чемоданами, высыпали из вокзала.

— Носильщик, носильщик! — выкрикивали одни.

— Такси, такси! — взывали другие.

Юру осенила мысль. Он подбежал к толстяку, стоявшему враскорячку возле трех огромных кожаных чемоданов:

— К вашим услугам, господин.

Тот удивленно посмотрел на паренька, потом на чемоданы, как бы прикидывая, под силу ли такому тощему юноше груз. Но Юра, не ожидая разрешения, снял брючный ремень, связал им два чемодана и перекинул через плечо. Чемоданы были настолько тяжелые, что он чуть не упал. К счастью, толстяк в это время огромным платком вытирал свою жирную, потную шею и не заметил этого.

Тем временем Юра перевел дыхание, взял в руку третий чемодан и услужливо спросил:

— Куда изволите, господин?

Тот назвал адрес и зашагал впереди. Стараясь не отстать от толстяка, Колесников из последних сил тащил чемоданы.

Надо отдать справедливость, толстяк заплатил хорошо. Хватило не только на обед и ужин, но осталось еще и на полпачки сигарет.

После этого случая Юра воспрянул духом: оказывается, заработать можно, не устраиваясь на постоянную работу. Он изучил расписание поездов и регулярно, по нескольку раз в сутки приходил «на работу». Нельзя сказать, чтобы заработок удовлетворял его. Иной раз вообще не удавалось заработать ни гроша. Однако можно было перебиться, как говорят, с хлеба на воду.

Не обходилось без приключений. Часто доставалось от штатных носильщиков. А однажды подходят к нему трое парней, один из них — долговязый, высокий.

— Хэлло, ты что тут делаешь? — спросил он баском, ничего хорошего не предвещавшим. — Уходи отсюда, а то хуже будет.

Он был выше Юрия на целую голову. Чувствовалось, и силенкой его бог не обидел. Юрию не хотелось отступать, и он спросил:

— Почему это я должен уходить?

— Это наш участок. Мы тут несколько месяцев работаем. Не путайся под ногами. Поищи себе работу в ином месте.

— И не подумаю! — полез на рожон Юра.

— Плакать будешь, детка, — издевательским тоном процедил длинный и надвинул Юре на глаза фуражку. Его дружки угодливо хихикнули.

— Чтоб тебе самому не пришлось плакать, — со злостью ответил Колесников, поправляя фуражку.

— Смотрите, он еще огрызаться вздумал, — продолжал тот. — Да я тебе, идиот, глаза продырявлю.

Он резко выбросил вперед руку с двумя растопыренными пальцами, целясь Юре в глаза. И тут Колесникову пригодились занятия по боксу, которые он посещал в «черчеташие».

Он ловко увернулся от нападения, левой рукой перехватил палец долговязого, а правой, не раздумывая, нанес удар в челюсть слева. Длинный ойкнул и плюхнулся на мостовую. Дружки его не ждали такого отпора и трусливо бежали. Но и Юрию пришлось быстренько удалиться, потому что послышались свистки полицейских.

После этого случая появляться на вокзальной площади было рискованно. Так он лишился возможности зарабатывать на еду. Все же это послужило уроком. Он понял, что можно заработать на пропитание, хотя это и нелегко. Работал разносчиком, посыльным, грузчиком, был донором, — словом, не одну профессию он попробовал в поисках своей судьбы.

Все же ему улыбнулось счастье. Случайно познакомился с одним парнем. Тот помог ему устроиться на аэродром подсобным рабочим. О, сколько было радости! Юрий готов был считать себя летчиком. Даже форменную фуражку раздобыл где-то.

Времени он даром не терял. Свободные от работы минуты использовал для подготовки в летную школу. Изучал устройство самолета. Завел знакомство с летчиком-инструктором. Тот ему помогал. Однажды он взял Юру в полет на учебном самолете, даже разрешил поуправлять в воздухе…

Иногда Юрий с товарищем, который помог поступить на работу, ходил в кино, театр… Это был замечательный парень. Когда оставались наедине, тот осторожно заводил разговор о порядках, существовавших в то время в Румынии, о тяжелом положении рабочих и крестьян и роскошной жизни кучки богатеев. Юрий понял: товарищ чего-то недоговаривает.

— Ты что-то скрываешь. Если считаешь меня другом — будь откровенным, — сказал он.

Товарищ потребовал, чтобы Юра поклялся хранить в тайне все, что узнает от него. Оказалось, друг был комсомольцем.

Еще в лицее Юре и его сверстникам много страшного рассказывали о коммунистах и комсомольцах: что это человекообразные звери, с волосатыми, окровавленными руками, кинжалом в зубах и рогами дьявола на голове. Хотя Юрий этому не верил, все же воспитателям удалось посеять смятение в его душе.

И вот перед ним сидел комсомолец, самый обыкновенный парень, не русский, а настоящий румын, который в трудную минуту подал ему руку помощи. Нет, здесь что-то не так!

Потребовалась не одна встреча и беседа, прежде чем Юрий усвоил цели и задачи борьбы, которую вели комсомольцы под руководством коммунистов, и согласился помогать.

Перед тем как свести Юрия с подпольщиками, товарищ рассказал ему об элементарных мерах предосторожности.

На первой же встрече Юре рассказали, что он должен делать, с кем держать связь. Без вызова на встречу не приходить. Быть осторожным… Для начала поручили распространять листовки, изучать настроение рабочих на аэродроме, выявлять сочувствующих коммунистам…

Осуществилась и заветная мечта. Он стал учеником на аэродроме. Облачился в летную форму: френч с крылатой эмблемой, двуглавым орлом и аксельбантом.

Шло время. Учеба продвигалась успешно. И вдруг его арестовывают. С первых допросов в сигуранце Юрий понял, что им ничего не известно о связи с подпольщиками. Видимо, арест — результат доноса или подозрений… В тайной полиции продержали около месяца. Придраться ни к чему не могли и выпустили. Но и к самолету доступ был закрыт. На этом кончилась летная карьера. Потом выяснилось, что исключили Юрия из-за двоюродной сестры. Она была коммунисткой и отсиживала свой срок в небезызвестной тюрьме для женщин «Мисля».

Летом 1940 года Колесников приехал в Бессарабию навестить родных. Здесь он вместе с земляками встретил приход Красной Армии.

Сколько было радости!

Юра стал гражданином Советского Союза. Хочешь — учись, хочешь — работай. Решил год-два поработать, а затем учиться. Жизнь складывалась хорошо. И тут война. Все планы рухнули в один миг.

Через несколько часов после нападения фашистов Колесников стал красноармейцем. Определили в разведку. Там нужны были люди, хорошо знакомые с местностью за Прутом. Наши части держали тогда оборону на этой реке западнее Вулканешты. Нашему командованию не было известно, что делается за Прутом: какой противник, сколько, где враг готовит главный удар. Послали несколько групп в тыл врага. Как в воду канули. После стало известно, что все они погибли в сигуранце и застенках гестапо.

Пришла очередь и Юрия. В напарники ему дали одного военторговского парикмахера. Известие об этом Колесников встретил не столько разочарованно, сколько удивленно. Дело в том, что парикмахера он знал давно, хотя близко с ним не сходился. Откровенно говоря, этого невзрачного на вид, хлипкого франта с черными прилизанными волосами местные парни недолюбливали… Вызывало отвращение и то, что кадровую службу он проходил в жандармских войсках. Правда, парикмахером, но все же в жандармерии.

Свое мнение о напарнике Юра высказал помощнику начальника разведки. Тот улыбнулся и ответил:

— О его службе в жандармских войсках мы знаем. Нам все известно о его жизни. Это не помешает ему выполнить задачу. Наоборот, поможет. Ведь вы тоже служили в королевской авиации, а мы вам верим.

Юрий подумал: «Действительно, почему бы и не верить? Не по своей же охоте он пошел служить! К тому же он местность знает как свои пять пальцев. Этот парикмахер исколесил Румынию вдоль и поперек. Свое личное мнение надо оставить при себе. Начальству виднее, кого посылать».

Перед отправкой на задание их тщательно проинструктировали. Юрию посоветовали надеть форму летчика-курсанта. По общему мнению, в летной форме безопасней будет появляться в городе среди вражеских солдат.

В тыл их посылали без оружия. Но Юрию, как военному, выдали со склада новенький браунинг. Кроме того, начальник разведки раздобрился и подарил ему свой маленький пистолет. Посоветовал пришить потайной карман. Колесников этот вопрос решил просто: прорезал в карманах брюк дырки и на шнурах в них опустил пистолеты. Шнурки прикрепил к поясу брюк.

Ночью разведчиков доставили в прифронтовую деревню. Через Прут переправили пограничники, посоветовали в населенные пункты не заходить. Там, по их мнению, располагаются вражеские войска.

Пограничники остались у лодки, а разведчики шагнули в темноту, удаляясь от реки. Впереди шел парикмахер. Он был спокоен, шел уверенно и быстро. Юрий еле поспевал за ним, удивляясь его спокойствию. Спокойствие напарника передалось и ему.

К железной дороге подошли на рассвете. В это время со стороны Галаца на северо-запад проследовал товарный поезд. Перешли через железнодорожную насыпь и оказались на шоссе, тянувшемся вдоль железной дороги. Рассвело. Почистили обувь, отряхнули одежду, осмотрели друг друга и направились в сторону Галаца.

До города добрались на попутной машине. Шофер оказался словоохотливым парнем. Всю дорогу рассказывал новости, выдавал себя за всезнающего. Еще бы! Ведь он работал при браильской епископии. От него узнали, что к фронту все время движутся войска.

— В Браил понаехало много священников. Отчего бы это? Не знаете? Будут идти за фронтом и освящать земли, зараженные большевизмом! Так говорил епископ, — продолжал показывать свою осведомленность шофер.

В правдивости слов шофера разведчики убедились сразу, как только въехали в Галац. Город был наводнен военными. В сторону фронта непрерывным потоком шли войска.

Поблагодарив шофера, разведчики пошли по улицам и переулкам города, стараясь реже попадаться на глаза полиции и военным патрулям. На вокзале расстались. Условились встретиться в ресторане.

За несколько часов Юрию удалось добыть немало ценных сведений. Надо было спешить на встречу с товарищем. Но когда он пришел в ресторан, напарника там не оказалось. Одному оставаться неудобно. Он направился на перрон. Там увидел парикмахера, разговаривавшего с двумя жандармами. Первая мысль — влипли! Но парикмахер улыбался и о чем-то спрашивал. Жандармы отвечали дружелюбно и куда-то показывали руками.

Напарник заметил Юрия и через несколько минут подошел к нему.

— Кажется, неплохие ребята. Теперь я с ними познакомился. Могут пригодиться, — сказал парикмахер.

У Юрия возникло смутное подозрение. Показалась наигранной улыбка товарища. Как будто в чем провинился…

Они некоторое время ходили по городу, высматривали, что их интересовало. Напарник, казалось, повеселел. Но ненадолго. Вскоре пожаловался на головную боль и сказал, что пойдет освежит водой голову. Юрий решил не оставлять его одного. Направились к вокзалу. Навстречу попался один из жандармов, с которыми недавно беседовал парикмахер, и спросил:

— Ну как? Нашли наше управление?

— Нет… Я сейчас поеду. Мне еще в епископию надо, — растерянно ответил напарник.

Жандарм понимающе улыбнулся и прошел мимо. Юрий еще больше встревожился. «Зачем ему жандармское управление? Что-то здесь не чисто!»

— Понимаешь, забыл тебе сказать: чтобы отвязаться от них и войти в доверие, я спросил, где находится жандармское управление, — поспешил оправдаться товарищ.

Теперь Юрий не верил ни одному его слову, но промолчал.

Вошли в туалет. Парикмахер подошел к умывальнику, смочил голову и привычными, ловкими движениями причесал волосы. Потом убедился, что никого вблизи нет, зашептал:

— Туда я больше не вернусь, понимаешь?

— Как не вернешься? — опешил Юрка. — Что ты мелешь?

— Останусь здесь. Оставайся и ты. Кто ты там? Нужен ты им?! А здесь будешь летчиком…

Юрий не мог даже сообразить что к чему. Что это, шутка? Или же что-то иное? Припомнилось, как помощник начальника разведки выпроводил его из кабинета и долго беседовал с парикмахером. «О чем? Не иначе как поручил проверить мою благонадежность, — подумал Юра и тут же взбунтовался: — Меня проверять?! Ну что ж, пусть!»

— Проверяешь? Не веришь? Кто же ты после этого? — горячился Юра. — Так и знай — задание я выполню!

— Чудак, не кричи. Зачем мне тебя проверять? — заговорил откровенно напарник. — Я всю жизнь мечтал иметь свою мастерскую, мастеров. А там кем я был? Работник какой-то артели. Если хочешь знать, то я и там не зевал, смотрел в будущее. Будет тебе известно — я выполнял задание румынской разведки…

— Так я тебе и поверил, — растерянно проговорил Юрий.

Видя колебания товарища, тот наседал:

— Некогда рассусоливать. Оставайся. Я за тебя замолвлю слово, где надо. Все равно Советам конец. Сам читал последнюю сводку. Месяц-два — и войне конец. Я и сюда шел, чтобы больше не возвращаться за Прут.

Слушая его откровения, Колесников постепенно брал себя в руки. Не было сомнения — напарник враг. Он может предать в любую минуту. Надо выиграть время, придумать выход.

— А если я останусь, меня не запрячут в тюрьму? Кто тебя здесь знает? — Юрий сделал вид, что колеблется.

— У меня есть такая вещь, которая откроет перед нами любую дверь. Вот посмотри, — при этих словах парикмахер расстегнул брюки и из-под кальсон извлек покрытый эмалью металлический жетон тайного агента.

Последние сомнения развеялись. Решение созрело само собой: убрать негодяя. Но как? Пусть это будет стоить жизни, а убрать. От того, что решение принято, на душе у Юрия стало спокойнее. Одно только его беспокоило: «Погибну — наши ничего не узнают, могут посчитать предателем».

— Почему же ты сразу не сдался румынским солдатам?

— Нет дураков. В армии не любят нашего брата. В горячке еще пустят в расход. Доказывай тогда…

— Верю тебе и надеюсь — не подведешь, — пошел на хитрость Юрий, — В доказательство этого признаюсь: у меня есть оружие.

— Давай его мне, — потребовал парикмахер.

Колесников подошел к двери, посмотрел —’ никого нет. Вернулся, пригласил напарника в кабину, запер дверь на крючок, достал пистолет из тайника, отцепил от шнурка, взялся за ствол и, когда тот протянул руку, чтобы забрать оружие, нанес удар рукояткой пистолета в левый висок, Предатель рухнул на пол. Юрий несколькими ударами рукоятки прикончил изменника…

Очутившись на свежем воздухе, разведчик почувствовал головокружение. Зашел в вокзал, чтобы затеряться среди народа, но неожиданно столкнулся с офицером.

— Почему не приветствуете? Вечно Эти авиаторы разболтаны. Что, дисциплина вас не касается? — набросился он на Юрия.

— Прошу прощения, господин капитан….Мне плохо.

— Да, вы действительно бледны. У вас на воротнике кровь. Может, помочь? — проговорил обеспокоенный офицер.

— Благодарю вас, сейчас пройдет, — ответил Колесников, — У меня часто из носа идет кровь…

— В таком случае, выйдите на воздух, полегчает, — посоветовал капитан и ушел.

Колесников последовал совету капитана; вышел на перрон, осмотрелся, стараясь быть спокойным, чтобы не привлечь к себе внимания посторонних, пересек пути и скрылся за товарными составами. В это время со стороны вокзала послышались тревожные голоса. Он понял — обнаружен предатель. Оставаться здесь опасно. К счастью, один из товарных эшелонов начал отходить. Юрий вскочил на ступеньку и забрался в будку тормозной площадки…

Поезд набрал скорость. Галац, заставивший Юру изрядно поволноваться, остался позади. Однако приключения на этом не закончились. Ночью эшелон без остановки прошел полустанок, где их подобрал шофер. Неизвестно, куда он мог завезти. Пришлось прыгать на ходу. При падении сильно ушибся. Прихрамывая, начал уходить от железной дороги. Попал в болото. Видно, уклонился вправо. Пошел в обход. Шел долго. Уже считал, что все опасности позади, и вдруг из-за высотки выскочила автомашина и ослепила его резким светом. Хотел свернуть с дороги, но поздно. Послышался грозный окрик:

— Стой, стрелять буду!

Не успел опомниться, как из машины выскочил шофер и отвесил оплеуху. Потом заметил авиационную фуражку, слетевшую с его головы, аксельбант, свисавший с правого плеча, сконфузился и быстро залез в машину.

В открытой машине, рядом с шофером восседал грузный генерал. Юра поприветствовал и представился пилотом сержантом-инструктором из состава 3-й истребительно-охотничьей флотилии, расположенной в Галаце. Притворился оскорбленным действиями рядового шофера. Даже набрался смелости и пролепетал нечто подобное угрозе. Буду, мол, жаловаться его превосходительству генералу Антонеско. К сожалению, его угрозы на генерала не произвели никакого впечатления. Он пренебрежительно махнул рукой и, путая румынские и немецкие слова, гаркнул:

— Замолчи, осел! Сейчас война, а не время увеселительных прогулок. Безобразие. Флотилия распустила личный состав!

Разведчик пошел еще на один шаг, чтобы убедить генерала. Сказал, что отличился в боях с большевиками, ему предоставили отпуск и что идет к девушке… В его лжи они могли легко убедиться, если бы потребовали документы. Но Юра тогда об этом не подумал. Да они и не спросили. Наверное, он врал уверенно и убедительно. Все же его не отпустили.

— Садитесь в машину! — приказал генерал. — Поедем к вашему командующему флотилией, проверим, на каком основании эти ослы разрешают увольнение в военное время…

Юре ничего не оставалось, как щелкнуть каблуками и сесть на заднее сиденье, рядом с подполковником, поблескивавшим очками.

Машина тронулась, а генерал все бурчал, возмущаясь плохими порядками в румынских войсках. Машина, то набирая, то сбавляя скорость, петляла по проселочной дороге. Колесников сидел ни жив, ни мертв. «Конец! Как обидно. У самого финиша. Туда пробрался, много ценных данных раздобыл. Даже с изменником сумел расправиться. А тут сплоховал. Расстреляют». И тут ему пришла в голову глупая мысль: «Интересно, как себя чувствуют перед расстрелом приговоренные к смерти?» От мысли, что его поставят перед ямой и расстреляют, похолодело внутри.

Чего он тогда только не передумал. Вспомнил мать, товарищей. Что о нем подумают? Нет, не может быть, чтоб это был конец. Против смерти взбунтовалось все существо. Еще не все потеряно. Ведь оружие не отобрали. Без боя не сдаваться.

Засунул руки в кармана, нащупал веревочки и начал осторожно подтягивать. Скоро в руках оказались нагретые телом рукоятки пистолетов. В правой — браунинг, в левой — маленький пистолетик, подарок начальника разведки. «А что, если сейчас?»

Дальше произошло то, чему он сам не может дать объяснения. Юра снял с предохранителя, выхватил оба пистолета, вскочил на ноги, направил один пистолет на генерала, а второй на шофера и нажал на спусковые крючки. Раздался выстрел, и в тот же миг Юрий выкрикнул:

— Руки вверх! Я большевик!

Шофер откинулся назад. Машина вильнула, сползла с дороги и остановилась. Не теряя времени, разведчик вторично выстрелил. На этот раз в генерала и подполковника, сидевшего слева. Голова подполковника упала на плечо шофера, а генерал вдруг заговорил:

— Господин пальшевик! Прошу, не убивай…

Юрий не мог понять, что произошло. Ведь в генерала он стрелял дважды. Заколдован, что ли?

Рассуждать некогда. Он выскочил из машины и приказал генералу выйти. Не опуская рук, тот сполз на землю.

— Бегом, марш! — скомандовал Колесников. Генерал, тряся грузным телом, послушно побежал. Он все время твердил одно и то же: «Не убивай, не убивай!»

Отбежали добрый километр от машины, и генерал обессилел. Остановился, тяжело дыша, и взмолился:

— Господин пальшевик, разрешите опустить руки, польше не могу.

И только теперь Юрий заметил на поясе пленника кобуру с пистолетом. Обезоружил и разрешил опустить руки. Теперь пошли резвее. К Пруту добрались, когда забрезжил рассвет. Встретили те же ребята-пограничники, которые и провожали. Они удивились, что вместо парикмахера с Юрой шел немецкий генерал.

Сдав под охрану пленного, разведчик почувствовал, что не может держаться на ногах. Свалился в саду под яблоней и проспал почти до обеда. Не слыхал даже бомбежки немецких самолетов. Сквозь сон почувствовал, как кто-кто-топереворачивает его.

— Ты живой? — услыхал он голос.

Сел, открыл глаза и увидел сидевшего рядом начальника разведки. Сон как рукой сняло. Попытался было подняться, но тот задержал его, сказав:

— Сиди, сиди… Ну и дичь ты притащил! Очень ценный «язык». Поздравляю… А почему ты один? Что с товарищем? Погиб?

Юрий рассказал, при каких обстоятельствах погиб «товарищ».

Начальник долго сидел молча, потом сказал:

— Тем более ты молодец. Задание выполнил отлично. Рад, что не ошибся в тебе. Представим к награде. Подробности разведки доложишь в штабе.

Юра рассказал о том, что дважды стрелял в генерала и не попал. Товарищи посмеялись, а начальник разведки внимательно посмотрел на него и переспросил:

— Говоришь, дважды? Из какого пистолета? Покажи.

Разведчик передал ему браунинг. Тот посмотрел в ствол, потом вынул магазин и пересчитал патроны. Патроны были все на месте.

— Ты чистил пистолет после возвращения?

— Нет, не успел.

— Полюбуйся!

Юра посмотрел: в стволе блестел тонкий слой смазки. Оказалось, что из него не произведено ни одного выстрела. Впопыхах разведчик этого даже не заметил. Начальник взял у него пистолет, зарядил, прицелился в стену сарая и нажал на спусковой крючок. Последовал щелчок, а выстрела не было. Юре стало жарко. Значит, его вызволил маленький пистолетик — подарок начальника разведки. Только теперь он вспомнил, что пистолет ему готовил завскладом, а он сам даже не проверил его. Это урок на всю жизнь.

Это было первое боевое задание, которое выполнил Юрий Антонович Колесников. После этого пришлось участвовать в боях на фронте, а с марта 1942 года в тылу врага на Брянщине и в Белоруссии..

…На улице стало совсем светло, когда Юра закончил рассказывать. Я ни разу не перебил его и как бы вместе с ним за это время прожил его нелёгкую жизнь. Колесников замолчал, а я еще долго находился под впечатлением услышанного.

После затянувшейся паузы спросил:

— Откуда ты знаешь французский язык?

— Я знаю румынский. В лицее изучал. Он схож с итальянским и испанским. Сначала изучил итальянский. После этого начал разбираться и по-французски. Немецкий тоже преподавали в лицее. А главное то, что я много читал французских и немецких книг, особенно приключенческих…

— Но ты и по-русски говоришь без акцента?

— Этот язык я знаю с детства. Мать и отец говорили по-русски.

Я понимал — Юра скромничает. Чтобы изучить столько языков — нужен талант и огромный упорный труд. А что Колесников обладал и тем и другим, мне после не раз приходилось убеждаться.

После этого откровенного разговора Юра стал мне понятнее и ближе, а потом мы подружились. Так она и осталась — эта дружба — на всю жизнь.

Домбровица Дужа

Противник продолжал сосредоточивать части против нашей дивизии. За Саном в Ланьцуте — 115-й полицейский охранный полк. Из Люблина подошли 1-й и 26-й эсэсовские полицейские полки. Из Львова к Янувским лесам подброшены два полка дивизии «Галичина», мотобатальон 22-го полка, отдельные татарский и азербайджанский легионы. Две танковые роты из состава вновь сформированного 500-го танкового полка прибыли из Кракова. Для их поддержки выделено звено бомбардировщиков.

В дополнение ко всему наши разведчики, побывавшие в районе Перемышля и Мостиска, только что доложили: диверсии, проведенные кавалеристами, третьей ротой и саперами, дали хорошие результаты. Железная дорога Львов—Перемышль забита войсками и тыловыми учреждениями. Это тылы и резервы 4-й танковой и 17-й полевой немецких армий, отступающих под ударами Украинских фронтов. Наше соединение стало для фашистов просто занозой в горле.

Мы не сомневались, что гитлеровцы постараются предпринять самые решительные меры, чтобы разделаться с нами и обезвредить свой тыл. Создалась обстановка, подобная карпатской, с той лишь разницей, что здесь нет гор и мы можем свободно маневрировать.

Стремительность и маневр — главные козыри партизан. До тех пор, пока эти козыри в наших руках, — мы хозяева положения, мы, а не враг, несмотря на его подавляющее превосходство в силах и средствах, диктуем свою волю, определяем характер и методы действий, вынуждаем противника распылять свои силы и громим их по частям.

Задача партизанских командиров — разгадать замысел противника, выждать момент, когда он изготовится для решительного броска, а затем, не ввязываясь в затяжной позиционный бой, незаметно вывести соединение из-под удара.

Тщательно разработанные планы всем хороши, но они имеют один существенный недостаток. Стоит измениться обстановке, как эти планы летят вверх тормашками… К подобным методам действий мы прибегали часто и одним махом сводили на нет все усилия врага.

При осуществлении этого маневра главное — правильно оценить создавшуюся обстановку и не прозевать подходящего момента.

Неудачи приводят в ярость немецкое командование, заставляют его нервничать, спешить, а при спешке неизбежны ошибки…

Сейчас над партизанской дивизией нависала угроза окружения на сравнительно малой территории. Дальнейшая задержка в Майдане-Сенявском была нецелесообразной. Предстояло решить — куда податься. Над этим и размышляли Вершигора и Войцехович. Перебирали один вариант за другим, обсуждали, спорили, прикидывали все «за» и «против», отвергали их, принимались за новые.

Можно пойти на юг к железнодорожной магистрали, в самую гущу фашистских фронтовых тылов, но там действует генерал Наумов. Придем — все его карты перепутаем. На север? Там густая сеть железных дорог, есть где поработать. И местность, судя по карте, подходящая. Воспротивился Вершигора: «Не время!»

Командир дивизии был склонен продолжить рейд за реку Сан. На карте этот район выглядел зеленым треугольником, ограниченным реками. Он тоже имел свой плюсы и минусы. Хотя объекты для нанесения ударов заманчивы, зато весь район, пересеченный сеткой шоссейных дорог, зажат крупными реками Саном и Вислой, окружен железными дорогами, а это ограничивало возможности для маневра. Не следовало сбрасывать со счета Сандомир, Дембицу, Жешув и Ярослав с их гарнизонами. Здесь может получиться похуже, чем в «мокром мешке» между Днепром и Припятью.

Памятно было и предостережение комиссара Руднева: «Прежде чем войти в эту обитель, подумай, как из нее выйти». В данном случае следовало над этим задуматься серьезно.

Всё должны были учесть, взвесить командир и начальник штаба.

Вершигора был настойчив:

Волков бояться — в лес не ходить… Мы должны идти не туда, где легче, а туда, где можно больше пользы принести наступающим советским войскам. Трудно будет? Не спорю. Возможно, тяжелее, чем в Карпатах. Зато подумайте, какой эффект! Выведем из строя железные дороги Ярослав—Краков, Дембица—Сандомир, Пшеворск—Розвадув. Подберемся к Сталевой Воле и покончим с военным заводом… Установим тесные связи с местными партизанами. Когда станет невтерпеж — рванем за Вислу…

План был заманчивым и многообещающим. Беспокоил лишь вопрос — удастся ли туда прорваться. Противник опасался нашего проникновения за Сан и Вислу и, конечно, принял надлежащие меры предосторожности. Кроме того, река Сан представляла серьезное препятствие. Мостов мало, да и те сильно охранялись. Мы могли рассчитывать только на брод.

Вершигора и Войцехович понимали — придется тяжело. Но мы и не искали легкого пути, а к трудностям партизанам не привыкать…

Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Окончательное решение созрело с возвращением разведчиков, побывавших за Саном.

Послышался стук в дверь, и в хату вошел командир взвода разведроты Антон Петрович Землянко. Массивный, краснощекий, он неуклюже наклонился и переступил через порог. Выпрямился, обвел взглядом присутствующих и, обращаясь к Вершигоре, доложил:

— Вернулись!

— Кстати… Садись, Петрович, рассказывай, — обрадовался Вершигора. Он с особым уважением и доверием относился к этому неторопливому, рассудительному разведчику.

Прежде чем начать доклад, Землянко снял и отряхнул ушанку, бросил небрежно: «Мокропогодица», затем сел на табуретку, зажал между колен автомат, вынул из планшетки потрепанную карту и расстелил ее на столе.

— Можешь пользоваться картой начальника штаба, — разрешил Вершигора.

— Если позволите, доложу по своей, — сконфузившись, попросил Землянко. — Привык.

— Как хочешь, только не тяни…

Землянко кашлянул в кулак и начал без предисловий:

— Сан переплыли на лодках. Вот здесь, — указал на карте восточнее Лежайска. — Укреплений на левом берегу не обнаружили. В Лежайске, Соколуве, Руднике — сильные гарнизоны. В селах полиция. Местность пересеченная, бугристая, лесистая.

— Значит, река не замерзла? — В голосе Вершигоры почувствовалась тревога.

— Нет. Местные жители говорят: при оттепелях иногда разливается… Брод отыскали южнее Лежайска, но погода, пожалуй, может попортить. Мост у Кшешува сильно охраняется. К Сталевой Воле пробраться не удалось. Подступы прикрыты заставами. От поляков узнали: в урочище Лентовня большие немецкие склады русских боеприпасов…

— Где, где? Уточните, — заинтересовался Петр Петрович.

Разведчик указал на рощу вблизи села Лентовни и добавил:

— Охрана слабая. Вот только железная дорога рядом. Могут подкрепление подбросить.

Склады заинтересовали командира и начальника штаба. Наши запасы подходили к концу. Уже несколько дней ждем самолетов с Большой земли, но они почему-то не прилетают. Скоро придется палками воевать. За последнее время некоторые подразделения отечественное оружие заменили трофейным, запас которого мы возили в обозе на всякий случай, И вдруг склады! Решено. Мы идем за Сан.

— Задание выполнили хорошо. Передайте мою благодарность всему взводу. Можете отдыхать, — сказал Петр Петрович.

— Слушаюсь, — поднялся Землянко. Сложил карту, спрятал ее в планшетку и, не торопясь, вышел из хаты.

Через полчаса полки получили приказ на марш.

28 февраля 1944 года в 19.00 покинули Майдан-Сенявский и направились к реке Сан. Предполагалось совершить пятидесятикилометровый переход. Реку Сан преодолеть вброд на участке Пшиховец—Ильня; выйти к Лентовне, внезапным ударом разгромить немецкую охрану и захватить склады.

Однако погода внесла свои коррективы. С вечера повалил мокрый снег, а ночью пошел дождь. Дороги превратились в кашу, по оврагам побежали ручьи. Люди и лошади выбивались из сил. График марша нарушился. Вместо 29 февраля по графику в Домбровицу Дужу колонна вошла незадолго до рассвета 1 марта. Здесь нас ждал еще один неприятный сюрприз. Сан разлился.

Выбранный нами брод у Пшиховца оказался непроходимым. Других вблизи не было. Строить наплавной мост через бурную реку — дело трудное. Да и немцы не позволят. Вынуждены задержаться на дневку в Домбровице Дуже, Вульке Ламаной и Ожаннах Сенявского повята.

Первый полк и штаб дивизии остановились в Домбровице Дуже. Мы завели такой порядок, что ни командир, ни комиссар, ни начальник штаба и никто из офицеров штаба полка не отдыхали, пока не выставлено надежное охранение и не расположены раненые и подразделения.

Так было и на этот раз.

Наступило утро, когда я возвратился из батальона Тютерева. В доме ксендза, отведенном под штаб, меня ждали товарищи. Хозяин наш оказался человеком гостеприимным и разговорчивым. В отличие от ксендза Яна, который приходил к нам с майором Зомбом, он понимал, что свобода для польского народа может прийти лишь с победой Красной Армии. Поэтому одобрял дружбу польских и советских партизан…

Мы сытно поели и разместились на отдых.

— Давид Ильич, надо решать вопрос с обозом, — сказал Федчук, как только мы вошли в комнату, отведенную для отдыха. — Погода не санная. Дороги развезло.

— Брички ищите, — приказал Бакрадзе.

— Я здесь приметил десятка два, но этих мало…

— Пошлите старшину Боголюбова в соседнее село, — посоветовал командир полка.

Федчук ушел заниматься хозяйством, а мы легли спать… Не знаю, сколько я спал. Разбудил меня Боголюбов.

— Немцы! — проговорил он торопливо.

Сон как рукой сняло. Быстро надевая снаряжение, спросил:

— Где? Сколько?

— В соседнем селе. Мы поехали туда за телегами и столкнулись с противником. Их там полно. Заметили нас, открыли пальбу, но мы на лошадях умчались… Заставы я уже предупредил, — доложил старшина.

Через минуту штаб был на ногах. Бакрадзе на ходу крикнул:

— Юрий, пошлите связного в штаб дивизии с донесением…

— Давид Ильич, я пойду во второй батальон, — сказал я командиру полка, схватил автомат и выбежал из дома.

Батальон Тютерева успел изготовиться к бою. Комбат отдавал последние указания командирам рот.

— Вышлите разведку на фланги. Противника подпускайте поближе. Патронов напрасно не расходуйте. По местам!

—: Разведку вперед выслал? — спросил я Тютерева.

— Выслал. Противник начал выдвижение. Барсуков с разведчиками наблюдает с тех вон холмиков, — указал комбат на высотки впереди села.

Послышалась стрельба. Разведчики спустились в лощину и побежали к правому флангу нашей обороны. На холмах появилась густая цепь противника. Я посмотрел в бинокль.

— Что видишь, Вано? — спросил только что подошедший Давид.

— Не пойму. Какой-то сброд. Да и одеты как-то чудно. Посмотри, — сказал я и передал бинокль.

Бакрадзе долго всматривался в приближающиеся цепи, потом оторвал бинокль от глаз и сказал:

— Клянусь мамой, кацо, это не фрицы! Но кто, узнаем после боя. Оставайся здесь, а я пойду к Сердюку…

Враг шел осторожно, останавливаясь, как бы выжидая чего-то, и снова шел. Наступало сотни две. За первой цепью двигались подводы с минометами. А дальше — новая цепь пехоты. Передние приблизились метров на триста. Невооруженным глазом можно было рассмотреть одежду противника.

Партизаны следили за действиями наступающих, не выдавая своего присутствия. Тихо. Так бывает лишь перед боем. Только в селе слышно беспечное тявканье собачонки. Ей и невдомек, что через несколько минут разразится смертельный бой. Вот он уже вспыхнул справа и слева, где обороняются соседние полки и кавалерийский дивизион.

Пехота, наступавшая на нашу оборону, ускорила шаг. Видимо, противник согласовал одновременные удары с трех сторон.

Из расположения первого батальона взлетела красная ракета — сигнал открытия огня. Пулеметный и автоматный шквал заставил противника залечь. Вторая цепь продолжала движение, настигая первую. Подводы с минометами свернули с дороги и укрылись в лощине. Через несколько минут позади от нас, в селе, взорвалась мина, за ней вторая, третья… Взрывы приближались к боевым порядкам батальонов.

— Однако противник перед нами какой-то дураковатый. Видно, впервые сталкиваются с партизанами, — сказал Тютерев.

— Почему?

— Посмотри, как залегли, группами.

Бой на флангах накалялся. Из штаба дивизии прибежал посыльный и передал приказание комдива — держаться.

— На Ожанны наступают крупные силы. Тяжело приходится кавалеристам, — сказал связной Валя Косиченко.

В это же время прибежал связной от командира полка и вручил мне записку. В ней Бакрадзе писал: «Вано, перед нами противник нерешительный. Надо канчать этот лавочка. Бери часть батальона Тютерева, заходи справа. О готовности дай знать ракетой. Это и будет сигнал для общей атаки».

— Передай, выполняю, — сказал я связному.

Сложность выполнения задачи состояла в том, что надо было незаметно снять подразделения с обороны и так же незаметно выйти с ними во фланг и тыл противника. Посоветовавшись с Тютеревым, решили оставить на месте два стрелковых взвода, все танковые и часть ручных пулеметов. Под прикрытием их огня отвести роты в село, затем, прикрываясь строениями, пробраться к лощине, которая и выведет нас во фланг врагу.

Этот вариант удался. Обойдя вражеские цепи, мы подали сигнал для первого батальона и бросились в атаку. Бакрадзе с первым батальоном ударил в лоб. Противник был смят в несколько минут. Бросая оружие, вражеская пехота в беспорядке кинулась наутек. Партизанские пулеметы и автоматы косили убегающих карателей. К тому же с тыла по ним ударили немецкие пулеметы заграждения. Но страх перед партизанами был сильнее своих пулеметов. Вскоре пулеметы были смяты…

Разделаться с противником нам удалось сравнительно легко. Партизанам достались четыре батальонных миномета, пулеметы, винтовки и другое имущество. Захватили несколько пленных. К нашему удивлению, они принадлежали азербайджанскому легиону. Пленные рассказали, что легион гитлеровцы создали из числа военнопленных. От них же узнали, что большинство пленных пошло в легион, чтобы завладеть оружием и при удобном случае перейти на сторону партизан.

— Почему же сейчас не перешли? — спросил Тютерев.

— А как перейдешь, если вы открыли такую стрельбу, что воробей не пролетит, — ответил пленный. — Спереди партизаны, а с тыла немецкие пулеметы… Гитлеровцы ни азербайджанцам, ни татарам не доверяют. Посылая в бой, позади выставляют своих солдат с пулеметами. Командирами в легионе — немцы.

— Надо, чтобы наши разведчики установили с легионами связь и договорились о переходе на нашу сторону, — сказал Бакрадзе.

Но гитлеровцы сняли легионы, как неблагонадежные, и перебросили на другие участки. Больше нам с ними встретиться не пришлось.

Первый полк заканчивал сбор трофеев, а справа и слева продолжал греметь бой. Особенно тяжело пришлось кавалерийскому дивизиону. На его оборону наступали курсанты немецкой полковой школы танкового полка. Этих вымуштрованных и хорошо вооруженных гитлеровцев, подготовленных к отправке на фронт, немецкое командование вынуждено было бросить против партизан.

Первым немцев заметил горьковчанин Виктор Камаев, отделение которого находилось в боевом охранении в кустах впереди Ожанн. Он привел бойцов в готовность и вызвал командира взвода.

Командир взвода Михайленко не заставил себя ждать. Маленький, верткий, он прибежал, лег рядом с Виктором и выдохнул:

— Что тут у тебя?

Камаев указал на лес, по опушке которого двигалось человек триста гитлеровцев.

Николай Нестерович Михайленко, несмотря на свои двадцать четыре года, был опытным воином. За его плечами тяжелые бои под Киевом, на реке Десне у Остёра, вылазки в тыл врага в составе роты разведчиков-десантников… К Ковпаку он пришел с группой красноармейцев. Участник всех рейдов по тылам врага, проведенных соединением. Долгое время воевал в составе второй роты. Там сдружился с Виктором Камаевым. Смешно было видеть его, коротышку, рядом с великаном Виктором Павловичем Камаевым. Друзья не расстались и в кавдивизионе.

Окинув опытным командирским взглядом противника, Михайленко сразу же оценил серьезность положения. Даже присвистнул.

— Видно, фрицы всерьез решили заняться нами. Полки уже дерутся. Наступает наш черед…

Командир взвода подал сигнал тревоги для дивизиона. Через несколько минут лейтенанты Гапоненко и Ларионов вывели эскадроны на окраину села и расположили в оборону. Разгорелся жаркий бой, который длился почти весь день.

Кавалерийский дивизион оказался отрезанным от остальных подразделений дивизии. На помощь Ленкин не мог рассчитывать. Второй и третий полки тоже вели тяжелые бои с частями 14-й эсэсовской дивизии «Галичина» и другими регулярными частями.

Кавалеристы сражались стойко, однако несколько раз фашисты врывались в Ожанны. Тогда Ленкин и Тутученко поднимали эскадроны в контратаку и выбивали гитлеровцев из села. Враг подбрасывал подкрепление и бой разгорался с новой силой. На каждого партизана приходилось два-три гитлеровца. И в этих условиях кавалеристы сражались отважно, как и подобает ковпаковцам. Примеры мужества показывали командиры Ленкин, Гапоненко, Ларионов, Михайленко, Уткин… Бойцы Галя Кваша, Фещенко, Потеряев, Илья Попок… Во время рукопашной схватки на Илью Попка налетели три фашиста. Двоих он уничтожил, но и сам пал геройской смертью.

К концу дня Ленкин понял, что противник выдохся.

— Приготовить лошадей! — приказал он своему заместителю Сашке Годзенко.

Кавалеристы повеселели: раз командир приказал приготовить лошадей, значит, дела пошли на поправку… Гитлеровцы теперь наступали с меньшим упорством. И когда была отражена их очередная атака, Ленкин ракетой вызвал коноводов, посадил партизан на лошадей и вместе с Семеном Тутученко и Сашей Годзенко повел в стремительную контратаку. Немцы, не выдержав напора, побежали. Партизаны только этого, и ждали. Настигали карателей, рубили их клинками и уничтожали огнем из автоматов.

В разгар контратаки упал Виктор Ларионов. К нему кинулись Галя Кваша и Николай Михайленко. Поздно… Пуля угодила в сердце.

Контратака была успешной. Полковая школа почти полностью была уничтожена, так и не доехав до фронта.

К вечеру на всех направлениях атаки противника были отбиты. Фашисты понесли большие потери. Но и нам дорого досталась эта победа. Особенно большие потери понесли кавалеристы. Дивизион недосчитался двенадцати отважных партизан. Геройской смертью погибли замечательные командиры эскадронов — комсомольцы лейтенанты Николай Владимирович Гапоненко и Виктор Игнатьевич Ларионов, а также командир взвода Леонид Уткин.

До поздней ночи враг группировал силы и обстреливал Домбровицу Дужу, Ожанны и Вульку Ламану. Однако наступать до утра не решался.

Обстановка не позволила похоронить погибших. Мы забрали их с собой, чтобы захоронить на следующей дневке.

Не отыскав брода, решили воспользоваться мостом через Сан у Кшешува. По сведениям, добытым разведкой, мост сильно охранялся. По обеим сторонам — дзоты. К тому же в Кшешуве располагался гарнизон, правда, небольшой. Там находились полицейские. Только внезапность могла дать нам успех.

Вечером дивизия незаметно покинула место дневки. Перед выступлением меня вызвали в штаб дивизии.

— Будь готов на марше принять груз, — приказал Петр Петрович Вершигора. — Самолет летит из Киева. Следует ожидать в полночь. Смотри, не прозевай.

Сколько таких сообщений приходило с Большой земли, а самолетов все не было. То погода подведет, то другие непредвиденные обстоятельства. Не исключено, что и на этот раз прождем напрасно. Все же я с ротой Бокарева был начеку.

Двигались в середине колонны. На пяти санях везли солому для костров. Сигнальщики проинструктированы.

Полночь. Позади слышится канонада. Фашисты продолжают обстреливать оставленные нами села. Значит, не заметили нашего ухода. Впереди тоже началась стрельба. Это третий полк Петра Брайко вступил в бой с немецким гарнизоном города Кшешува.

Наконец послышался долгожданный гул самолета. Даю ракету. Санки с соломой разъезжаются в стороны и вперед. Гул нарастает. Вот он уже над нашими головами. Пускаю сигнальные ракеты, в то же время вспыхивают пить костров, обозначая конверт с печатью в середине. Самолет дает ответную ракету и начинает кружиться над кострами. Один за другим полетели парашюты с грузовыми мешками. Партизаны зорко следят за грузом. Местные жители, наблюдавшие из-за заборов и плетней, осмелели, повыскакивали из своих укрытий и начали разыскивать и подбирать мешки. Не успеет груз приземлиться, а его уже подхватывают, свертывают парашют и тащат на санки. Нагруженные санки мчатся вперед. Там их встречает Войцехович, вскрывает мешки и тут же раздает боеприпасы представителям подразделений.

— Третьему полку в первую очередь, — приказывает Вершигора.

Бросают два мешка с патронами в санки, и бойцы, нахлестывая лошадей, спешат вперед, в Кшешув, чтобы прямо в бою боеприпасы передать Пете Брайко.

Самолет сделал прощальный круг, поморгал бортовыми огнями и улетел на восток.

Подобрав последние мешки, веселые и радостные, мы настигли колонну главных сил, остановившуюся перед Кшешувом. Здесь нас ждали невеселые вести.

Третий полк у Кшешува появился внезапно. Быстро расправился с гарнизоном города и с хода бросился на мост. Удалось уничтожить охрану на восточном берегу. Небольшая группа партизан сумела проскочить по мосту и зацепиться за противоположный берег. Но дальше этого не пошло.

Как ни старался Брайко, развить успех не удалось. Гитлеровцы, разбуженные боем в городе, заняли дзоты и организовали упорное сопротивление. Подразделения полка предпринимали отчаянные попытки, несли потери, а переправиться на западный берег не могли. Мост был под перекрестным пулеметным и автоматным огнем.

На рассвете немцы подбросили из Рудника танки и заняли село Буда. Танки вышли к переправе. Группка храбрецов-партизан, переправившихся на противоположный берег, не устояла. Под прикрытием артиллерийского и пулеметного огня они начали отходить. Но не всем суждено было возвратиться. Некоторые навсегда остались на мосту.

Дальнейший бой за мост потребовал бы от партизан больших жертв. Вершигора не мог пойти на такой шаг и приказал отвести подразделения.

Бой в Кособудах

После неудавшейся попытки переправиться через реку Сан дивизия уходила на восток. Мартовское утро выдалось хмурое, ветреное. Над колонной нависали свинцовые тучи. Под стать погоде было и настроение партизан. Измотанные вчерашним боем, ночным переходом и удрученные неудачным боем за мост, они молча шли по раскисшей вязкой дороге. В довершение ко всему при выходе из Кшешува наша пушка подорвалась на мине. Погибли наводчик Виктор Морозов и заряжающий Николай Амелин. Взрывом разворотило передок орудия. Пришлось наспех приспособить к нему передок от брички.

В десятом часу утра остановились в селениях Липны-Дольне и Липны-Гурне. Здесь мы хоронили товарищей, погибших в Домбровице Дуже, Ожаннах и Кшешуве.

Похоронил и я своего друга, командира комсомольского эскадрона Колю Гапоненко. Обидно было, что и погиб он из-за своего доброго сердца.

Мне рассказали, что во время последней контратаки Гапоненко мчался впереди эскадрона. Уничтожил пулеметный расчет врага. Перед ним оказался гитлеровец с поднятыми руками. Коля пожалел его, не зарубил. Но только проскакал мимо, фашист из пистолета выстрелил ему в спину. Предательская пуля оборвала жизнь замечательного человека…

Произнесены прощальные речи Ленкина и Андросова. Отгремел салют. На кладбище у околицы польской деревни выросло несколько свежих холмиков, под которыми покоятся храбрые советские воины.

Я никак не мог примириться, что больше не увижу веселого, молодого Колю Гапоненко. Нас связывала давняя и крепкая дружба. Вместе служили в разведывательном отряде при штабе Брянского фронта. Одновременно вылетели в тыл врага. Коля со своей группой действовал под Курском. После выполнения задания встретились в Брянском лесу и присоединились к партизанам. До февраля 1944 года воевали в разведке. Теперь Коли больше нет.

Вдруг вспомнилось, что Гапоненко — одиннадцатый из числа десантников, с которыми я простился. Правда, нескольких раненых отправили на Большую землю. Первый рейд из Брянского леса на правобережье Днепра вырвал из наших рядов Илью Краснокутского, Николая Щербакова, Костю Рыбинского, Костю Шамураева, Володю Савкина. Всех их отправили в госпиталь. Из Карпат не вернулись Саша Решетников и Костя Огрелюк. Улетели на Большую землю Аня Маленькая и разведчики Володя Лапин и Володя Зеболов. Из двадцати одного в соединении осталось лишь десять, включая меня и Вершигору. А что нас ждет впереди? Кому из нас удастся дожить до желанного дня победы, увидеть счастливые улыбки на лицах советских людей?

Переживал смерть друга и Петр Моисеевич Шепшинский. Его вид меня поразил. Он стоял бледный, сгорбившийся, подавленный горем.

— Что с тобой? На тебе нет лица! — воскликнул я.

— Он меня спрашивает, — заговорил взволнованно Шепшинский. — Ты мне скажи: знаешь, кем для меня был Витя? Мой командир Витя Ларионов? Не знаешь? Он был мне братом! Понимаешь? А ты меня спрашиваешь, что со мной!

Мне стало совестно: за своим горем забыл о других.

Шепшинский был старшиной второго эскадрона. Виктор был доволен своим неутомимым и неугомонным старшиной. Несмотря на то что Петр Моисеевич лет на двенадцать старше Виктора, они сдружились. Петр по-настоящему полюбил Ларионова.

Да это и не удивительно.

Жизнь не баловала Щепшинского. Детство и юность его прошли в панской Польше, в Белостокском воеводстве. С одиннадцати лет пошел в люди зарабатывать на хлеб. Батрачил. Затем два года прослужил в Войске Польском. После демобилизации женился и обосновался в селе Глинном на Ровенщине.

В 1939 году, после воссоединения Западной Украины и Западной Белоруссии с советскими республиками, Шепшинский был назначен заместителем председателя сельпо в селе Глинном Ракитнянского района. На этой работе и застала его Великая Отечественная война.

Шепшинского зачислили в техническую роту 9-го железнодорожного батальона. Работы хватало. Не успеют восстановить железнодорожный путь в одном месте, а фашисты уже. разбомбят в нескольких новых местах. Советские войска отходили на восток. С ними откатывался и железнодорожный батальон. Однако дальше Полтавы уйти не удалось. Попали в окружение. Шепшинский попытался с товарищами пробиться через линию фронта. Их постигла неудача. Тогда оставшиеся в живых повернули на запад, в леса. Добрались на Ровенщину. Здесь Петра ждала страшная весть. Немцы уничтожили всю его семью. Тогда он и двенадцать его товарищей ушли в леса. К ним присоединились еще несколько человек.

В декабре 1942 года я с группой разведчиков взорвал железнодорожный мост у Дубровицы и возвращался в часть. На пути мы встретили Шепшинского и его товарищей. Они попросились к нам. Так Петр Моисеевич оказался среди ковпаковцев.

Новичков зачислили в пятую роту. Шепшинский воевал рядовым, командиром отделения, а затем его назначили старшиной роты. Нелегкая это должность в партизанских условиях. Надо людей накормить, одеть, обеспечить боеприпасами, раздобыть для раненых медикаменты, создать необходимые запасы. Все это на совести старшины. Надо сказать, Петр Моисеевич оказался хорошим хозяйственником и смелым воином. Партизаны полюбили старшину и, несмотря на разницу в возрасте, называли его по-свойски Петей.

Леонид Прутковский рассказывал, как однажды командир роты, бывший бухгалтер Степан Ефремов, отчитывал за это старшину.

— Ты кто есть? — подражая Чапаеву, спрашивал Ефремов и тут же отвечал: — Ты есть старшина пятой героической роты. А что это значит? Это значит, что ты есть мой боевой помощник по тылу! Как же ты позволяешь подчиненным называть себя Петей? Ты для них не кто иной, как старшина Петр Моисеевич! Понятно?

— Товарищ командир, бойцы меня слушаются. Называют, как им нравится. За шо ж я на них буду обижаться? — отвечал старшина.

— Я знаю, что говорю! Не хочу, чтобы моего боевого помощника называли, как мальчишку, Петей. Су-бор-ди-на-ция! Понимать надо! — внушал ротный.

Правда, от этого разговора ничего не изменилось. Шепшинского продолжали называть Петей. Да, видно, ему и самому нравилось такое обращение.

Когда же у Ефремова роту принял Ларионов, Шепшинский привязался к молодому, энергичному командиру и заботился о нем. Не удивительно, что теперь так тяжело переживал гибель Виктора Игнатьевича.

Низенький, круглолицый, с чуть отвисающей нижней губой, обычно веселый балагур, Петр Моисеевич стоял сейчас как пришибленный. Как его подбодрить? Нет таких слов, которые бы смягчили утрату.

— В каждом бою мы теряем людей. Ларионов не первый и, к сожалению, не последний. Войне еще не видно конца, — попытался я успокоить старшину, но это только подлило масла в огонь.

— Шо ж ты хочешь, чтобы я забыл Витьку? Кто я, по-твоему? — ощетинился Шепшинский. — Я им Витьку-комэска не прощу!

— Никто не заставляет тебя забывать товарища, — начал я злиться. — Мы должны помнить тех, кто отдал жизнь за Родину. Ты думаешь, мне или другим легче? Но и руки опускать не следует…

— А я шо, руки опустил? — перебил меня Шепшинский. — Да? Я рук не опустил. Рано еще опускать. Я проклинаю войну. Будь прокляты фашисты! Уничтожать их надо. Безжалостно. Коля Гапоненко пожалел… Патроны кончатся — зубами буду грызть. Они мне за все ответят.

Большой ценой достается нам победа в каждом бою. В обозе накопилось около двухсот раненых.

…Противник подтягивал все новые части. За нами увязались некоторые подразделения немцев, выделенные для преследования отрядов генерала Наумова. Не проходило дня без боя.

На следующую дневку мы расположились в лесных деревушках Хмелек и Лукова Билгорайского повята. Только успели выставить заставы, как на оборону второго полка немцы повели наступление из Билгорая. Бой не прекращался весь день. Гитлеровцы на этот раз действовали очень напористо. Пользуясь численным превосходством, они трижды приближались вплотную к деревне. Казалось, еще одно усилие, и им удастся сломить сопротивление партизан.

Но в самые критические моменты, когда враг уже готов был торжествовать победу, командир второго полка Кульбака вводил в бой свой резерв, поднимал подразделения в контратаку и всякий раз отбрасывал противника. Особенно успешно действовали роты батальона Шолина.

Встретив упорное сопротивление партизан, гитлеровцы несколько поостыли. В их действиях почувствовалась нервозность, атаки стали менее напористыми и легко отражались партизанами. К вечеру гитлеровцы и вовсе прекратили наступление.

По сведениям жителей Хмелека, мобилизованных для вывозки трупов, на поле боя подобрали около пятисот гитлеровцев.

В руки партизан попал дневник немецкого фельдфебеля Вальтера Краузе, участвовавшего в бою за Хмелек. Вот некоторые из записей.

«27 февраля 1944 года. Вчера наступали на Кособуды. Получили по носу. Офицер говорит: в селе укрепилась банда… Рассчитывали на легкую победу. Встретили упорное сопротивление хорошо вооруженной части. Бандиты носят погоны. Франк говорит, что это — русский десант. И результат: потеряли бронетранспортер, убито 23, ранено 13. Говорят, француз и бельгийцы из экипажа бронетранспортера сдались в плен. Ночью с самолетов русские выбросили десант. Мы готовились утром повторить наступление. Но в Кособудах никого не оказалось. Исчезли, как духи… День прошел спокойно. Я жив. С нами бог.

2 марта. Несколько дней не дотрагивался до дневника. Все время в движении. Потеряли следы красного десанта. (Командиры утверждают, что это банда, но мы не дураки, понимаем, что имеем дело с десантом.) У них одна дорога, а у нас десять… На рассвете 1 марта нас подняли по тревоге, посадили в машины и повезли. Куда — не говорят. Через несколько часов остановились. Оказывается, разведка нащупала русских. Они заняли Домбровицу Дужу и Ожанны. Приказано уничтожить. Одно дело приказ, другое — его выполнение. Если бы все приказы выполнялись — давно бы ни одного русского не осталось в живых. А мы никак не справимся с одним десантом… Задумано было грандиозное наступление. Кроме дивизии «Галичина» и нашего батальона, в бою участвовали: школа танкового полка, татарский и азербайджанский легионы (тоже нашли вояк! Так и смотрят, как бы к партизанам перебежать), 26-й эсэсовский полк и подразделения других частей. Поддерживали танки. Мы, наученные опытом, не лезли на рожон. Потери незначительные. (Жаль Франка, погиб, бедняга.) Зато курсанты школы наступали рьяно и почти полностью погибли. Казаки изрубили их шашками.

Поляки поддерживают русских. Нас боятся и ненавидят. Распускают слухи, якобы вчера ночью русские выбросили крупный десант: пехоту, артиллерию, танки и кавалерию. Не верю! Людей, груз, орудия — верю. Возможно, и танки. А кавалерию — это уж слишком…»

На этом записи обрываются. В дневнике довольно точно отражены события последних дней. Дневник примечателен и тем, что в нем нет того высокомерия, той уверенности, которыми были заполнены дневники немецких офицеров год — два тому назад. Тогда записывались успехи и надежды на скорую победу. Теперь же о победе — ни слова… От дневника веет унынием и тоской.

Слухам о высадке крупного советского десанта, распространяемым поляками, поддавалось даже гитлеровское командование. В оперативной сводке специального отдела при штабе германских вооруженных сил, ведающего изучением партизанского движения на Востоке, от 1 марта 1944 года, в частности, говорилось:

«Сильные, хорошо вооруженные крупные соединения советских партизан, подкрепленные, по-видимому, армейскими подразделениями, имеющими на вооружении артиллерию, танки и самолеты, проникли на территорию польского генерал-губернаторства. Проводя многочисленные акты саботажа, особенно на основных путях подвоза, отряды сумели пробиться до Сана, близ Перемышля и Летайска, где и закрепились в лесистой местности вокруг Билгорая. Отсюда они угрожают железным дорогам Перемышль—Люблин, Люблин—Львов, а также ряду важных военных и промышленных предприятий»[18].

А немецкий военный обозреватель генерал Дитмар добавлял: «В тылу германской армии образовался численно сильный враг. Деятельность вражеских отрядов создала серьезные препятствия германскому командованию в снабжении фронта и передовых линий, став в конце концов бичом этих районов».

Гитлеровцы понимали, какую угрозу их тылам представляет наше соединение. Поэтому не оставляли нас в покое. Бои становились все труднее. К тому же погода была неустойчивая: то снег, то дождь. Дороги совсем испортились. Обоз с ранеными продолжал расти. Все это сковывало нашу подвижность.

Дивизия, избрав районом своих действий Люблинское и Жешувское воеводства, с густой сетью железных дорог, продолжала маневрировать на территории Билгорайского, Томашувско-го, Сенявского и Цешанувского повятов. Десятки групп подрывников ежедневно уходили на задания. Взвод разведчиков Барсукова пустил под откос эшелон с грузом, устроил засаду и уничтожил автомашину и находившихся в ней офицеров.

Второй полк под командованием Кульбаки совершил нападение на гарнизон противника в Краснобруде. Гарнизон был разгромлен. Убито 40 и пленено 47 гитлеровцев. Остальные разбежались и были выловлены партизанами Блыскавицы…

— И малые удары заставляют немецкую военную машину работать с перебоями, — говорил Петр Петрович. — Кроме больших потерь, малые, но частые удары держат врага в постоянном страхе, заставляют его нервничать, опасаться каждого куста. Одним словом, подрывают его боевой дух.

Действительно, так и было. Стоило партизанским минерам активизировать действия на железных и шоссейных дорогах, как враг ослаблял удары по главным силам дивизии. Но затем, опомнившись, он с еще большим остервенением бросал свой войска против партизан.

До сих пор мы избегали боев одновременно со всей карательной группировкой немцев, сосредоточенной против нас, громили ее по частям. Последнее время чувствовалось — назревает серьезный бой.

— Фашисты слишком обнаглели. Видно, решающего боя не миновать, — сказал Вершигора.

И бой грянул.

Еще до рассвета 6 марта обоз рассредоточили и замаскировали по дворам уже знакомых нам селений Кособуд, Верховцев, Зажечья… Ночью выпал снег, пришлось маскировать следы на дороге. Однако, как только взошло солнце, самолет-разведчик нащупал наше расположение.

После завтрака мы с Бакрадзе собрались в штаб дивизии.

— Погода летная, — щуря глаза от ослепительного солнца, сказал Давид, когда мы вышли на крыльцо.

— Нашел чему радоваться, — ответил я. — Видишь, «костыль» носится над деревней. Хоть бы на один день самолеты оставили нас в покое.

Выехали со двора, повернули направо. Ездовой Валерий пустил лошадей рысью. Отъехали порядочно, и тут я спохватился, что автомат оставил в штабе полка.

— Эх, кацо, мой всегда при мне! — засмеялся Давид, поглаживая ладонью приклад автомата. — Бой сегодня обязательно будет. Видишь, у меня глаз танцует?

Я посмотрел: глаз действительно дергался. А это уже верный признак: бой будет непременно. Проверено многократным опытом. Такой уж глаз у Давида. Эта примета многих удивляла. Некоторые были склонны считать Бакрадзе предсказателем. Ответ же был прост. Во-первых, бои приходилось вести ежедневно. Во-вторых, Бакрадзе знал обстановку глубже, чем остальные командиры в полку. Он отвечал за судьбу сотен людей. Это требовало большого напряжения и сказывалось на его нервном состоянии. Каждый по-своему реагировал в ожидании боя. Мне, например, перед боем очень хотелось курить, У Бакрадзе глаз «танцевал».

Я хотел было вернуться за автоматом, но подумал: «Обойдусь пистолетом». К тому же штаб в этом селе — долго не задержимся. А возможно, вообще обойдется без боя.

Однако получилось не так, как мне хотелось.

Подъезжая к штабу дивизии, мы услыхали стрельбу на заставе второго батальона.

— Ну, Давид, началось — сказал я. — Твой глаз и на этот раз не ошибся.

— Гони прямо, — приказал Бакрадзе ездовому.

Валерий хлестнул вожжами по бокам лошадей, и они сорвались в галоп. Проезжая по селу, я заметил, как напуганные стрельбой жители убегали с улиц во дворы и со страхом выглядывали из-за заборов и плетней.

Промелькнул дом штаба дивизии. Впереди окраина села. Дальше ехать нельзя. Остановились и соскочили с саней.

— Привези автомат, — сказал я ездовому. Он развернул лошадей и погнал их обратно, а мы пошли вперед.

У крайних домов встретили связного от Тютерева.

— Танки! — выпалил он, как только увидел нас.

— Много?

— Пока три и человек пятьсот пехоты.

— Где комбат?

— Там, — связной указал на домик и несколько сараев, стоявших на отшибе.

Открытый участок преодолели короткими перебежками. Пробрались к домику и увидели танки и пехоту противника. Они под прикрытием артиллерийского и минометного огня надвигались на жидкую оборону второго батальона. Пулеметчики и автоматчики немцев держали под обстрелом заставу Тютерева.

Партизанские роты экономили патроны. Огонь вели лишь бронебойки и станковые пулеметы.

Противник не встречал особого сопротивления и смело продолжал наступать. Основные усилия гитлеровцы направили вдоль дороги, где оборонялась третья рота Гриши Дорофеева.

Подпустив немцев метров на сто пятьдесят, партизаны открыли огонь из всех видов оружия. В это время раздались взрывы. Два немецких танка подорвались на минах. Настроение партизан поднялось. Усилили огонь и заставили немецкую пехоту залечь, а затем отбросили к лесу.

Тютерев торжествовал. Удивительный человек Александр Филиппович. Много раз я видел комбата в бою и всякий раз удивлялся его поведению. Он секунды не оставался на месте: ложился, но тут же вскакивал, пригнувшись, пробегал вдоль цепи, часто приседал, хлопал себя по бедрам, бурно выражал восторг, каждой удаче радовался, стоя стрелял по убегавшим немцам и весело выкрикивал:

— Захватили Кособуды! На-кось, выкуси! Двух «коробочек» не досчитались. Спины показали… Федор Васильевич, подсыпь им жару, — приказал Тютерев пулеметчику Звягину, хотя тот и без этого бил длинными очередями.

Саша знал по имени и отчеству всех бойцов и командиров батальона и при удобном случае старался подчеркнуть это.

Такой уж был сибиряк Тютерев.

— Рано торжествуешь, Саша, — постарался я охладить командира батальона. — Не бравируй — пулеметной очередью срежут.

— Ничего, главное — отбить первую атаку, а там пойдет как по маслу. Лиха беда — начало, — ответил Тютерев, но все же лег рядом со мной и, протягивая кисет, предложил — Закури сибирской…

Не успели докурить самокрутки, противник обрушил ураганный артиллерийский и минометный огонь по всей нашей обороне. И на этот раз больше доставалось роте Дорофеева. Пехота противника вновь поднялась в атаку. Теперь силы немцев увеличились примерно на батальон. Расширился фронт атаки.

Бой накалялся. Видимо, фашисты решили любой ценой прорваться в село. А цена действительно велика. Об этом свидетельствовали трупы гитлеровцев: с каждой минутой их все больше оставалось на заснеженном поле.

— Дорофеев рукопашную ведет! — крикнул наблюдатель.

Около пятидесяти гитлеровцев ворвались в оборону роты.

За ними шло еще около двух рот. Шутки плохи!

— Отсечь остальных, — приказал Бакрадзе.

Рота Бородового ударила во фланг. Фашисты залегли. Это решило участь прорвавшихся гитлеровцев. Третья рота перебила их в рукопашном бою. Атаку и на этот раз отразили.

— Я пойду к Дорофееву. Надо его усилить бронебойками, — сказал Бакрадзе. — Кроме того, установлю связь с Сердюком.

Давид где ползком, а где короткими перебежками пересек открытый участок поля и скрылся за домами. Там его ждали неприятные вести. Рота понесла большие потери. Командир роты Григорий Иванович Дорофеев тяжело ранен. Его чуть ли не из-под танка вытащил Вася Полевой.

В рукопашной схватке партизанами роты было уничтожено тридцать с лишним фашистов. Одного захватили в плен.

Прежде чем начать новую атаку, противник подверг нашу оборону длительному артиллерийскому обстрелу и бомбардировке с воздуха. В селе занялись пожары. Загорелись постройки, возле которых мы находились. До трех рот карателей обошли нас справа, намереваясь отрезать роту Бородового от села.

Должен признаться, я всем нутром ненавидел оборону. Наступление — вот это да! Но уметь наступать — это еще не значит уметь воевать. Научись обороняться. И в каждом бою я учился…

— Саша, отводи роту на основную позицию, — приказал я Тютереву.

— Пробирайся сначала ты. Потом я оставлю взвод для прикрытия, а остальных буду отводить. Там их встретишь и расположишь в оборону, — сказал Тютерев.

Отойти оказалось не так просто. Немцы были почти рядом и вели отсекающий огонь. Сто метров, отделявших нас от села, пришлось ползти по тропке, проторенной в снегу. И так досадно, а тут еще Тютерев шлет мне вдогонку насмешки:

— Что, начштаба, прищучило? Брюхом пашешь.

— Посмотрим, как ты оттуда будешь выбираться, — огрызался я.

Возле крайней хаты меня встретил Бакрадзе. И этот не упустил случая поддеть:

— Вано, как воюется без автомата? Думаю, такой глупости больше не допустишь… Получай свое оружие. Благодари Валерия.

Для меня это был второй урок. В первые дни войны я без малой саперной лопатки попал под танковую атаку. Танки надвигаются, а я лежу на поле, как на столе. Бойцы кругом копошатся, окапываются, а мне хоть сквозь землю провались! Тогда сошло. Танк не дошел до меня метров тридцать и был подбит… Это было давно, стал забывать. Но после этого второго случая я и шагу не делал без автомата…

— Положение, сам видишь, тяжелое, — продолжал Бакрадзе. — Просил подкрепление, комдив ответил: «Не жди». Куль-баке и Брайко приходится еще туже. Самолеты над ними висят непрерывно, бомбят. Вепшец и Зажечье горят…

— Палят и палят. Откуда только снаряды берут? — возмущался Петька Бычков.

— Откуда? Не понимаешь? На них вся Европа работает, — отозвался Даниленко.

— А наши артиллеристы все время экономят…

— Как бы эта экономия нам боком не вышла…

Обстановка складывалась не в нашу пользу. На один первый полк наступало свыше восьмисот гитлеровцев, поддерживаемых артиллерией, танками и авиацией, а на второй и третий и того больше. Противник решил запереть нас в трех селах, подтянуть свежие силы и уничтожить все соединение. Дивизию могла спасти только ночь. Надо было драться до темноты.

— Иди в штаб дивизии, доложишь обстановку и пришлешь одну роту Сердюка. У него, кажется, легче, — сказал Бакрадзе. — Заодно прихвати пленного, пусть там разберутся, что это за птица. Держит себя вызывающе, понимаешь, на вопросы Юрия не хочет отвечать.

— Я должен встретить роту Тютерева.

— Ничего, я встречу… Иди.

Прихватив пленного, я направился в штаб дивизии. На улице не видно ни одного поляка. Видимо, все попрятались в погребах. В центре села группа ездовых толпилась вокруг раненого бойца. Тот с жаром объяснял им что-то. Подошел ближе и слышу: «Немец ворвался в село. Скоро нам крышка!» Услыхав эту новость, я просто оторопел. «Как так ворвались?!» — чуть не вскрикнул я, готовый поверить раненому, но вовремя сдержался. Ведь я-то знаю — немцев отбили… Поистине, для паники достаточно одного паникера.

— Кто вам сказал, что немцы в селе? — спросил я раненого, с трудом сдерживая ярость, кипевшую во мне.

— Сам видел… Нашего командира Гришку-артиста убили, — оторопело ответил раненый.

— Не этот ли немец ворвался в село? — указал я на пленного немецкого офицера. — Я сейчас оттуда. Противник отброшен. И командира своего вы рано хороните, он ранен, живой… Панику распускаете? Марш в санчасть! А вы что уши развесили? Раненому поверили. По местам, живо! — приказал я.

Ездовые со всех ног кинулись во дворы, а раненый растерянно и виновато посмотрел на меня, потом на пленного, хотел что-то сказать, но раздумал, махнул рукой и заковылял в санчасть.

Штаб дивизии и тылы были на колесах. Подводы стояли запряженные, готовые в любую минуту выехать. А в санитарной части кипела работа. Туда доставляли раненых. Санитарки и медсестры еле успевали перевязывать. Тяжелораненых сразу же заносили в дом, где хирург Скрипниченко и доктор Зима делали операции.

В штабе дивизии я доложил обстановку и попросил подкрепления.

— Помочь нечем, — сказал Вершигора.

— Тогда я сниму одну роту первого батальона и переброшу к Тютереву, — сказал я.

— Поздно. Я ее уже перебросил на западную окраину…

— Как же быть?

Вершигора долго не отвечал, потом повернулся к Ленкину, дивизион которого находился в резерве, и сказал:

— Пошли Годзенко с одним эскадроном в помощь Бакрадзе. Действовать по варианту номер один..

Ленкин молча вышел. Вслед за ним к выходу направился и я.

— Задержись на минутку, — остановил меня комдив.

— Мне надо еще в первый батальон, — ответил я.

— Там все в порядке. Сердюк занимает выгодную позицию. Да туда немцы не особенно лезут… Я тебе уже говорил: роту Бокарева перебросил на западную окраину села, чтобы прикрыть правый фланг Тютерева, а заодно и тылы. Там у нас никого не было. А фрицы обходят второй батальон и угрожают штабу дивизии, — сказал Вершигора. — Задержись, послушаем пленного. Тебе может пригодиться.

Меня радовало, что все же подкрепление послали. Да и Тютерев может не опасаться за свой фланг…

Гитлеровский офицер вел себя на допросе самоуверенно и, я бы сказал, нахально.

— Какой части? — спросил переводчик Вальтер Брун.

— Голландской дивизии СС «Викинг», — с гордостью ответил пленный.

— Дивизия полностью здесь?

— Нет, лишь один полк. Остальные в другом месте.

— Какие части, кроме вашей, принимают участие в бою?

Пленный самодовольно начал перечислять номера уже знакомых нам 1, 22, 26 и 115-го полицейских полков, танковой роты.

— Эти части в полном составе участвуют сегодня в бою? — спросил Вершигора.

— Почти. Незначительная часть сил оставлена на охране железных дорог и других объектов, — ответил пленный, улыбнулся и добавил: — Но и тех, которые действуют, достаточно, чтобы покончить с вами раз и навсегда. Мы имеем точные данные, что у вас не более трех тысяч человек, из них около трехсот раненых… Предлагаю свое посредничество. Могу от имени командования гарантировать жизнь всем партизанам. Вы сражались отважно — это делает вам честь. Дальнейшее ваше сопротивление бесполезно. Напрасная трата человеческих жизней. Сейчас вы окружены тройным кольцом. У вас иного выхода нет, кроме как сложить оружие или погибнуть в бою.

— Вы так думаете? — спросил Вершигора, пристально рассматривая выхоленного гитлеровского офицера с самоуверенным и нахальным взглядом голубых глаз.

— Уверен!

— Но у нас есть еще один выход: разгромить врага, прорвать кольцо блокады…

— Не уверен, что вам это удастся. Вернее, уверен, что не удастся.

— С нами уже не раз пытались покончить, но не сумели. Вам надо было поговорить с офицерами двадцать шестого полоса. Это наши старые знакомые по Карпатам… Мы в свою очередь гарантируем вам жизнь, если вы укажете уязвимые места в группировке немецких войск, — сказал Вершигора и улыбнулся.

— Ничего смешного в вашем положении не вижу, — серьезно сказал пленный. — Слабых мест нет. Прорваться невозможно. Да если бы были такие места, я бы все равно никогда не указал их.

— В таком случае найдем выход без вашей помощи, только тогда вы не можете рассчитывать на сохранение жизни.

— Поживем увидим, — неопределенно проговорил пленный гитлеровец.

— Чего вы с ним разговариваете?! Видать, заядлый фашист. Расстрелять его, — вмешался я в разговор.

— Не горячись, Иван Иванович, — сказал Вершигора, а потом обратился к пленному: — Вот майор предлагает расстрелять, но я этого не сделаю. Дам вам возможность лично убедиться в том, что мы найдем выход… Уведите его, — приказал комдив часовому.

— Видали, каков гусь? — сказал Петр Петрович, когда увели пленного офицера. Вершигора зашагал по комнате, по привычке засунул руки в карманы брюк. — Действительно, в нашем положении мало веселого… Офицер неглупый, мало таких нам попадается за последнее время, самоуверенных. Что ж, посмотрим. Передайте Бакрадзе, держаться до вечера!

Я возвратился в полк. Первым меня встретил взволнованный Тютерев.

— Два лучших пулеметных расчета, гады, уложили, — зло сказал он. — Один раздавили гусеницами танка. А Белов расстрелял все патроны, израсходовал гранаты и из пистолета пустил пулю себе в лоб. Смерть предпочел плену. Погибли Патрикей и командир отделения Митя Ежиков.

Эта весть потрясла меня. Пулеметчика Белова я знал давно как отважного воина. Воевал храбро и погиб как герой.

Партизаны дрались мужественно, однако положение второго батальона продолжало оставаться критическим. Атаки немцев следовали одна за другой. Вот-вот могла рухнуть вся оборона, и тогда для противника открывался путь к штабу дивизии и тылам, почти не имевшим прикрытия.

— Колесников, скачи к командиру дивизии и попроси помочь артиллерией, Что-то она молчит, — сказал Бакрадзе.

Юрий скрылся за домами.

К командиру дивизии Колесников влетел разгоряченный и сразу запальчиво выкрикнул:

— Артиллерию! Немедленно артиллерию на участок Бакрадзе!

— Бакрадзе артиллерию просит? — спокойно, даже удивленно, спросил Вершигора. — Не может быть! К вам эскадрон ушел.

— Вот именно, Бакрадзе! Если он просит, значит, иного выхода нет, — настаивал Колесников. — А эскадрона мы не видели.

— Не видели, так услышите. Артиллерии вам дать не могу, — серьезно ответил Вершигора.

— Как хотите, но я без орудий отсюда не уйду. Положение тяжелое… Там ждут, — Колесников снял кубанку, сел на стул, давая понять, что не уйдет.

— Тяжелое, говоришь? М-да. Ну что ж, если так настаиваешь, — проговорил командир дивизии, почесал пятерней бороду, задумался, посмотрел на Войцеховича, затем на командира артиллерийской батареи Тюпова, улыбнулся и приказал: — Пошлите одно орудие.

Командир артбатареи удивленно уставился в глаза Верши-горе, намереваясь что-то ответить, но Петр Петрович не дал ему и рта открыть, отрывисто бросил:

— Выполняйте!

Тюпов растерянно козырнул и побежал к орудиям. Через несколько минут четверка кряжистых лошадей вскачь промчалась по улице, увлекая за собой семидесятишестимиллиметровое орудие. Впереди на быстроногом жеребце летел сияющий Юра Колесников.

— Берегитесь, фашисты! — выкрикнул он. — Сейчас получите.

По цепи понеслись радостные возгласы партизан: «Артиллерия! Артиллерия!»

Упряжка выскочила на пригорок, развернулась на месте. Артиллеристы проворно сняли орудие с передка. Лошадей укрыли за ближайшими сараями. Повеселевшие партизаны следили за четкими действиями орудийного расчета.

— Приготовиться к контратаке! — приказал Бакрадзе.

Приказ повторил Тютерев, а затем командиры рот, взводов, отделений. В воздух взвилась красная ракета — сигнал контратаки. Прогремел орудийный выстрел. Пехота поднялась и дружно бросилась на врага. Пулеметный и автоматный шквал дополняли гранатные взрывы и хлопки выстрелов из бронебоек. В тылу врага послышалось «Ура!» — это Александр Годзенко с эскадроном пробрался лесом и зашел гитлеровцам в тыл.

Противник не выдержал натиска партизан и отступил. Положение было восстановлено. Последующие попытки врага ворваться в село успешно отражались ковпаковцами…

После удачной контратаки Колесников подбежал к артиллеристам и спросил:

— Орлы, почему вы только один раз стрельнули? Поддали бы жару, мы бы с фашистами расправились похлеще.

— А чем? — в свою очередь спросил Вася Алексеев. — У нас был всего один снаряд. Берегли на всякий случай.

— Как один? — оторопел Юра.

— Вот так, — проговорил заряжающий горьковчанин Ершов.

— Командир дивизии знает об этом?

— Конечно, знает.

— Знал и послал! — сказал растерянно Колесников. Ему вдруг вспомнилась хитрая улыбка Вершигоры, удивление и растерянность Тюпова. Выходит, командир дивизии послал орудие просто для поднятия духа партизан.

— Вот так да-а! — протянул Юра, вытирая кубанкой обильно выступивший на лбу пот. — Все равно молодцы, ребята. А о том, что снарядов нет, — ни гугу. Понятно?

— Чего уж там, ясное дело! — невесело загудели артиллеристы.

Как бы то ни было, а находчивость Вершигоры помогла партизанам одержать верх над сильным противником.

Об этом случае почти никто из партизан не знал. О нем стало известно лишь после того, как с самолетов сбросили нам новую партию боеприпасов.

Перед вечером прибежал связной Гриша Филоненко с радостной вестью. Второй и третий полки отбили все атаки противника и отбросили его от сел Вепшец и Зажечье.

— Все поле усеяно трупами фашистов. Танки горят, — весело выкладывал новости Филоненко.

— Откуда тебе известно? — спросил я связного.

— Сам слышал, когда докладывали командиру дивизии, — ответил он. — Подполковник приказал держаться до темноты, а затем будем прорываться…

О победе второго и третьего полков через несколько минут знали все партизаны. На душе стало легко и радостно.

— А мы что-хуже их? Выстоим! — говорили повеселевшие ребята.

Перед вечером прибежал старшина Боголюбов и сообщил, что исчез пленный немецкий летчик, которого мы захватили со сбитого самолета в селе Мосире.

— Как же ты его проморгал? — спросил я.

— Кругом кипел бой. Бомбежка… Не до пленного. Начали готовиться к маршу, тут я и кинулся. Смотрю — подвода без ездового. Я сюда-туда, а немца и след простыл…

— Вот вам и сын социал-демократа! — сказал Колесников. — Я вам тогда говорил, что нельзя ему верить. Социал-демократы всегда предавали.

— Побег пленного — не велика потеря. Беда в том, что он расскажет карателям о нашем тяжелом положении с боеприпасами. Надо доложить в штаб дивизии, — посоветовал я Боголюбову.

Наступил вечер. К этому времени командир и начальник штаба дивизии наметили план прорыва, создали ударную группу, выделили заслоны… Все готово для начала действий. В этот момент в штаб дивизии пришел 57-летний старик, местный житель Станислав Сажинский.

— Могу товажишам показать дорогу, — предложил он свои услуги.

— В каком месте?

— Лясом, лясом проше пана-товажиша, — ответил старик.

— По карте в лесу дорог нет, одни овраги, — высказал сомнение Вершигора.

— Для германов нема, для товажишей есть…

— Проскользнуть среди боевых порядков вражеских войск без боя — это здорово! — сказал Петр Петрович. — Попробуем.

Глубокой ночью подразделения покинули пылающие Кособуды и втянулись в лес. Последним уходил батальон Ивана Сердюка.

В ночь на 7 марта лесными холмами и буераками, по еле заметной тропе, а местами и просто без дороги, дивизия вышла из вражеского кольца. Подошли к железной дороге Рава-Русская—Хелм. Пользуясь тем, что противник ослабил охрану железных дорог, мы выслали к ним минеров.

На железнодорожном переезде рядом со станцией колонна появилась настолько неожиданно, что противник не успел изготовиться к бою. Кавалеристы Ленкина перебили охрану и захватили воинский эшелон. Уничтожили паровоз, пять платформ с танками и восемь — с автомашинами. колонна еще шла через переезд, когда со стороны Замостья подошел состав с войсками. Саперы первого батальона успели заминировать дорогу и подорвать паровоз. С платформ открыли огонь немецкие танки. Один снаряд угодил в повозку. Погиб Юзек — отважный польский паренек, пришедший к нам в начале февраля.

Наконец железная дорога осталась позади, а с ней и главная опасность. Вершигора подъехал к санкам, на которых находился пленный гитлеровский офицер. Он сидел словно пришибленный. Куда только делись его высокомерие, самоуверенность, спесь и наглость!

— Теперь-то вы убедились, что были не правы? — спросил Вершигора.

— Кто бы мог подумать! — пробормотал упавшим голосом пленный. — Вы бы тоже так сказали, когда бы знали, сколько против вас сосредоточено войск.

— А мы знали. Наши разведчики не даром хлеб едят, — парировал Борода.

— Вы воюете не по правилам, — выложил свой последний козырь гитлеровец.

— Не к лицу вам, офицеру армии, вероломно напавшей на нашу страну, бросать нам такой упрек! — в обычно мягком голосе Вершигоры послышались стальные нотки. — Мстить зарвавшемуся врагу — вот наше правило!

— Хорошо. Я проиграл, — сдался пленный. — Но откройте секрет ваших успехов. Вас не так много, чтобы противостоять многим тысячам хорошо вооруженных моих соотечественников. Но вы побеждаете. Откуда у вас силы берутся?

— Вам приходилось слышать о Денисе Давыдове? — хитро прищурившись, спросил Вершигора. Он особую симпатию пи «тал к этому герою Отечественной войны 1812 года.

— Кто это? — переспросил удивленный гитлеровец.

— Не знаете? Жаль! Прежде чем напасть на Советский Союз, следовало бы поинтересоваться историей. Вспомнить Наполеона. Денис Васильевич Давыдов — это русский патриот, прославленный партизанский командир. Можно сказать, наш прадедушка. Он много неприятностей причинил армии Наполеона. На вопрос, подобный вашему, Давыдов ответил примерно так: «Успех сей определяется, кроме умения, внезапностью налета и горевшей в партизанских сердцах священной ненавистью к врагам отечества». Вас устраивает такой ответ?

— М-да, — промычал гитлеровский офицер и скис, окончательно потеряв всякий интерес к беседе.

Когда отъехали от повозки, на которой находились пленный и переводчик Вальтер Брун, адъютант командира дивизий Ясон сказал:

— Это вы здорово ему насчет Давыдова: умение, внезапность, ненависть. Но разве фашисты меньше ненавидят нас, чем мы их, или не умеют воевать? Почему в каждом бою их потери в десятки раз превышают наши?

Подобные вопросы я мне задавали многие партизаны. Действительно, почему?

— Кроме всего прочего, мне кажется, причина в характере действий, — сказал Вершигора. — На фронте, где все четко определено уставами и наставлениями, немцы — сильный, опытный и опасный враг. А к партизанской тактике они никак не могут подобрать ключей. Партизанских отрядов много, и что ни отряд, то своя тактика. Попробуй приноровись к каждому! Правда, нам зачастую тоже не сладко. Иной раз труднее, чем на фронте. Резервов нет, средства ограничены, соседей, как правило, тоже нет. Кругом враг. Но у нас есть и преимущества. Мы сами выбираем объекты для нападений. Когда он нам не по зубам — не суемся туда. Главный наш козырь — внезапность и подвижность. Там, где нас нет сегодня, можем появиться завтра и не с той стороны, откуда нас ждет противник. Кроме того, мы не привязаны к определенной местности, которую бы должны удерживать любой ценой. На нашей стороне свобода маневра. Чем больший маневр, тем мы менее уязвимы. Партизаны не дают возможности противнику по-настоящему подготовить наступление. Не ждать, пока противник сосредоточит и введет в бой все силы, а бить его по частям — вот принцип наших действий. Уразумели? — спросил Вершигора.

— Представьте себе, если бы мы задержались в Кособудах еще на два-три дня, что бы получилось? — продолжал Петр Петрович. — Фашисты крепко-накрепко заперли бы все выходы и расправились бы с нами. Своим маневром мы спутали все их тщательно разработанные планы… То, что мы навязываем противнику бой в выгодных для себя и невыгодных для него условиях, обусловливает большие потери врага. Я уже не говорю о других факторах: стойкость нашего воина, преданность, всенародная помощь партизанам… В этом наша сила.

Вершигора подумал и продолжал:

— Гитлеровцы бросают против нас все новые и новые части Создается впечатление, что инициатива в их руках. На самом деле совсем наоборот. Мы своими активными действиями заставляем их это делать, приковываем к себе большое количество вражеских войск, срываем переброски резервов и грузов по железным и шоссейным дорогам, нарушаем работу немецкой администрации и тем самым облегчаем выполнение задачи нашими войсками на фронте. Чем больше сил врага сумеем отвлечь с фронта, тем лучше выполним свою задачу. Получается парадокс: чем нам труднее, тем лучше для дела. Думаю, немецкое командование, обозленное неудачами в последнем бою, усилит свою карательную группировку свежими частями. Этого мы и добиваемся. А кроме нашей дивизии, десятки партизанских соединений не дают покоя врагу. Представьте себе, сколько войск потребуется фашистам для борьбы с партизанами!

Я слушал Вершигору и радовался тому, что такую почетную задачу выполняем именно мы. И еще я радовался, что командует нами такой умный командир, как Петр Петрович Вершигора.

Вырвавшись из блокады, дивизия заняла круговую оборону в Гоще Ордынацкой и разослала мелкие группы для организации засад и минирования железных дорог. За два дня этими группами, совместно с польскими партизанами, взорвано три железнодорожных моста, разгромлены два гарнизона в фольварках, сожжено два спиртозавода.

Эти операции на некоторое время сбили с толку немецкое командование. Фашисты потеряли нас из виду. Мы приняли грузы с самолетов, значительно пополнили запасы патронов, мин, снарядов, гранат и были готовы к новым боям.

Все же мы надеялись на передышку, хотя бы кратковременную.

Передышки не будет

Гитлеровцы нервничали. Еще бы! Перед боем в Кособудах, Вепшеце и Зажечье они хвастливо заявили, что партизаны находятся в «котле», из которого им не выбраться. Однако торжество гитлеровцев было преждевременным. Партизаны сумели вышибить дно «котла» и расстроить планы немецкого командования.

Если учесть, что фронт неудержимо приближался к польской границе, то можно понять нервозность противника. В этих условиях наше соединение, действовавшее на путях снабжения немецких фронтовых войск, было бельмом на глазах фашистского командования. Враг предпринимал спешные меры, чтобы избавиться от угрозы с тыла.

Критическими днями для нас были дни с 6 по 9 марта. Но мы знали, что и дальше противник не оставит нас в покое.

Вполне понятно, о передышке, так необходимой для нас, нечего было и думать. Уже на следующий день шестому батальону под командованием Цымбала пришлось выдержать тяжелый семичасовой бой в районе Здзиловичи Янув-Любельского повята. Стойко сражались партизаны и вынудили немцев отойти.

Враг спешил. И чем больше спешил покончить с партизанами, тем большие потери нес. Потери не смущали гитлеровцев. В бой бросались все новые силы.

Утром 10 марта первый полк перебрался из Отрочи в село Вискупе. Бакрадзе приказал мне идти в первый батальон, проверить расположение и уточнить задачу на оборону.

Первый батальон под командованием Сердюка был на хорошем счету в дивизии. Провел много боев. Совершал самостоятельные рейды.

— Ванюшку Сердюка я знаю хорошо, — сказал мне Бакрадзе. — В девятой роте он был у меня заместителем. Замечательный командир. Поручай любую задачу — выполнит.

Бакрадзе прав. Не было случая, чтобы первый батальон и его командир спасовали.

Зная характер Сердюка, я пошел не в штаб батальона, а на окраину села, где он согласно приказу должен выставить охранение. И не ошибся. Издали заметил комбата и ротного командира Степана Бокарева в окружений бойцов.

Увидав меня, Сердюк пошел навстречу и доложил:

— Ставлю задачу командиру первой роты по организации обороны.

Красивое смуглое лицо, черные усы и ослепительно белые зубы делали Сердюка похожим на цыгана. Да и вообще в нем, невысоком, гибком и подвижном, было что-то цыганское.

— Ну, как у вас тут? — спросил я.

— Все в порядке, позиция удачная.

Позиция и на самом деле удачная. По окраине села протекала речушка. Речушка невзрачная, но, видно, жители дорожили ею, расчищали и углубляли, отчего со стороны села образовался невысокий земляной вал. По берегам — два ровных ряда верб образуют аллею. Берега связывает рыхленький мостик. Местность впереди открытая, постепенно возвышающаяся. От села на Туропин уходит прямая проселочная дорога, в километре взбирается на бугор и теряется в кустарнике, за которым виднеется лес. Все это создает выгодные условия для обороны.

— Товарищ Бокарев, доложите свое решение, — потребовал комбат.

Командир роты Степан Бокарев — лет тридцати, крепко сбитый удивительно спокойный. У него широкое скуластое лицо. В разговоре и в движениях неторопливый.

Прежде чем начать доклад, Бокарев окинул спокойным взглядом местность, желая лишний раз убедиться в правильности принятого решения, и лишь после этого заговорил, делая особое ударение на «о».

— Первой роте приказано занять оборону вдоль этой речки и не допустить прорыва противника в село… Решил: боевой порядок построить в один эшелон. В резерве иметь одно отделение. Пулеметы поставить на флангах и в центре у мостика. Взвод противотанковых ружей держать при себе и бросать на направления, где появятся танки… Мостик разобрать…

Бокарев докладывал обстоятельно, в то же время избегая лишних слов. Видно, решение продумал основательно. В его докладе чувствовалась уверенность в себе и вера в подчиненных.

Выслушав доклад командира роты, мы с Сердюком предположили несколько «вариантов возможных действий противника. Ротный решения принимал быстро и грамотно. Посоветовали заминировать дорогу перед мостиком и отпустили Бокарева. Он поспешил к командирам взводов, ожидавшим его возле мостика. Предстояло поставить задачу взводам, указать каждому бойцу его место в обороне, отрыть индивидуальные окопы для стрельбы.

— Толковый командир, а на роте меньше месяца, — сказал Сердюк, когда мы остались вдвоем. — В бою спокойный. Упорный, как черт. За первую роту я спокоен. Народ надежный, не подведут.

— А как вторая?

— Во второй большинство молодежь, вернее новички. В боях показали себя хорошо. Да и то сказать — рядом с первой неудобно пасовать. Видите, слева? Они уже зарываются в землю.

— Кто же у тебя плохой?

— У меня плохих нет. Зачем они? Не все одинаково воюют, так это не потому, что не хотят, а потому, что не умеют. Не беда. Со временем научатся.

Сам Иван Трофимович Сердюк — бывалый воин. Воевать начал старшиной штабной батареи. Затем прошел ускоренные курсы командного состава. Ему присвоили звание младшего лейтенанта и назначили командиром разведывательного взвода. Четырнадцать раз он пересекал линию фронта в районе Ярцево, Ельня, Дрогобуш, выполнял разведывательные задачи в ближайшем тылу врага.

В ноябре 1941 года его послали в глубокий тыл врага на разведывательную работу. Обосновался он на хуторе Говорунов Сумской области, где стал числиться Николаем Николаевичем Шелестом. Держал под своим контролем железную дорогу Бахмач—Конотоп—Ворожба. Добытые сведения передавал командованию Советской Армии.

Среди местного населения Сердюк-Шелест нашел себе помощников. Наиболее активно ему помогала Проня Новикова. Они сдружились. Дружба переросла в любовь. Прошло немного времени — поженились. К тому же им казалось, что создав семью, они будут вне подозрения фашистских властей.

Но вскоре заметили, что гитлеровцы стали принюхиваться к молодоженам. Настал момент, когда оставаться на хуторе было невозможно. Первое время Шелест скрывался, а затем ушел в партизанский отряд Ковпака. Там ему вернули настоящую фамилию — Сердюк.

Через два дня после ухода Сердюка к партизанам к дому Прони Новиковой пришли полицаи. Пока они стучали, Проня выпрыгнула в окно, огородами пробралась в лес и через несколько дней была в партизанском отряде. Здесь они вновь встретились.

Гитлеровцы таскали на допросы хуторян. Но ни угрозы, ни пытки, ни обещания вознаградить не дали никаких результатов.

Шелест и Новикова как в воду канули.

Вот уже более двух лет Проня и Иван Сердюк бок о бок отважно сражаются в партизанском отряде. Проне предложили работать в санитарной части. Отказалась.

— Останусь в роте, там тоже нужны санитарки… Мне кажется, пока я рядом с Иваном, ему ничто не грозит, — сказала она.

До сих пор сбывались желания Прони. Иван — жив и здоров, зато она дважды была ранена…

Иван Трофимович командовал взводом, был заместителем командира роты, командиром роты. Теперь ему вручили батальон.

…Бокарев поставил задачу взводам. Но взводные не успели еще своих людей расположить в оборону, а наблюдатели подали сигнал «тревога!»

— У, черт, мотоциклисты! — выругался Сердюк. — Не дадут подготовиться как следует. Ложись! Замри!

Партизаны, где кого застала команда, попадали на землю. Лег и я. Осмотрелся по сторонам. Там, где мгновение назад копошились бойцы, сейчас никаких признаков их присутствия. Вокруг все замерло. В наступившей вдруг тишине до слуха донеслось тарахтенье мотоцикла. Я перевел взгляд на дорогу и увидел метрах в восьмистах спускающихся с горки два мотоцикла с колясками. Вот они замедлили движение, остановились. Дали пулеметную очередь в сторону села. Обычный прием трусливых разведчиков: на большом расстоянии вызвать на себя огонь. Партизаны не ответили. Гитлеровцы, видно, поверили, что в селе никого нет. Поехали смелее.

— Подпустить. По моей команде стреляют только пулеметчики Соснин и Грамотин, — донеслось до меня распоряжение Бокарева.

«Молодец. Не хочет преждевременно раскрывать свои силы», — отметил я про себя.

Тем временем гитлеровцы, ничего не подозревая, подъезжали к мостику. На каждом мотоцикле по три человека и одному пулемету. Когда до моста, где притаились партизаны, оставалось меньше пятидесяти метров, один из гитлеровцев истерически закричал. Видимо, заметил западню. Мотоциклы газанули, развернулись на сто восемьдесят градусов и помчались.

— Огонь! — выкрикнул Бокарев.

Ждавшие с нетерпением этой команды Грамотин и Соснин ударили из пулеметов. Один мотоцикл резко вильнул, наскочил на кочку и опрокинулся. Колясочное колесо продолжало крутиться в воздухе. Второй на полном газу удирал. Но скоро и его настигла пулеметная очередь Соснина.

— Декунов, вышлите отделение. Живых притащить. Мотоциклы убрать! — командовал ротный. — Остальным — занять свои места. Быть готовыми встретить противника.

Человек десять во главе с Декуновым перемахнули через речушку и устремились к мотоциклам. Все гитлеровцы были мертвы. Партизаны подобрали оружие, сняли пулеметы, а мотоциклы притащили и столкнули в речку.

Все это проделали быстро. И когда из кустов выскочили два грузовика с немцами в сопровождении броневика, партизанская оборона вновь замерла.

Противник спешил на помощь мотоциклистам, рассчитывая, что бой идет в селе. Вот первая машина поравнялась с местом, где валялись трупы мотоциклистов, и резко затормозила. Послышались выкрики. Гитлеровцы, как горох, посыпались из грузовика. Их примеру последовали немцы на второй машине.

— Эх, оплошность допустили, — с досадой проговорил Сердюк. — Трупы не убрали. Всыплю я этому Декунову. Все дело испортили. Теперь медлить нельзя.

И, как бы почувствовав настроение комбата, Бокарев, скомандовал:

— По фашистам, огонь!

Каратели попадали под пулеметный и автоматный огонь первой роты. По машинам и броневику ударили бронебойки. Грузовики развернулись и под прикрытием бронемашины и пехотного огня начали уходить за бугор. Однако скрыться удалось лишь одному. Второй был подбит и загорелся.

Гитлеровцев было человек пятьдесят. Они не рискнули наступать на село. Наоборот, начали пятиться к оголенным кустарникам. А когда задымилась бронемашина, подбитая партизанскими бронебойщиками, поднялись и побежали…

— Начало удачное, — повеселел комбат.

Да, это было только начало. Через полчаса мы заметили накопление пехоты противника в кустах. Послали командиру полка донесение о подготовке немцев к наступлению.

Обстреляли фашистов из минометов. Они ответили мощным артиллерийским и минометным налетом по селу. Снаряды и мины рвались далеко позади обороны первого батальона. В Бискупе возникли пожары.

Судя по силе артиллерийского огня, гитлеровцы готовились к серьезному наступлению.

Около десяти часов утра, не прекращая артиллерийского и минометного обстрела села, из-за высотки высыпали цепи гитлеровцев.

— Не меньше батальона, — определил Сердюк. — Ты здесь будешь? Тогда я пойду во вторую роту. Видно, каша заваривается надолго.

Противник обрушил ураганный огонь из пулеметов и даже автоматов с дальней дистанции и повел наступление, частью сил обходя первый батальон справа. Мы не отвечали.

Я подполз к Бокареву. Он спокойно наблюдал за приближающимися цепями вражеской пехоты.

— Жаль патронов, — повернувшись ко мне, проговорил Бокарев. — Мы бы им показали кузькину мать. Да и так они легко не отделаются. Вот только бы не обошли справа. За фланг взвода Деянова беспокоюсь.

— Там должен быть Тютерев, — ответил я.

— Хорошо, если они успели занять оборону… Что-то там никого не видно…

И как бы успокаивая Бокарева, справа, захлебываясь, застрочил «максим». Несколько гитлеровцев упало, остальные продолжали идти, увязая в грязи. Шли они в полный рост.

Чем ближе противник, тем нетерпеливее вели себя партизаны. Это не ускользнуло от внимательного взгляда командира роты.

— Рота, приготовиться! — передал он команду вправо и влево по цепи.

Бойцы зашевелились, начали подползать к брустверу и прилаживать оружие для стрельбы. Когда стало возможным различать лица врагов, из расположения второй роты одна за другой взвились две красные ракеты. Это Сердюк подал сигнал: «Открыть огонь!» Не успели догореть ракеты, а партизанская оборона, более чем на двухкилометровом фронте, ощетинилась десятками пулеметов и сотней автоматов. Послышалась яростная стрельба справа — на участке второго батальона. Гитлеровцы плюхнулись прямо в грязь и были видны, как на ладошке.

Оглушив внезапным пулеметным и автоматным шквалом и заставив противника залечь, партизаны перешли на прицельный огонь короткими очередями и одиночными выстрелами. Били на выбор. Враг нес большие потери.

Скоро немцы пришли в себя, возобновили обстрел первой роты и короткими перебежками настойчиво приближались к речушке. Нескольким группкам удалось пробраться к партизанской обороне на бросок гранаты. Здесь они начали закрепляться. К ним подползло еще человек двадцать. Их артиллерия сосредоточила огонь по центру обороны первой роты, прокладывая путь для пехоты в направлении мостика. Стало ясно: противник в этом месте наметил прорыв нашей обороны.

Перед первой ротой накопилось около двухсот гитлеровцев. Они в течение некоторого времени держали партизан под непрерывным обстрелом, затем поднялись и с криками побежали вперед. Мы расстреливали их с близкого расстояния. Во фланг атакующим ударили пулеметчики второй роты.

Каратели потеряли около половины своего состава и, не добежав до речки всего метров пятнадцать-двадцать, залегли. Но мы не дали им закрепиться, заставили отползти.

Заметив отход противника, наиболее ретивые бойцы бросились преследовать, но я приказал вернуть их.

Первая атака окончилась для фашистов катастрофой. Они вынуждены были отойти в исходное положение за бугор. Пользуясь передышкой, мы с Бокаревым обошли роту. У нас потери были незначительные. Партизаны чувствовали себя уверенно, некоторые даже шутили, смеялись над тем, как ловко отбили атаку.

— Дали фрицам жару! Сегодня больше не полезут. Можно устроить перекур с дремотой, — радовался пулеметчик Грамотин.

— Перекур устроить можно, а насчет дремоты — повремените, — охладил его пыл Бокарев. — Проверьте оружие, дозарядите магазины. Бой еще не кончился.

— Да куда им, товарищ командир? — стоял на своем пулеметчик. — Посмотрите, сколько их валяется? Почитай, больше сотни. Это ж нахальство надо иметь — так людьми разбрасываться.

Немцы с повторением наступления не торопились. Это настораживало. Одно дело, когда за первой атакой сразу же следует вторая, здесь все ясно. Силы врага могут увеличиться не намного. Введут в бой резерв и все. Совсем иное дело, если противник не спешит. В этом случае жди значительного усиления наступающей группировки. А в том, что каратели будут наступать, мы не сомневались. Хорошо были видны группки вражеской пехоты, перемещавшейся вдоль опушки кустарника. Оттуда же доносилось глухое рычание моторов.

— Не иначе как танки подтянули, — высказал предположение Бокарев.

Проверили расположение роты. Расставили бронебойщиков, заставили глубоко зарыться в землю. Раненых отправили в санчасть. В селе усилиями жителей и партизан потушили пожары.

Из второй роты возвратился Сердюк.

— Там все в порядке, даже раненых нет. Им по легче, — сказал довольный комбат.

Лишь через два часа фашисты осмелились повторить наступление. Затевался нешуточный бой. Противник против первого полка бросил свыше двух батальонов при поддержке трех танков. И артиллерийская подготовка на этот раз была намного мощнее.

Как только гитлеровцы вышли из кустарника, над Бискупе появились три немецких бомбардировщика. Взрывы бомб сотрясли землю. Вновь загорелось село. Израсходовав запас бомб, самолеты снизились и начали прочесывать улицы из пулеметов. От бомбежки и обстрела погибло несколько местных жителей.

Противник наступал на широком фронте, обходя первый батальон справа и слева. Обстрел обороны, как и при первой атаке, начал с дальнего расстояния. На этот раз и партизаны решили не подпускать близко наступающих. Первыми вступили в единоборство с фашистами станковые пулеметы и противотанковые ружья. По мере приближения вражеской цепи в бой вступали ручные пулеметы и снайперские винтовки. Несколько попаданий по танкам хотя и не принесли им вреда, но заставили танкистов держаться на большем расстоянии.

Когда гитлеровцы подошли метров на триста, партизаны открыли огонь из всех видов оружия. Из глубины села ударила наша артиллерия. Снаряды начали рваться в самой гуще фашистской пехоты. Каратели сделали бросок, чтобы выйти из зоны артиллерийского огня, тут-то их и косили автоматчики и пулеметчики первого батальона.

Вспыхнула жаркая перестрелка на флангах. Справа начал бой батальон Тютерева, а слева — батальон Шолина из второго полка.

Чувствуя свое превосходство в силе, немцы продолжали наращивать удар. Артиллерия и минометы сосредоточили огонь по центру обороны батальона Сердюка. Видно, и на этот раз они решили прорваться именно здесь.

Бой накалялся. Когда он достиг наибольшего напряжения, пулемет на правом фланге первой роты замолчал. Сначала мы подумали: пулеметчик меняет ленту. Но минуты летели, а пулемет молчал. Ободренные этим, фашисты ринулись к речушке.

— Косиченко, узнай, почему молчит пулемет! — приказал Бокарев оказавшемуся рядом пареньку — связному командира полка.

Прикрываясь земляным валом, связной устремился на правый фланг. Мы с тревогой следили, кто первым добежит к пулемету: связной или гитлеровцы…

— Грамотин, Соснин — преградите путь противнику! — подал команду Степан своим подручным пулеметчикам.

Пулеметчики дружно ударили по фашистам и заставили их залечь метрах в тридцати от речки. В этот момент заработал молчавший до сих пор пулемет. Вырвавшиеся вперед фашисты не выдержали и попытались отскочить назад, в ложбинку. Но ни одному не удалось спастись. Все они остались лежать на луговине.

Бокарев ругался, обещал «всыпать» пулеметчику, допустившему оплошность, которая чуть было не обернулась катастрофой для батальона, а возможно и для всего полка.

— Я ему покажу, как эксперименты проводить! Захотелось ему подпустить вплотную, — ругался командир роты.

Выполнить свои угрозы ротный не сумел. Бой шел, а связной не возвращался. И лишь после боя мы узнали причину молчания пулемета.

Когда посланный Бокаревым связной добежал до места, то увидел мертвого пулеметчика. Косиченко, не раздумывая (для этого не было времени), лег за пулемет и начал сокрушать наседавших фашистов. Вот тогда ему пригодились знания, полученные у опытного пулеметчика Грамотина…

Узнав о смерти пулеметчика, командир роты снял шапку и тихо проговорил:

— Прости, друг…

Бой не прекращался весь день, но в действиях немцев уже не было той решимости, с которой они начинали. Все их попытки продвинуться вперед пресекались в самом начале.

Особую похвалу командира заслужил Валя Косиченко. Умелыми и решительными действиями он во многом способствовал срыву атаки противника…

Близился вечер. Подразделения дивизии уже готовились к выступлению, а нам так и не пришлось отдохнуть. Даже пообедать не было времени. Теперь старшины прикидывали, как одновременно накормить за обед и ужин.

— Оставьте прикрытие и снимайте батальон, — сказал я Сердюку и поспешил в штаб.

Колонна начала вытягиваться из Бискупе. В это время возобновилась стрельба в районе села Закжев. Прискакал связной и доложил, что на оборону второго полка из Высоке наступает до тысячи гитлеровцев с танками. Видимо, не добившись успеха в бою за Бискупе, немцы подтянули свежие силы и решили попытать счастья на другом направлении. Или же запоздали и одновременного удара у них не получилось.

Момент враг выбрал удачный. Партизанская дивизия сняла почти всю оборону и еще не успела выступить на марш. Занимать снова оборону — не успеем. Но и уходить, имея на хвосте крупную группировку противника, не разумно. Надо было быстро принять решение. И Вершигора с Войцеховичем нашли выход. Приказали дивизии начать движение, а второму полку, оставаясь на своих позициях, отразить наступление, затем ночью незаметно выйти из боя и догнать колонну главных сил.

Этот замысел удался. Кульбака прекрасно справился с задачей. Используя излюбленный партизанский прием, он приказал батальонам подпустить врага и нанести ему сокрушительный огневой удар. Так и сделали. Когда противник, понеся большие потери, откатился, Петр Леонтьевич снял полк, совершил марш-бросок и в полночь присоединился к колонне.

Очередной переход был очень напряженным. Предстояло преодолеть шоссе Красныстав—Люблин и железную дорогу Хелм—Люблин.

Роберт Клейн доложил, что в Волю Идзиковскую прибыло около двух тысяч гитлеровцев. Это была большая угроза. К нашему удивлению, этот гарнизон испугался ночного боя и промолчал, сделал вид, что не заметил нас. Да мы и не сожалели об этом.

Перед шоссейкой Вершигора остановил колонну, решил дать передышку людям и лошадям, чтобы как можно стремительнее преодолеть шоссе, а затем железную дорогу. Пока мы отдыхали, третий полк выставил заслоны на шоссе, а второй на «железке».

На шоссейной дороге рота Арутюнова неожиданно столкнулась с фашистами, ехавшими на автомашинах. Партизаны первыми открыли огонь. Каратели успели высадить две роты — около двухсот человек. Вспыхнул короткий бой. Противник потерял около пятидесяти человек, две грузовых и одну легковую автомашины, не выдержал и бежал. После мы узнали, что немцы следовали из Красныстава на девяноста автомашинах, с партизанами столкнулись неожиданно и, не зная наших сил, отошли.

Колонна главных сил без особых приключений пересекла шоссе и поспешила к железной дороге. В это время со стороны Люблина послышался грохот приближающегося эшелона. Подразделения второго полка только что вышли к месту и не успели заминировать дорогу и изготовиться к бою. По эшелону открыли беспорядочную стрельбу. Поезд под самым носом проскочил невредимым.

Стрельба всполошила гарнизон в Травниках. Скоро оттуда подошли немцы. На этот раз им был организован достойный прием. Как всегда, кульбаковцы действовали смело и решительно. Уничтожили 22 гитлеровца, остальных отбросили в Травники. Затем уничтожили связь, разрушили сто метров железнодорожного полотна.

Оставив позади шоссейную и железную дороги, партизанская дивизия вышла в лесистый район. На отдых остановились в селах Добромысль, Кулик, Майдан, Стренчин. Однако и здесь враг не оставил нас в покое.

В середине дня 11 марта около 1500 гитлеровцев при поддержке танков повели наступление на Добромысль, где располагался первый полк. Основная тяжесть пала на первый батальон. Бой был жестоким. Противник повторял атаку за атакой.

Труднее всего пришлось взводу Деянова, оборонявшемуся на правом фланге. Партизаны не успели окопаться, а фашисты начали наступление. Был момент, когда у Деянова созрело решение отвести взвод к фольварку и закрепиться у кирпичных сараев. Но в это время, словно из-под земли, вынырнул комиссар Тоут. У комиссара особое чутье. Он появляется неожиданно и, как правило, на самых трудных и опасных участках, где решается судьба боя. И всегда с приходом невозмутимого, спокойного Иосифа Иосифовича Тоута лица бойцов светлели. К ним возвращалась уверенность в успехе. И на этот раз при виде комиссара бойцы оживились, только командир взвода Деянов, обеспокоенный за жизнь комиссара, встревожился!

— Товарищ капитан, уходите, здесь опасно!

— Что тут у вас? Почему так близко подпустили врага? — пропустив мимо ушей эти слова, спокойно спросил комиссар.

— Видите, сколько их напирает? Сил больше нет сдерживать. И патроны кончаются, — пожаловался Деянов.

— Патронов мало? У вас же немецкие пулеметы. Там патроны! — капитан кивнул головой в сторону противника. — Встать! За мной, вперед! Ура-а!

Тоут вскочил и, стреляя на ходу, бросился на врага. Справа и слева комиссара бежали бойцы с раскрытыми ртами и перекошенными от злости и криков «ура» лицами и тоже поливали гитлеровцев огнем из автоматов и пулеметов. Противник не выдержал ошеломляющей контратаки трех десятков партизан, поддержанных пулеметами первой и второй рот, откатился, оставив на поле боя убитых.

— Собрать оружие и боеприпасы и быстро в исходное! — приказал Тоут.

Партизаны, не останавливаясь, подобрали немецкие автоматы, патроны, гранаты и даже ротный миномет, под прикрытием пулеметов отошли на свою позицию.

Бойцы повеселели. Пользуясь короткой передышкой, долбили землю, углубляя окопчики, раздавали патроны к трофейным пулеметам и автоматам.

— Держитесь, ребята, скоро помощь подоспеет, — сказал комиссар…

Через несколько минут после ухода комиссара Тоута Деянов увидел чуть левее перебегающих партизан. Это выдвигалась вперед рота батальона Тютерева. Два бойца притащили патроны к отечественным автоматам.

— Вот это дело! Большое вам спасибо, товарищи, — обрадовался Деянов. — Повоюем еще. Пусть теперь попробуют сунуться каратели!

И фашисты не заставили себя ждать — повторили атаку более крупными силами. Бой разгорелся с еще большим ожесточением. В критические моменты командир батальона Сердюк поднимал своих бойцов в контратаки и в рукопашном бою отбрасывал врага. Самоотверженность Сердюка, командиров рот Бокарева и Манжевидзе и бойцов батальона позволили одержать верх над сильным противником.

В разгар боя первого полка враг с рубежа шоссейной дороги Травники—Влодава нанес одновременный удар по обороне второго и третьего полков в Стренчине и Майдане. Бой был не менее упорным, чем за Добромысль. Героически сражались партизаны батальонов Шолина, Цымбала и Берсенева. Атаки врага на всех участках были отбиты с большими для него потерями.

Первая Украинская партизанская дивизия прорвала кольцо блокады и, сметая на своем пути вражеские заслоны и гарнизоны, стремительными бросками продвигалась на север. Многочисленные диверсионные группы направлялись на десятки километров в стороны от основного маршрута, уничтожали мосты, связь, пускали под откос эшелоны. Особенно действенными были диверсии, проводимые в районе Люблина.

Противник заметил наше стремление на север и, используя хорошо развитую сеть шоссейных и железных дорог, стал концентрировать силы в районе Бяла-Подляска, Лукув, Седльце. Усилились передвижения вражеских войск по шоссе Вишнице—Лукув.

С утра 13 марта группа противника в двести человек подошла из Яблонь и атаковала разведывательную роту в Подедвуже. Роберт Клейн приказал подпустить противника как можно ближе и расстрелять из пулеметов и автоматов.

Гитлеровцы направили на село самолеты. Подтянули резервы и после бомбежки снова бросились в атаку. Завязалась упорная борьба. Немцам удалось ворваться в горящее село. Клейн и Семченок повели разведчиков в рукопашный бой. После жаркой схватки фашисты были отброшены, но скоро им вновь удалось зацепиться за окраину села.

Разведчики держались стойко. Даже раненые не покидали поля боя. Истекая кровью, тяжелораненый Алексей Акимович Журов продолжал одной рукой вести огонь из автомата. На выручку разведчикам подоспели кавалеристы и решительным ударом во фланг разгромили карателей, отбив тем самым охоту у гитлеровцев к повторным атакам…

Пришлось выдержать бой и другим подразделениям дивизии. Исход затянувшегося боя решился в пользу партизан лишь после того, как была выслана в обход рота третьего полка под командованием Скопенко. Она ударила по противнику с тыла. Едва только услышав у себя в тылу пулеметную и минометную стрельбу, немцы, не зная сил партизан, действующих у них в тылу, и опасаясь окружения, в панике начали отступать на Лынов и Хородыще, бросая убитых, раненых, оружие и боеприпасы.

В этом бою было уничтожено более двухсот гитлеровцев. Партизаны захватили три батальонных миномета, четыре пулемета, винтовки, автоматы и другое военное имущество.

Вой, бои, бои… Количество раненых партизан непрерывно росло. Взрывчатка израсходована полностью. Боеприпасы таяли не по дням, а по часам. Большинство бойцов снова сдали в обоз отечественные автоматы и пулеметы, заменили их трофейными.

Противник, видимо, догадался, в каком затруднении оказались партизаны, и с каждым днем усиливал нажим. Стало ясно — передышки, которую мы так ждали, не будет. Была и другая причина, заставившая гитлеровцев сосредоточить в этом районе большое количество войск. Они опасались нашего нападения на лагеря смерти — в Майданеке возле Люблина и в Сабибоже неподалеку от Хелма. Мы проходили от этих лагерей в нескольких километрах. К сожалению, «патронный голод» и громоздкий обоз раненых не позволили нам осуществить эту операцию.

Рывок через Буг

В ночь на 16 марта мы форсировали железную и шоссейную дороги Брест—Седльце. При переходе железной дороги захватили два состава — один на перегоне, другой — на полустанке. Немного пополнились трофейными боеприпасами.

Еще до подхода к железной дороге конные разведчики узнали от поляков, что в Мендзыжце находится лагерь военнопленных.

— Товарищ командир, разрешите освободить, — обратился Ленкин с просьбой к Вершигоре.

— Где это? Далеко от маршрута? — спросил Вершигора.

— По пути, — ответил Усач. — Мы там не задержимся. В успехе уверен… Нельзя же оставлять наших людей…

Командир дивизии разрешил, но предупредил, чтобы после выполнения задания кавдивизион занял свое место в голове колонны.

Ленкин с кавалеристами появился возле лагеря неожиданно. Быстро расправились с охраной. Но когда начали собирать пленных, то пришли в ужас. Жуткое зрелище представляли 360 советских граждан, томившихся в фашистской кабале. Люди изможденные — живые скелеты. Они со слезами бросились обнимать своих освободителей.

— Объятия и поцелуи потом, — сказал Ленкин. — Поторапливайтесь… Время не ждет.

Большинство из освобожденных не могло передвигаться. Для их перевозки кавалеристы раздобыли повозки.

…В селе Ольшанка, пятнадцати километрах восточнее Седльце, Вершигора созвал совещание командиров и политруков.

— Обстановка с каждым днем ухудшается, — начал он без всякого предисловия. — Противник бросает против нас огромное количество войск. В нашем обозе свыше трехсот раненых и 360 освобожденных из плена. Мы обязаны подумать, как их сберечь. Первая наша задача — найти место для посадки самолетов. Мы посоветовались с Войцеховичем и Москаленко и пришли к выводу: это возможно только за Бугом. Однако попасть туда нелегко. От реки только что вернулись разведчики. Они докладывают: по Западному Бугу противник готовит оборонительный рубеж. Мосты сильно охраняются. Медлить — значит обрекать дивизию на излишние потери. Мы понимаем — раненые нуждаются в отдыхе. Сейчас мы не можем позволить такой роскоши. Потеряем сутки — упустим момент для форсирования реки. Этот отдых может обернуться смертью. Объясните, поймут…

— Совершенно верно, — поднялся Кульбака. — Я говорил со своими ранеными. Они свою судьбу вручают нам, командирам, и готовы перенести еще не один переход.

— Необходимо всем командирам чаще навещать раненых. Для их перевозки выделить лучших лошадей, надежных ездовых, — продолжал Петр Петрович. — Считаю наиболее подходящим местом для форсирования Буга — мост у Скшешева. Туда мы и спланировали очередные переходы…

— Боеприпасы кончаются, — сказал Брайко.

— Больше используйте трофейное оружие, для него патронов пока достаточно, — посоветовал Вершигора.

Совещание было коротким. Его прервала стрельба, вспыхнувшая в направлении села Прохенки, на участке третьего полка. Командиры наскоро записали маршрут очередного перехода и поспешили в свои подразделения.

Скоро из Прохенок прибыл связной с донесением. На село наступало свыше батальона пехоты с четырьмя танками и тремя бронемашинами. Их поддерживала артиллерия.

Вслед за этим около двухсот гитлеровцев предприняли наступление на Олыпанку. Бой длился семь часов. Все атаки врага были отбиты. Подразделениями второго и третьего полков было уничтожено более двухсот гитлеровцев. Четверых захватили в плен. На месте боя подобрали миномет, четыре пулемета и большое количество винтовок, автоматов…[19]

Отбив атаки противника, дивизия вечером выступила к Западному Бугу. До реки свыше пятидесяти километров. Решили очередную дневку сделать в Чубасах, а затем со свежими силами совершить стремительный рывок через Буг. Однако обстановка внесла свои коррективы.

Для того чтобы ввести в заблуждение противника, к реке выслали несколько отвлекающих групп.

Колонна за ночь три раза меняла направление движения. Сначала шли строго на север. Форсировали железную дорогу Черемха—Седльце и повернули на северо-запад. Когда же подошли к Чубасам, где намечалась дневка, колонну встретил Роберт Клейн с разведчиками.

— Мы только что от моста. Охрана человек семьдесят. О нашем приближении не подозревают, — доложил Клейн.

— Не махнуть ли нам с хода через Буг? — после минутного раздумья спросил Вершигора.

— Люди устали. Лошади еле тащат повозки, — отозвался Войцехович. — В то же время на нашей стороне внезапность. По следам дивизии идут войска карателей. Днем боя не избежать. Охрана моста насторожится, возможно, даже наверняка, будет усилена. Тогда нам придется труднее.

— Эх, была не была! — решился Вершигора. — Карту, Василий Александрович! Усача ко мне!

Связной командира кавалерийского дивизиона ускакал в голову колонны. Войцехович передал своего коня коноводу, а сам забрался на тачанку Вершигоры, развернул карту и, подсвечивая карманным фонариком, с командиром дивизии начал выбирать новый маршрут. Колонна, не останавливаясь, шла через Чубасы.

Послышался топот бешено скачущих лошадей. Через минуту-другую возле тачанки всадники резко осадили коней.

— Товарищ подполковник, ваше приказание выполнил, — доложил связной.

— По вашему приказанию… — начал Ленкин.

— Саша, дело есть, — перебил его Вершигора. — Смотри сюда. Видишь мост? Так вот, проскочи с дивизионом кратчайшим путем и захвати.

— Понятно. Разрешите выполнять?

— Минуточку, — остановил комдив. — В случае встречи с противником на пути — в бой не вступать. Я думаю, ты понимаешь, какое значение для нас имеет мост?

— Понимаю.

— Желаю успеха! — напутствовал Петр Петрович.

Ленкин огрел плеткой своего коня и стрелой помчался вперед, обгоняя колонну. Вслед за Усачом поскакал Андросову.

— Как ты думаешь, справятся кавалеристы? — спросил комдив начальника штаба.

— Надо, чтоб справились, — дипломатично ответил тот.

— Предупреди командиров подразделений и полков о продлении маршрута. Отдай распоряжение — быть готовыми к бою за овладение переправой. Связных пошли по колонне предупредить, чтобы не растягивались, — приказал Вершигора, соскочил с тачанки и пересел на лошадь. (Так всегда, в предвидении боя, поступал Ковпак.)

От Чубас взяли направление на северо-восток. Колонна сжалась. Партизаны приободрились. Даже изнуренные лошади зашагали веселее. У ездовых пропала сонливость. Они настороженно следят за скачущими взад-вперед конными связными. Так бывает всегда перед боем.

Наступил рассвет, когда взвод Антона Петровича Землянко вступил в бой с гитлеровцами, охранявшими мост через Буг на железной дороге Черемха—Седльце. В это же время в двадцати пяти километрах северо-западнее, проскочив Скшешев, Ленкин с кавдивизионом незаметно подкрался к мосту, спешил один эскадрон, снял часового и захватил дзот.

— Перемахнем на ту сторону, — предложил начальник штаба Семен Тутученко.

— Мы перемахнем, а как дивизия? Сделаем так: ты с эскадроном Зезюлина на галопе проскочишь по мосту, уничтожишь охрану на противоположном берегу и организуешь оборону, чтобы не допустить противника с востока. Я с эскадроном Тетеркина займусь немцами на этом берегу, — распорядился Ленкин.

Замысел частично удался. Тутученко с эскадроном у моста появился внезапно, не ввязываясь в бой с охраной, под градом пуль проскочил на восточный берег, уничтожил там малочисленную охрану и засел в подготовленных немцами окопах и дзотах.

По-иному развернулись события на западном берегу: противник засел в дзотах и кирпичном здании казармы, приспособленном к обороне, и отчаянно сопротивлялся. Ленкин со вторым эскадроном несколько раз бросался в атаку, но безуспешно. Все же конникам удалось сковать охрану. В этом бою особенно отличилась Галя Кваша. Эта неутомимая комсомолка не только успевала оказывать помощь раненым, но и сумела гранатами уничтожить пулеметный расчет врага…

Партизаны развернули на пригорке сорокапятимиллиметровую пушку и начали обстрел казармы. Однако ее снаряды отлетали от стенки как горох, не причиняя разрушений.

Тем временем колонна ускоренным маршем подошла к месту боя. Вершигора приказал пустить в ход единственное уцелевшее 76-миллиметровое орудие.

— Артиллерию в голову колонны!

— Артиллерию вперед! — понеслось по колонне.

Увязая в грязи и обгоняя обоз, вперед прошлепала упряжка с орудием. Выбившиеся из сил битюги с трудом вытащили орудие на бугор.

Не успели артиллеристы изготовиться к бою, как из дзота, расположенного в ста метрах впереди, обрушил прицельный огонь немецкий пулеметчик. Свалились тяжело раненные командир орудия Фурлетов и наводчик. Остальные растерялись и залегли, оставив на бугре одиноко торчащую пушку. К счастью, вблизи оказался Вершигора.

— Почему не стреляете? Где командир? — кричал Петр Петрович, размахивая плеткой.

— Командир орудия ранен, — ответил заряжающий Ершов, смущенно поднимаясь из борозды.

— Разве с ранением командира война кончилась? Слушай мою команду! К орудию!

Андрей Ершов и еще один из орудийного расчета кинулись к орудию. Куда только и страх делся! Не обращая внимания на свистящие вокруг пули, они торопливо готовили пушку к стрельбе. Вершигора поспешил на помощь…

Наконец орудие закреплено, наведено на цель, заряжено.

— Готово! — доложил Ершов.

— По фашистскому дзоту, огонь! — скомандовал Вершигора…

Прогремел выстрел. Снаряд разорвался далеко за дзотом.

— Андрюха, хорошенько наведи! Не волнуйся, — сказал спокойно Петр Петрович. Его спокойствие передавалось артиллеристам. Ершова покинула нервозность. Он стал действовать более уверенно…

Следующий снаряд угодил в дзот. Пулемет замолчал. Артиллеристы приободрились.

— Молодцы! — похвалил Вершигора. — Крой по казарме!

На бугор прибежал запыхавшийся Вася Алексеев.

— Товарищ командир, здесь опасно. Уходите, — торопливо проговорил он.

— Принимайте командование… Окажите помощь раненым и добивайте фашистов в казарме, — сказал Вершигора и ушел с бугра. За спиной слышались команды Васи Алексеева. Один за другим гремели выстрелы… Скоро к артиллеристам подоспел их политрук Непомнящий.

Наступило утро. Вспыхнула перестрелка на юго-востоке от моста. Скорее всего, это ведет бой взвод Землянко. На западе всполошился немецкий гарнизон Соколув-Подляского. А нам никак не удавалось покончить с охраной моста.

Бой затягивался. Противник на этот раз оказался на редкость упорным. Вершигора нервничал. Да и было отчего! Партизанская колонна застыла на открытом поле. Бойцы и командиры с беспокойством посматривали в безоблачное небо. Появись сейчас немецкие бомбардировщики, дивизии не избежать тяжелых потерь. Еще час-полтора протопчемся — и подоспеют фашисты, которые преследуют дивизию последние дни.

— Давид Ильич, батальон Тютерева поставь в заслон со стороны Соколув-Подляского, — приказал Вершигора, а потом спросил: — Где Сердюк?

— Его роты стояли в заслоне на железной дороге. Должны скоро подойти, — ответил Бакрадзе.

— Пошлите навстречу связного с приказанием: батальону ускорить движение, а командира — ко мне, за получением задачи.

Сердюк явился минут через десять.

— Где твои люди? — спросил Вершигора.

— На подходе, — ответил Сердюк.

— Слушай задачу. Твоему батальону, прикрываясь вот теми холмами, — Вершигора указал рукой, — спуститься к реке, выйти к кустарнику и атаковать противника справа. Левее тебя, вдоль дороги, атакуют эскадрон и разведрота.

— Слушаюсь, — с готовностью ответил Сердюк, оглядываясь: не видно ли батальона.

— После уничтожения охраны занимаешь оборону, пропускаешь через мост колонну, заслоны и взвод разведки Землянко, а затем с саперами уничтожаешь мост. Запомнил?

— Запомнил.

— Выполняй!

Сердюк козырнул и побежал навстречу батальону. Не прошло и пяти минут, а роты первого батальона бегом устремились к реке и скоро скрылись за обрывистым берегом. Вместе с первой ротой ушел и мой помощник» старший лейтенант Колесников.

Задачу ротным комбат поставил на ходу. Первую роту Бокарев повел справа у самой реки. Левее — вторая рота Васьки Грузина.

Прикрываясь жидкими кустарниками, партизаны подобрались к противнику на бросок гранаты. Залегли. Гитлеровцы заметили и открыли сильный пулеметный и автоматный огонь. Захлебываясь, застрочил немецкий пулемет из дзота.

— Заткнуть глотку! — приказал Бокарев пулеметчикам.

Петя Соснин и Федя Грамотин выждали удобный момент и почти одновременно всадили по длинной очереди в амбразуру. Фашистский пулемет поперхнулся и замолчал.

— Гранатами, огонь! — выкрикнул Сердюк и первым швырнул «лимонку».

Полетели десятки гранат. Их разрывы напоминали частый артиллерийский обстрел. Никогда мы не применяли такого массированного гранатного удара.

Гром взрывов еще продолжался, а комбат подал новую команду:

— В атаку, ура-а!

Партизаны, сокрушая фашистов пулеметным и автоматным огнем, с криками «ура!» бросились вперед. В это же время усилилась стрельба и послышались крики «ура!» слева. Это Вершигора, Войцехович, Москаленко, Стрельцов, Андросов, Бакрадзе, Роберт Клейн и Ленкин повели в атаку эскадрон, разведроту и взвод разведки второго батальона.

Гитлеровцы понимали безвыходность своего положения, бросали ракеты, взывая о помощи, и отчаянно сопротивлялись.

Первый батальон наращивал атаку. Сердюк был в цепи. Он видел, как рота Бокарева захватила дзот и уничтожила фашистов в окопах. Вторая рота соединилась с эскадроном и вплотную подошла к казарме.

— Вперед, вперед! Не дать врагу опомниться! — торопил Сердюк.

Вдруг взрыв. Удар страшной силы в лицо и по ногам свалил Сердюка на землю. Он провел рукой по глазам. Счастье! Глаза целы, видят. Но ладонь в крови. Пощупал лицо и ужаснулся. Нос болтался на тонкой кожице. Лицо заливала кровь.

— Что с вами? — испуганно крикнул радист Вася Мошкин. — Давайте перевяжу.

— Не время, — отказался Сердюк, вскочил на ноги, чтобы бежать вперед, но тут же свалился.

Как во сне он слышал, что бой угасаем. Почувствовал, кто-то бережно бинтует ему лицо.

— Вася, ноги у меня целы? — простонал комбат, не в силах открыть глаза.

— Вася убит… в десяти шагах отсюда, — услышал в ответ Иван и по голосу узнал свою жену Проню.

— Не плачь, Проня, все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — как эхо отозвалась Проня.

— А немцы?

— Нет больше немцев. Перебили всех… Помолчи…

Подбежали товарищи. Положили раненого на плащ-палатку и унесли на повозку. Сердюк окончательно пришел в себя. Сдерживая стоны, он старался припомнить, как же все это случилось.

А произошло это так. Продвигаясь вперед, партизаны не заметили гитлеровца, притаившегося в кустах. Он бросил гранату, которая взорвалась у самых ног Сердюка. Радист, оказавшийся рядом, тут же прикончил фашиста. Но не прошло и минуты, как сам свалился, пронизанный пулеметной очередью.

Осколками гранаты комбату изувечило лицо и тяжело ранило в обе ноги…

Командир первой роты Бокарев, узнав о ранении Сердюка, взял на себя командование и повел батальон на штурм казармы.

В то время, когда первый батальон кавэскадрон и разведчики продолжали громить охрану в казарме, второй батальон Тютерева вступил в бой с противником, спешившим из Соколува-Подляского на помощь охране.

Не ожидая полного уничтожения немцев у моста, Верши-гора приказал:

— Эскадрон и колонну — вперед!

Автоматчики и пулеметчики завершали бой, а кавалеристы и вслед за ними подводы с грузами и ранеными под пулями на рысях пролетали по мосту. На противоположном берегу уже распоряжался Войцехович.

И когда казалось, что в живых не осталось ни одного немца, из-за ящика с песком раздался выстрел. Шедший рядом с Бокаревым и Колесниковым пулеметчик Щербат упал, не проронив ни звука. Бокарев очередью из автомата уничтожил последнего фашиста из охраны моста.

В этом бою было убито свыше семидесяти гитлеровцев, уничтожены две моторные лодки на реке, разрушено здание казармы. Партизанам досталось девять станковых и ручных пулеметов, винтовки, автоматы, гранаты, 15 тысяч патронов, склады продовольствия и нового обмундирования. А главное, мост был в наших руках.

Мы потеряли десять убитыми и восемь ранеными.

Из допроса пленных стало известно, что отборная фашистская охрана состояла из немцев — участников боев на Волге.

Отгремели последние выстрелы.

— Бокарев, занимайте оборону. Пропустите колонну, заслоны и взвод Землянко, а затем уничтожайте мост, — распорядился Бакрадзе.

…Колонна уже давно переправилась на восточный берег. Оторвался от противника и проследовал через мост батальон Тютерева, а Землянко с разведчиками не появлялся.

— Бокарев, отводи роту на восточный берег. Мост не успеем уничтожить, — беспокоился командир саперной роты капитан Кальницкий.

— А вы подготовьте к взрыву, — посоветовал Бокарев.

— В том-то и загвоздка, что рвать нечем, — ответил с досадой политрук саперной роты Владимир Дубиллер.

— Как же будем уничтожать?

— Сожжем. Видишь, сколько навалили соломы? Мост уже полили и бензином, и мазутом. Стоит поднести спичку — вспыхнет факелом.

На бугре появилась бронемашина, за ней выполз танк.

— Отводи, прорвутся — Борода нам головы поотрывает. Да и колонне не поздоровится, — торопил Кальницкий.

Бокарев отдал команду: отходить на восточный берег. Бойцы бегом бросились к мосту. Только успели перебежать, к казарме подоспели немецкие танки и пехота на автомашинах. Перед их носом вспыхнул мост. Огромные коптящие языки пламени лизали перила, потоки горящего мазута сползали по опорам, клочьями срывались в воду, расплываясь на ее поверхности жирными пятнами.

Пехота противника под прикрытием танкового огня пыталась подойти к пылающему мосту, но всякий раз попадала под меткий огонь партизан и вынуждена была отходить…

Бокарев дождался, пока мост сгорел, и лишь после этого повел роту по маршруту дивизии. Но не прошли и двух километров, как поняли, что отрезаны от главных сил.

Узнав о захвате партизанами моста через Буг, противник поднял по тревоге гарнизоны Дрохичина и Семятыч и перебросил их вдоль восточного берега реки, чтобы перерезать дорогу на Дзяковицы. Однако опоздал. Партизанская дивизия успела пройти. Отрезанными оказались лишь рота Бокарева и группа саперов Кальницкого.

Уставшие партизаны вынуждены были вступить в неравный бой. Гитлеровцы видели, что перед ними всего человек пятьдесят и надеялись покончить с ними одним ударом.

Бокарев не мог увернуться от встречи с немцами. Решил в затяжной бой не ввязываться, не задерживаться на одном месте. Чтобы избежать окружения, вел роту то в одном, то в другом направлении. Однако гитлеровцы наседали. Приходилось отражать их натиск. И неизвестно, чем бы закончился этот неравный поединок, если бы не подоспела помощь.

Услыхав стрельбу позади, Бакрадзе понял, что первая рота попала в переплет. Вызвал командира третьей роты Касинцева, который заменил раненого Дорофеева, и приказал идти на выручку.

Касинцев был опытным и решительным командиром. Обойдя группировку противника, он обрушился с тыла. Гитлеровцы растерялись. Этим воспользовался Бокарев. Поднял роту в атаку, прорвал вражеское кольцо и соединился с третьей ротой.

— Спасибо, вовремя подоспел! Думал, каюк, — радостно проговорил Бокарев, обнимая Касинцева.

— Колонна далеко ушла, надо торопиться, — ответил командир 3-й роты.

Западный Буг остался позади, а вместе с ним и советская граница 1941 года.

Впереди нас манила Беловежская пуща.

Перед пропастью

Переправившись через Западный Буг, дивизия оторвалась от немецкой группировки, преследовавшей нас в Жешувском, Люблинском и Варшавском воеводствах. На дневку остановились в пятнадцати километрах от реки в селах Пашки, Острожаны, Неройка. Партизаны, как всегда, заняли круговую оборону. Использовали преимущества сильно пересеченной местности, насыщенной дотами приграничной полосы.

— Наконец-то получили долгожданную передышку, — радовался Тютерев.

— Вряд ли немцы оставят нас в покое, — высказал сомнение Бакрадзе.

— Каратели остались за Бугом, — настаивал на своем Саша.

— Могут найтись и кроме тех…

Командир полка, к сожалению, оказался прав. 17 марта во второй половине дня противник начал наступление одновременно с юга, со стороны Дрохичина, и с северо-запада, из Цехановца. Встретил хорошо организованную оборону и упорное сопротивление второго и третьего полков, потерял один танк, автомашину, около пятидесяти человек убитыми и в беспорядке отошел, оставив на поле боя два пулемета, семнадцать винтовок и другое имущество. Партизаны потеряли троих убитыми и столько же ранеными.

Большие потери не смущали противника. Он на каждом шагу при первой же возможности навязывай нам бой. На подступах к Беловежской пуще немцы решили малыми силами прощупать оборону кавалерийского дивизиона в Грабувке, расположенной в пятнадцати километрах к западу от станции Черемхи. Конники легко отбили налет противника. После этого гитлеровцы бросили на Грабувку около двухсот солдат, поддержав их огнем артиллерии.

Кавалеристы, верные своему излюбленному методу ближнего боя, и на этот раз подпустили фашистов и накрыли шквальным пулеметным и автоматным огнем. Но гитлеровцев это не охладило. Они получили в подкрепление пехоту, прибывшую на пятнадцати автомашинах в сопровождении танка, и вновь пошли в наступление.

Бой длился до вечера. И лишь после того как фашисты потеряли две автомашины и пятьдесят шесть солдат, они отказались от дальнейшего наступления.

Было сорвано и наступление батальона противника на второй полк в селе Толвине.

Вечером дивизия начала готовиться к маршу. Из дворов выезжали повозки с ранеными и грузом. На улицах строились ротные колонны. Всюду царило оживление. Не было заметно суетни, чувствовалась уверенность, деловитость. Оживленно было в первой роте Бокарева. Я поинтересовался, чем вызвано такое веселье.

— Командир роты награждение производит, — ответил пулеметчик Грамотин. — Вот только послушайте.

Ко мне подошел Бокарев и доложил:

— Трофеи вручаем ротному кузнецу… При разгроме охраны моста захватили кузнечный инструмент. Не было времени, решил сейчас перед строем, в торжественной обстановке вручить…

— Поторапливайтесь, через десять минут выступаем, — предупредил я, но, заинтересовавшись затеей Бокарева, остановился.

— Мы — мигом, — ответил Степан, подошел к строю и продолжил прерванную моим приходом речь: — Так вот, я и говорю: почему мы тебе вручаем этот трофей? А потому, что ты, наш ротный кузнец, есть главная фигура в роте…

При этих словах на левом фланге послышался смех. Бокарев строго посмотрел на смеющегося и одернул:

— Ничего смешного здесь не вижу. Есть старая сказка, мне ее мать рассказывала. Там есть такие слова: «Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — лошадь захромала. Лошадь захромала — командир убит, конница разбита, армия бежит. Враг вступает в город, пленных не щадя, — оттого, что в кузнице не было гвоздя!» Вручая этот инструмент, мы надеемся, что наши лошади не захромают и командир не будет убит.

Кузнец — лет сорока, широкоплечий, с узловатыми, мозолистыми руками — степенно подошел к командиру роты, принял из его рук увесистый ящик с тщательно упакованными инструментами и коротко ответил: «Благодарствую».

— Скажешь что-нибудь? — спросил Бокарев.

Кузнец по-медвежьи переступил с ноги на ногу, обвел серьезным взглядом строй роты и через силу проговорил:

— О чем говорить? Одним словом, лошадь не захромает, и командир не будет убит. Это я вам сказал!

— Ух ты! — проговорил Гриша Филоненко, любуясь кузнецом.

— Правильно.

— Молодец, Никитич! — загудели на разные голоса партизаны и дружными аплодисментами проводили кузнеца.

— Мастак Степан Дмитриевич даже из пустякового факта сделать событие большого значения, — сказал заместитель командира роты Яша Декунов. — Началось с шутки, а посмотрите, как серьезно восприняли партизаны!

Мне вспомнились слова, которые любил повторять заместитель командира дивизии по политчасти Николай Алексеевич Москаленко: «Между боями могут быть перерывы, но в политработе таких перерывов не должно быть. Политрук, агитатор, коммунист, комсомолец должны не только на словах, но своим примером способствовать воспитанию бойцов. Это относится и к бою, и к передышкам между боями…»

Скоро все пришло в движение. Дивизия держала направление на северо-восток, где раскинулся огромный лесной массив. Там мы надеялись хорошо отдохнуть, отправить раненых и пополниться боеприпасами. Но чем ближе подходили к лесам, тем больше встречали противодействие противника.

Весенняя распутица развезла и без того плохие дороги. Реки, речушки, ручьи разлились и превратились в серьезные препятствия. Колонна двигалась рывками: то подолгу простаивала в ожидании, пока найдут объезды или построят переправу, то часами шла без отдыха.

Совершая очередной переход, дивизия должна была за ночь форсировать две железные и шоссейную дороги, пересечь польскую границу и выйти на советскую территорию. Первый полк на этот раз шел в главных силах. Бакрадзе находился в голове полка, а я на штабной тачанке ехал с обозом раненых.

Пересекли железную дорогу и глубокой ночью подошли к шоссе. Авангардный полк и кавдивизион вступили в бой с противником. Бой длился около часа.

Наконец стрельба прекратилась. Стало тихо. Скоро ночную тишину нарушило тарахтенье повозок.

— На шоссе выехали, — догадался мой ездовой Борисенко.

Стали ждать, когда двинутся передние. Они почему-то продолжали стоять… В голове колонны шум стих. Такое впечатление, что колонна остановилась. Решил пойти и узнать, почему стоим. Обогнав подвод двадцать, я не обнаружил колонны. Ездовой передней повозки сидя спал.

— Почему спишь? Где колонна? — набросился я на него. Он спросонья огрел кнутом лошадей, и они с места пустились рысью.

— Стой! — крикнул я.

Подвода остановилась. Незадачливый ездовой ничего вразумительного не мог сказать. Он растерянно посматривал по сторонам и… молчал.

Куда ушла колонна? Где ее искать? Каким образом мы оказались в хвосте? Видимо, следовавший за нами полк был выдвинут в заслон? Положение осложнялось еще и тем, что у меня не было с собой карты этой местности. Я ее передал Юре Колесникову, контролировавшему движение по маршруту.

Прошел по колонне. Осталось всего тридцать две подводы с ранеными и отделение автоматчиков. Какими-то судьбами с нами оказалась одна хозяйственная повозка кавдивизиона. На ней ехал старшина эскадрона Шепшинский.

Я созвал ездовых, рассказал, в каком положении мы оказались. Сонливость покинула не только ездовых, но и раненых.

— Всем ездовым быть готовыми к отражению противника. Не поддаваться панике, — предупредил я. — Передайте раненым: кто в состоянии стрелять, пусть приготовит свое оружие. Я еду впереди. Не отрываться. Товарищ сержант, четверых бойцов — ко мне на тачанку, сами с остальными — на последней.

Проходя вдоль колонны, я не видел лиц раненых, но будто чувствовал их настороженные, полные опасений и надежд взгляды. Все они понимали, в каком положении оказались. Незавидная доля остаться с обозом раненых в чистом поле без охраны.

— Трогай, — сказал я Борисенко, усаживаясь на тачанку.

Шагом обогнали подводы и пристроилась впереди обоза.

Вслед за мной тронулись остальные. Дорога сильно разбита обозом, прошедшим впереди.

Через несколько минут подошли к шоссе. На переезде нет никого. Заслоны и регулировщики уже сняты. Выехали на шоссе и, повинуясь партизанскому чутью, свернули налево. Как мне помнится, колонна должна была повернуть в эту сторону. Но в каком месте? Разве темной ночью заметишь, где поворот!

Неизвестно, куда бы мы заехали, если бы не немцы. Из-за бугра, метрах в трехстах от нас, вынырнули машины с зажженными фарами. Не раздумывая, я приказал ездовому свернуть вправо. Тачанка нырнула в кювет, наполненный талой водой, перемахнула через него и выскочила на пахоту. Нашему примеру последовали остальные.

Позади произошла заминка. Кто-то пронзительно вскрикну и тут же умолк. В наступившей тишине отчетливо слышался нарастающий гул моторов приближающихся автомашин. Надо торопиться.

— Стой! — приказал я Борисенко, соскочил с тачанки и побежал назад.

Лучи фар на миг осветили местность, и я увидел барахтавшегося в луже тяжело раненного разведчика Алексея Журова. Лешке последнее время не везло. Будучи тяжело раненным в бою, он вторично ранен при форсировании железной дороги, где заслоны вели бой с противником. И теперь еще купание…

— Опрокинулись, — виновато проговорил ездовой.

— Угораздило вас. Давай быстрее…

Вдвоем мы выволокли раненого из лужи, наспех уложили, вернее забросили на повозку, которую успели поднять подбежавшие товарищи. В этот момент мимо нас пронеслась первая машина, наполненная гитлеровцами. Диву даюсь, как они нас не заметили.

— Погоняй! — приказал я, садясь рядом с Журовым и придерживая его, чтобы он не вывалился.

Не успели отъехать от шоссе и пятидесяти метров, как мимо прошмыгнули еще девять автомашин с гитлеровцами.

— Хорошо, что ночка темная. Рядом проехали и не заметили, — вытирая выступивший на лбу пот, проговорил Борисенко, когда я пересел к нему. — Если бы заметили, вот кумедия была б.

— Тогда бы тругедия была, — ответил я ему в тон. — Погоняй.

— Нет, мы все-таки родились под- счастливой звездой! — нахлестывая лошадей, продолжал Борисенко.

Мне было не до разговоров. Еще неизвестно, какой стороной обернется нам эта звезда впереди.

Отъехали с полкилометра от шоссе. Остановились. Проверили свое хозяйство. Отставших нет. Дальше наугад поехали по пахоте. Скоро напали на проселочную дорогу. Она уводила вправо. Посветил фонариком и увидел свежий след. Видно, наши проехали. В подтверждение моей догадки впереди замигала ракета. Послышалась отдаленная частая стрельба. Несколько раз ухнули орудия. Горизонт озарился заревом пожара.

Теперь сомнений не было: дивизия ведет бой за переезд на железной дороге Черемха—Седльце.

Ракеты полыхали одна за другой. Они помогли нам разглядеть лес. Ездовые погоняли лошадей, чтобы успеть присоединиться к колонне до перехода через дорогу. Однако сделать нам этого не удалось. Соединение прорвалось и сняло заслоны, оставив позади себя догорающий эшелон. На переезде вновь хозяйничали гитлеровцы.

Светало. Лезть на рожон — опасно. Свернули с дороги вправо и углубились в лес. Проехали вдоль железной дороги полтора километра и остановились. Надо было затаиться, выждать время, осмотреться.

— Лошадей не распрягать. Не шуметь. От подвод без моего разрешения не отходить, — отдал я распоряжение.

Организовали круговое охранение из ездовых. Командир отделения выставил наблюдателей за дорогой.

Немало пришлось поволноваться, особенно тогда, когда гитлеровцы прочесывали лес вдоль дороги. Их цепи прошли от нас в ста метрах. Мы следили за каждым их шагом, стараясь не выдавать своего присутствия. Мужественно держались раненые. Даже лошади, казалось, чувствовали опасность, вели себя настороженно. И на этот раз сошло благополучно. Фашисты не заметили нашего лагеря. Прав Борисенко — кто-то из нас родился в рубашке.

Как только скрылся последний гитлеровец, ко мне подошел старшина кавэскадрона Шепшинский.

— Товарищ командир, опасность опасностью, а подкрепиться не мешает. Возьмите, — протянул он кусок отваренного мяса и краюху хлеба.

Только теперь, при виде еды, почувствовал, как я голоден, даже под ложечкой засосало.

— Раненых бы накормить…

— Раненые и ездовые уже накормлены, — сказал Шепшинский.

Удивительный человек этот Петр Моисеевич! Всегда у него найдется что-нибудь про запас.

— Это же НЗ конников, — сказал я, уплетая мясо с хлебом.

— Шо вы! Разве они голодные? Там Вася Демин накормит. Зачем здесь беречь? Неизвестно, что нас ждет впереди.

— Думаешь, не прорвемся?

— Не думаю, но, знаете, всякое может случиться… Раненые беспокоятся.

— Пойдем проведаем их, — предложил я старшине.

И в этих опасных условиях наш маленький лагерь жил обычной партизанской жизнью. Веселый и беспокойный доктор Зима и медсестра Галя Гончаренко заканчивали перевязку раненых.

— Прекрасная, замечательная рана, — бодро говорил Зима, осматривая ногу Супинского.

— Доктор, что же здесь прекрасного? Полноги отхватило снарядом, а вы говорите — замечательно, — пробурчал раненый.

— Правда, вы меня не так поняли, — : поспешил успокоить раненого доктор. — Я хотел сказать: рана заживет быстро. Все идет хорошо, правда, скоро поскачешь… верхом на лошади…

Супинский невесело улыбнулся, понимая желание доктора успокоить его. Понимал и то, что уже отвоевался. Полноги оторвало. Хорошо, что жив остался. Могло быть и хуже.

Когда мы подошли ближе, раненые увидели нас и забросали вопросами:

— Ну, как там?

— Где наши?

— Есть надежда выбраться?

— Мы нигде не пропадали, мы и здесь не пропадем, — пробасил Леша Журов.

— Это правда? — повеселели раненые.

— Что же, вы не верите опытному разведчику? Правда, правда, — успокоил я товарищей. — Послал сержанта отыскать глухой переезд через железную дорогу или хотя бы насыпь пониже. Потерпите. К вечеру найдем своих.

— К вечеру дивизия может перейти в новое место, — проговорил кто-то из раненых.

— Нас не оставят, — пришел мне на помощь Журов. — Уверен, Борода уже разослал разведчиков на розыски. Эх, мог бы я ходить — в два счета нашел бы дивизию.

Мы с Шепшинским обошли обоз. Убедились, что настроение у всех бодрое, нытиков нет, верят в благополучный исход. И у нас на душе стало веселее. Я себя почувствовал увереннее. Правда, более опытные товарищи, побывавшие в переделках, понимали: не так легко с беззащитным обозом вырваться из западни, в которой мы оказались. Понимали, но вида не подавали.

— К вам тоже просьба: проверьте свое оружие. Не исключено, что и вам придется пострелять, — сказал я раненым. — Ведь впереди граница.

До обеда просидели в чаще, как суслики в норе. Было слышно, как по железной дороге прошли три эшелона. По большаку, тянувшемуся рядом, все время курсировали автомашины с немцами и полицаями. Им и невдомек, что рядом беззащитный обоз раненых партизан.

Из разведки возвратился сержант с двумя бойцами.

— Обшарили все вокруг. Переезда, как такового, нет, — доложил сержант. — Но мы нашли удобное место. Насыпь низкая, кюветы пологие. Повозки пройдут свободно.

— Далеко отсюда?

— Меньше километра.

— Пойдем посмотрим….

Оставив за себя старшину Шепшинского, я с с сержантом направился к месту, облюбованному им для переезда через «железку».

Место и на самом деле оказалось удачным. За дорогой, прямо перед нами, гора, покрытая редколесьем и кустарником. Кустарник почти вплотную подбирается к большаку. Левее горы в долине раскинулось большое село. Решили перебираться через железную дорогу здесь.

Обоз подтянули ближе к опушке леса. Вправо и влево на сто метров от переезда выставили наблюдателей. Как только они передадут сигнал: «Путь свободен» — перебрасываем через дорогу две-три подводы. По сигналу опасности — маскируемся. Проедут немцы — вновь переправляем две-три подводы. И так, пока не перебросили весь обоз. С первой повозкой уехал Шепшинский, я — с последней.

Нам повезло. На горе в лесу мы встретили местных жителей— двух мужчин и женщину. От них узнали, в каком направлении ночью прошла колонна.

— Гитлеровцы в селе есть? — спросил я.

— Немцы на станции и на пограничной заставе в лесу. В селе десять полицейских, — ответила женщина.

— Значит, мы границу пересекли? — спросил Шепшинский.

— Нет. За селом граница. Дальше советская земля…

Село вытянулось на целый километр. Объезжать — потребуется много времени. Противник обнаружит нас, на машинах обгонит и преградит путь. К тому же с востока, почти вплотную к селу, примыкает какая-то деревушка. Решили ехать кратчайшим путем, пересекая село.

— Оружие держать наготове, — сказал я, хотя и без этого напоминания никто не выпустил из рук автоматов. — Нападение противника отражать на ходу. Не отставать.

Обоз незамеченным спустился с горы, вынырнул из леса и рысью помчался через населенный пункт. Странную картину представляла наша колонна. Каждая подвода ощетинилась двумя-тремя автоматами. Откуда только силы взялись у раненых! Они напрягали последние силы, готовы были защищаться, чтобы подороже отдать жизнь, если это потребуется.

Промелькнули вывески школы и полицейского управления. Дорога повернула вправо. Некоторое время ехали вдоль села, а затем свернули налево, пересекли село, выскочили на бугор, и только теперь позади послышалась беспорядочная стрельба. Видимо, опомнились полицейские. Теперь они нам уже не страшны. Наша небольшая колонна стремительно уходила на северо-восток. Мы были уверены, что дивизия где-то недалеко. Нам придут на помощь.

Миновала главная опасность, напряжение прошло, и обессиленные раненые опустили оружие… Километров через пять, уже на советской территории, нас встретил Колесников со взводом разведчиков. Это Бакрадзе выслал их на поиски отставших.

Юрий соскочил с лошади и кинулся ко мне. Он спешил, колодка маузера колотила его по ногам.

— Живы, братцы, живы! А мы с ног сбились, разыскивая вас, — выкрикивал Юра, с разбега набросился на меня и расцеловал, как после долгой разлуки.

Старший лейтенант сел ко мне на тачанку и, когда колонна двинулись, похвалился:

— А мы ночью эшелончик прикончили. Уничтожили пятьдесят автомашин, пушку, два вагона с боеприпасами и семьдесят гитлеровцев. Да еще шестьдесят человек вырвали из плена.

— Мы видели зарево, — отозвался ездовой Борисенко.

— Это мы устроили фейерверк. Эшелон сожгли подчистую…

— Как же вы ухитрились?

— А очень просто, — ответил Колесников. — При форсировании железной дороги наш первый батальон выделили в заслон. Я пошел с ротой Бокарева. Только подходим к насыпи, а со стороны Черемхи прет пассажирский поезд. Обстреляли его, но он промчался невредимым. Не успели подойти к «железке»… Такая досада — упустили.

— Нечего жалеть. Возможно, там ехали мирные пассажиры, — успокоил я своего помощника.

— Что ты? Да разве сейчас мирные разъезжают? Ну, леший с ним. Ушел, так чего жалеть, — согласился Юра и продолжал: — Не успел скрыться пассажирский, а навстречу ему выскочил товарный. Он, видимо, заметил стрельбу, машинист начал тормозить. Не доезжая до переезда метров триста, остановился и дал задний ход. Тут мы его и накрыли…

— Не ушел?

— Куда там! Ты бы видел, какой молодец Бокарев! Он с бронебойщиками подбил паровоз. Как только эшелон замер на месте, мы с Бокаревым подняли роту и повели в атаку. Короткий бросок. Видим, на платформах машины. Подожгли. В четырех вагонах обнаружили охрану. Перебили в одно мгновение. Подбегаем к пятому вагону, слышим, оттуда доносятся русские голоса: «Товарищи, не стреляйте! Мы русские!» Прикладами сбили запор и открыли вагон. Он был забит нашими бойцами, попавшими в плен. Шестьдесят человек напихали фрицы в один вагон. Почти все раненые, так что у нас обоз еще прибавился. Бокарев выстроил всех освобожденных и в сопровождении нескольких партизан направил к переезду.

— Не обошлось и без приключений, — выкладывал новости старший лейтенант. — Мы уже считали, что всех фрицев перебили, и вдруг из-за колеса раздалась автоматная очередь. Один наш боец упал замертво, а командир отделения Сидоренко вдруг как заорет. Фашиста тут же прикончили. Бокарев прибежал к своему любимцу, а Сидоренко мычит и показывает на рот из которого сочится кровь… Оказалось, каким-то образом ему пулей отбило кончик языка. Ранение не ахти какое, но сильно напугало сержанта. Ох смеху было! «Как это тебя, Миша, угораздило?»— спрашивали товарищи. А Декунов шутил: «Миша ходит в атаку с высунутым языком. Хорошо, что рот был открыт— Сидоренко пулю проглотил. А могло убить!»

За разговорами незаметно подъехали к селу Омеленец, в котором расположился наш полк. Но не успели миновать заставы кавалерийского дивизиона и скрыться в деревне, по нашим следам на двух машинах подъехали гитлеровцы. Они напоролись на минное поле, попали под обстрел заставы и были атакованы кавалеристами. Ни одному карателю не удалось спастись.

— Откуда взялись мины? — удивился я.

— Трофейные, — ответил (Колесников. — Кавалеристы где-то раздобыли.

Возвращению в полк радовались не только мы. Нас встретили с ликованием.

— Дорогой Вано, я очень рад, что ты нашелся! Чего только мы не передумали, — говорил возбужденный Давид, тиская меня в объятиях.

Бакрадзе и Тоут обошли всех раненых, побеседовали с ними. Расспрашивали о ночном происшествии. Старшина Боголюбов и помпохоз Федчук накормили горячим обедом.

Раненые интересовались, скоро ли будет передышка.

— Терпеть — сил нет больше, — говорили они.

— Терпеть-то можно, только вот раны плохо заживают. Дороги — жуть.

Бакрадзе и Тоут внимательно выслушивали раненых и успокаивали:

— Через два-три перехода прорвемся в Беловежскую пущу — отдохнем на славу. Тяжелораненых отправим на Большую землю в «капитальный ремонт».

Хотелось, чтобы предсказания командира полка сбылись.

Ход конем

Всю ночь колонна пробиралась на восток. Дорога проходила вдоль южного берега реки Белой, по высокой дамбе, среди болот. Часто останавливались, ожидая, пока передовые подразделения собьют вражеские заслоны.

Утром 20 марта кавдивизион и разведрота под командованием Ленкина и Клейна на подходах к селу Рожковке Каменецкого района Брестской области натолкнулись на засаду противника. Партизаны с ходу разгромили ее и ворвались в село. Завязались уличные бои. Клейн с разведчиками начал гранатами уничтожать фашистов, засевших в домах. Тем временем Ленкин обошел село, атаковал противника с тыла и помог разведчикам овладеть Рожковкой.

Спустя некоторое время шестой батальон Цымбала расправился с гарнизоном врага в Януше.

Рота Бокарева вела бой по уничтожению заставы противника на одном из хуторов. В разгар боя пролетел немецкий транспортный самолет. Когда же застава была уничтожена, партизаны захватили в плен нескольких гитлеровцев. Они оказались солдатами авиадесантной дивизии «Герман Геринг».

— Откуда она взялась на нашу голову? — возмущался Петр Петрович Вершигора.

— Сбросили с самолета, — сказал Бокарев.

— С одного самолета — дивизию?

— Почему с одного? Это мы один заметили…

В действительности было совсем не так, как утверждал Бокарев. От жителей Рожковки мы узнали, что в пуще полно немецких войск. Все селения там сожжены, жители расселены по степным местам. Мосты и подступы к лесу сильно охраняются. На лесных просеках — заставы, дзоты. Фашисты Беловежскую пущу включили в состав Восточной Пруссии.

В достоверности этих сведений мы убедились сразу же, как только дивизия вышла к южной опушке леса.

На колонну обрушилось звено фашистских бомбардировщиков. Несколько бомб угодило в повозки с ранеными. Разрывом бомбы в щепки разнесло одну повозку, убило лошадей, а ездового отбросило в топкое болото метров на пятнадцать, не причинив вреда. Он выбрался из трясины, забросил кнут, взял автомат и ушел в роту Бокарева.

— Сколько воюю, такого еще не приходилось видеть! — сказал Юра Колесников.

Немецкие самолеты продолжали бомбить и обстреливать колонну. Мы же не могли ничего предпринять против них.

— Быстрее втягивайтесь в лес! — поторапливал Войцехович, хотя голый лес был ненадежным укрытием.

Второй батальон ускорил движение. Но сразу же за селом Рожковкой натолкнулся на немецкую заставу. Тютерев развернул роты, сбил заставу. За этой — следующая. И чем дальше в лес, тем больше нарастало сопротивление фашистов. А тут еще на взмыленной лошади прискакал связной Филоненко.

— Командир дивизии приказал — с хода овладеть мостом через речку Белая, на шоссе выставить заслоны и пропустить колонну, — передал он распоряжение Вершигоры.

Роты второго батальона опрокинули гитлеровцев, прикрывавших подступы к мосту, и начали штурм переправы. Враг хорошо укрепился и дрался отчаянно. Несколько раз бросался в контратаки, чтобы оттеснить партизан. Но это ему не удавалось. В отражении вражеских контратак активное участие принимала наша артиллерия.

Тютерев поставил противотанковые орудия на прямую наводку и приказал уничтожить немецкие пулеметы в дзотах. Пришлось поработать и минометчикам. Особенно усердно действовал минометный расчет Леши Даниленко. Минометчикам удалось уничтожить пулемет в окопе и вынудить гитлеровцев оставить позицию у самой реки. Этим воспользовался автоматчик — москвич Димка Качаев. Он подобрался к дзоту и угодил гранатой в амбразуру. Еще один пулемет замолчал.

Не теряя времени, Тютерев и помощник командира третьей роты Бычков подняли людей в атаку. Партизаны в стремительном броске проскочили мост, перебили фашистов и закрепились на северном берегу реки Белой.

Мы радовались успеху. Но эта радость была преждевременной. Противник тоже не дремал. Он разгадал наш замысел и подтягивал все новые и новые подразделения. Прилагал все усилия, чтобы не впустить партизан в леса. У моста появился фашистский танк и открыл огонь из пулемета и пушки. Кто-то выкрикнул: «Француз упал! Легре ранен!»

Бронебойщики ударили по танку и подожгли его. На выручку французу кинулись товарищи. Вынесли в безопасное место. Прибежала медсестра, быстро разрезала джемпер и рубанку, приготовила шприц для укола. Но поздно. Мишо Легре был мертв. На его оголенной груди полукругом синела татуировка.

— Что там написано? — спросил Тютерев у подошедшего Колесникова.

— Ма ви а ла Франс! — прочитал Юра и перевел: — Моя жизнь — Франции!

— Поди ж ты — Франции, а голову сложил у Беловежской пущи, — проговорил москвич Димка Качаев.

Второй и третий полки тоже вступили в затяжной бой с противником, наступавшим с запада и юга. Однако основные события развертывались перед первым полком.

С севера, со стороны Беловежа, подошли свежие подразделения немцев и усилили нажим на третью роту Касинцева. Одновременно по дороге Каменец—Дмитровичи с юга подошла пехота с танками и артиллерией и обрушилась на первую роту. Партизаны хорошо замаскировались. Бокарев послал взвод Деянова в обход справа, а остальным приказал подпустить противника и бить наверняка. Так и сделали.

Не встречая сопротивления, цепь гитлеровцев шла вслед за танком. Когда до партизан оставалось меньше сотни метров, танк подорвался на мине. От неожиданности немцы залегли. Но тут же вновь поднялись. Этим воспользовался Бокарев и подал команду:

— Огонь!

Застрочили пулеметы и автоматы. Мины начали рваться в самой гуще немцев. В это же время во фланг карателям ударил взвод Деянова.

— В атаку! — подал команду взводный Виктор Богданов. Выскочил из укрытия и, стреляя, бегом устремился на фашистов, увлекая за собой взвод.

Примеру взвода последовала вся рота. Немцы, видимо, не ждали такой дерзости со стороны партизан, растерялись и, несмотря на свое численное превосходство, в панике бежали. Ободренные успехом, бокаревцы преследовали и уничтожали фашистов.

Вале Косиченко удалось захватить двух пленных гитлеровцев.

Пулеметчик Соснин увлекся погоней за немецким офицером и не заметил, что израсходовал патроны. Тогда он перехватил мадьярский пулемет за ствол, догнал офицера и огрел его прикладом по голове. Фашист свалился. Соснин схватил его за руку и волоком потащил обратно. Вдруг видит, из леса выскочили пятеро фашистов. Они бросились ему наперерез. Что делать? Пулеметчик упал на землю, положил впереди себя оглушенного офицера и вытащил пистолет. Но что сделаешь с одним пистолетом против пяти автоматов. Он не спешил, подпустил гитлеровцев, тщательно прицелился и выстрелил. Один фашист свалился. Выстрелил еще несколько раз, но промазал. В магазине ни одного патрона. Последний в патроннике. Неужели конец?!

— Петя, держись! — услыхал он голос своего дружка Феди Грамотина.

Пророкотали одна за другой три длинные очереди. Фашисты попадали.

— Федя, дружок! Милый ты мой, хороший — спасибо! — радостно затараторил Соснин.

— После, после, Петя, — прервал его Грамотин, кивнул головой в сторону офицера, спросил: — Живой? Тащи его, а я посмотрю, не уцелел ли кто из гитлеровцев…

Бокарев с бронебойщиками и резервным отделением бежал несколько позади цепи роты и зорко следил за действиями взводов. Он увидел, что справа появились три танка и человек триста пехоты. Приказал бронебойщикам обстрелять танки. Развернул отделение вправо, чтобы прикрыть отвод роты на исходные позиции.

Не так-то просто остановить партизан, разгоряченных боем, тем более что контратака успешна. Все же Бокарев сумел отвести взводы и расположить в оборону… Во время контратаки выбыл из строя заместитель командира роты Яша Декунов. Он получил три пулевых ранения. Был раней Валентин Косиченко, но продолжал сражаться.

Неравная борьба разгоралась. Гитлеровцы, обозленные первыми неудачами, предпринимали атаку за атакой. Ценой больших потерь им удалось прорваться к мосту. Часть Третьей роты во главе с Бычковым оказалась за рекой, отрезанной от батальона. Обстановка еще больше обострилась. Да к тому же Бакрадзе заболел.

Мы с Тоутом находились на наблюдательном пункте недалеко от села. Тут же, закутавшись в шубу, сидел Бакрадзе. Увидели пять подвод, выехавших из леса. Их сопровождало отделение конных разведчиков. Неожиданно из леса, метрах в двухстах правее обоза, появилась группа гитлеровцев. Они открыли стрельбу из пулеметов и минометов. Обоз помчался вскачь. Разведчики спешились и вступили в бой с противником. Обоз, подгоняемый взрывами мин, мчался по открытой местности. Вдруг под задком одной телеги — взрыв. Отлетело колесо и покатилось вперед, обгоняя лошадей. Осколками распороло подушку. Кони, напуганные взрывами и стрельбой, летели галопом, волоча за собой искалеченную телегу и оставляя на своем пути облако из пуха и перьев. Уцелевшие раненые и ездовой каким-то чудом удерживались в повозке.

На выручку обозу из Рожковки выскочили человек двадцать всадников. Обходя справа, они вышли в тыл группе гитлеровцев, просочившихся в расположение первого батальона, и внезапной атакой разгромили карателей. Захватили в бою миномет и сразу же повернули его против немцев.

Обоз укрылся в селе. На подводах были раненые партизаны первого батальона. На пострадавшей телеге — тяжелораненый командир первой роты Степа Бокарев.

— Патронов, патронов давайте! — первое, что сказал Бокарев подбежавшему к нему комиссару Toyту. — У некоторых бойцов осталось по пять-десять патронов.

Особенно не везло в последнее время первому батальону. За четыре дня боев из строя вышли командир батальона Сердюк, командир роты Бокарев, его заместитель Декунов, погибли командир отделения Сидоренко, пулеметчик Щербат…

Обстановка у моста складывалась для нас трагически. Много было раненых. Наступил «патронный голод». У некоторых не осталось ни одного патрона. Да и боевой дух партизан поостыл. На бойцов сильно подействовало ранение командира роты Бокарева.

Противник продолжал наращивать силы. Танки курсировали вдоль леской опушки. Самолеты безнаказанно наносили удары по нашим подразделениям. Артиллерия и минометы непрерывно долбили боевые порядки партизан.

Выслушав донесения из батальонов, мы поняли — вторично овладеть мостом силами первого полка вряд ли удастся.

Посоветовавшись с Бакрадзе и Тоутом, я пошел к командиру дивизии просить помощи.

— Рассчитывайте только на свои силы, — ответил Верши-гора. — Помочь ничем не могу. Все полки втянуты в бой.

— А кавдивизион? — спросил я.

— Кавдивизион — мой последний резерв. Для него очередь еще не наступила.

Начальник штаба Войцехович раскрыл карту и рассказал мне обстановку на участках других полков. Там было не легче.

— Наши разведчики раньше не успели побывать в Беловежской пуще. Что там делается? Для нас — темная ночь. Прорваться с хода не удалось. Противник подтянул крупные силы и преградил путь в леса. Причина такого упорства — тоже загадка, — сказал Василий Александрович. — Кроме того, не менее полка гитлеровцев наступает с юга и востока. Только что разведчики доложили: подошли части противника с запада. Видимо, те, с которыми мы воевали вчера. Второй и третий полки с трудом сдерживают атаки пехоты и танков. Авиация не дает покоя. От вас зависит — быть нам в Беловежской пуще или нет…

В нерадостном настроении возвратился я в полк. Выслушав меня, Бакрадзе сказал:

— Что же, Вано, будем пробиваться.

— Я иду в первый батальон, — сказал Тоут.

Бакрадзе приказал «подчистить» хозяйственные подразделения. Собрать патроны у ездовых… Наскребли человек пятнадцать и послали для усиления рот.

— Это только и всего? — невесело спросил Тоут, разглядывая подкрепление. — Ну что же? И на этом спасибо. Сделаем еще одну попытку. Может, удастся мост захватить и вызволить группу Бычкова…

— Будь осторожен, — посоветовал я.

— Чему быть — тому не миновать, — ответил Иосиф Иосифович, проверил автомат и, в сопровождении горстки бойцов, неторопливо пошел туда, где батальон вел кровопролитный бой. Скоро они скрылись в лесу.

Провожая комиссара, мы с Бакрадзе даже не подозревали, что разговариваем с Иосифом Иосифовичем в последний раз.

Не знаю, верили командир и замполит полка в возможность выполнения этой задачи или нет, но за осуществление ее взялись горячо.

Тоут навел порядок в подразделениях, произвел перестроения и повел в бой. Атаку батальоны начали одновременно. Противник стойко оборонялся. Все же партизанам удалось приблизиться к мосту. В это время вспыхнула стрельба за рекой. Это Бычков услыхал нажим с нашей стороны и повел своих хлопцев на прорыв. Стрельба слышалась настолько близко, что казалось, еще одно усилие — и соединимся. Ставилось на карту всё. В этот решительный момент вперед выступил комиссар Тоут и подал команду:

— Коммунисты и комсомольцы — вперед!

Услыхав клич комиссара, на врага дружно бросились все бойцы первого батальона. А слева вели бой с фашистами роты Тютерева. Это была наша последняя отчаянная атака. Завязалась рукопашная схватка. Враг дрогнул. Казалось, нет такой силы, которая могла бы остановить партизан. Был момент, когда отделение Димки Качаева прорвалось к мосту. Вдруг из-за кустов выполз танк и устремился на группу храбрецов. Навстречу танку бросились гранатометчики и подбили его. Однако и отделение вынуждено было залечь…

Еще тяжелее пришлось первому батальону. Два танка выскочили из-за правого фланга первой роты. Скошенный пулеметной очередью, упал комиссар Тоут. Смерть комиссара ошеломила бойцов. Этим воспользовались немцы, усилили напор и начали теснить партизан… Тело комиссара подхватил командир взвода, но пробежал шагов двадцать и упал, смертельно раненный. Взводного сменил комсомолец Валя Косиченко, однако в последний момент смерть настигла и юного героя…

При выносе раненых и убитых погибло еще несколько человек, в том числе командир взвода Виктор Богданов. Всего же убитыми и ранеными за день боя дивизия потеряла сорок шесть человек. К сожалению, не всех погибших удалось вынести…

Наиболее ощутимой потерей явилась гибель комиссара Иосифа Иосифовича Тоута. Только теперь мы с Бакрадзе по-настоящему почувствовали, как нам недостает этого скромного, чуткого, на первый взгляд незаметного человека, ставшего душой полка. В последнем поступке раскрылись все лучшие черты в характере Тоута — коммуниста, патриота, воина, человека. Он мало был у нас, но оставил о себе светлую память.

…Раненого Бокарева заменил Иван Ильич Деянов. Это бывалый воин. В бой вступил в первые минуты нападения гитлеровцев в Южном городке Бреста, так и не успев принять военной присяги. Выбравшись из Бреста, попал в разведку 75-й стрелковой дивизии. В сентябре 1941 года при выполнении задания на Десне угодил в плен, но через две недели бежал. Пробираясь к линии фронта, переплыл Десну, заболел воспалением легких и долго провалялся в крестьянской семье в деревне Козловке недалеко от Путивля. Выздоровел и пришел к партизанам. Участвовал во всех рейдах соединения. Дважды ранен. Иван Ильич повоевал автоматчиком, пулеметчиком, командиром отделения, взвода и, наконец, стал командиром роты. Рота досталась ему в неприглядном виде. Вышли из строя все командиры взводов и помощник командира роты. Тут же в бою Деянов назначил новых из числа отделенных и лучших бойцов. В помощники себе взял командира отделения Ивана Георгиевича Зинченко и вместе с ним продолжал управлять боем роты.

После того как захлебнулась последняя атака партизан, рухнули всякие надежды на овладение мостом. Группа Бычкова осталась за рекой, предоставленная сама себе. Какая судьба ее постигнет? Нас это волновало. Особенно переживал потерю части роты комбат Тютерев.

Отразив атаки партизан с фронта, противник сам перешел в наступление и попытался окружить Подразделения первого полка, выдвинув для этого большие силы на фланги. Этот маневр мы разгадали и сорвали. Немцам помешали наша артиллерия и взвод первой роты, который Бокарев заблаговременно выставил на фланге. Под их прикрытием партизаны отошли и закрепились в лесу.

Бой гремел. Горел уже четвертый танк, кругом валялись трупы в серо-зеленых шинелях, а фашисты не унимались. Более настойчивыми стали их атаки с юга и запада на оборону полков Кульбаки и Брайко. Однако, несмотря на многократное превосходство противника, все его атаки разбивались о стойкость партизан. Это охладило пыл гитлеровцев…

Бой по инерции продолжался. Но это был уже не тот пожар, который недавно полыхал, а лишь дотлевающие головешки, вспыхивающие на короткое время. Обе стороны как бы притаились, зализывали раны, накапливали силы для будущих боев.

К концу дня немцы вообще прекратили атаки с юга.

Мы воспользовались передышкой, похоронили убитых товарищей, которых удалось вынести с поля боя. В братской могиле в Рожковке лежат боевые побратимы — венгр, коммунист Иосиф Иосифович Тоут, русский Виктор Богданов, украинец — семнадцатилетний комсомолец с Донбасса Валя Косиченко, француз, механик из Марселя, Мишо Легре, москвич Дима Качаев, Петр Лепешкин…

При похоронах не произносились длинные и пылкие речи. Все чувства партизан выражались одним коротким словом: «Месть!» Не было и традиционного прощального салюта: пули берегли для врага.

Приближался долгожданный вечер. Начали готовиться к маршу. Отдан приказ. Колонна вытянулась на север. Видимо, командование решило ночью любой ценой пробиться в Беловежскую пущу. Но почему-то кавалерийский дивизион и разведрота не спешили вперед, на свое обычное место.

Перед самым выступлением разведчики сообщили, что немцы с юга перебрасывают войска на север к пуще.

Вершигора внимательно выслушал разведчиков и заметно повеселел. Я не понимал причины этого веселья. Ведь идем на север, как раз туда, где немцы усиливают свои войска!

Дивизия ждала команду, чтобы начать движение. Однако Петр Петрович не торопился. Заложив руки за спину, он долго ходил взад-вперед. Наконец остановился и, обращаясь ко мне и Войцеховичу, спросил:

— Вы люди военные. Как вы думаете: противник все войска перебросил с юга?

Признаться, меня удивил такой вопрос. Я ответил:

— Надо быть круглым дураком, чтобы так поступить.

Предположим, противник на этот раз таким и оказался, — сказал Вершигора и решительно добавил: — Сделаем ход конем. Вася, отдай распоряжение повернуть колонну на сто восемьдесят градусов!

— Это уже ход ферзем, — уточнил Войцехович.

— Тем лучше. Карту!

Василий Александрович раскрыл карту и вместе с комдивом несколько минут всматривался в нее, уточняя новый маршрут.

Вскоре связные умчались выполнять приказание. Колонна развернулась. Кавдивизион и разведчики Клейна, как будто этого и ждали, рванулись по новому маршруту. Первый полк из арьергарда превратился в авангард. Двинулись на юг. А позади слышалась артиллерийская канонада. Это Михайликов и Халупенко давали жару немцам на прощание.

Вершигора оказался прав! Пожалуй, в этом решении, как в никаком другом, ярко выявилась хитрая и расчетливая тактика комдива. Он расценил действия противника с его же позиций. Наши настойчивые попытки прорваться в пущу заставили немцев перебросить войска с юга. К тому же вражеская авиация засекла движение колонны на север. Немецкое командование решило, что партизаны не осмелятся идти на юг к Бресту с его многотысячным гарнизоном. Все это учел Вершигора. Кроме того, у противника были веские причины не допускать нашего прорыва на север, о которых мы узнали позже. Уже на марше штаб догнало отделение дивизионных разведчиков, побывавших в глубине леса.

— В пуще располагается большое количество складов, — докладывал Маркиданов. — Здесь же отдыхают и пополняются фронтовые резервы, в том числе авиадесантная дивизия «Герман Геринг». Имеется несколько домов отдыха для офицеров-фронтовиков. Ходят слухи, где-то в лесу находится крупный штаб…

— Теперь понятно, почему нам не удалось расколоть этот орешек, — торжествовал Вершигора, довольный принятым решением. — Ну как, Иван Иванович, кто остался в дураках? Эх ты, стратег!

— Сдаюсь. Вы оказались хитрой лисой, — сказал я. — Но с такими дурными немцами мы больше не встретимся. Зачем им потребовалось войска снимать с юга, когда достаточно сил в лесу?

— Надо понимать психологию врага. Они рассудили правильно. Наших сил враг наверняка не знает. Переполоху мы наделали немало. Допустить партизан в лес — значит подвергнуть опасности не только склады, но и штаб. Узнай мы точно, что это за штаб и где он находится, попробовали бы пощупать его, навели бы на цель нашу авиацию. Немцы учли это и решили — лучше нас туда не пускать. К тому же они боялись нагоняя от старшего начальства. — Вершигора вдруг подмигнул мне и, отвалившись в седле, засмеялся: — Немного и мы помогли немецкому командованию. Колонну в сторону леса начали вытягивать засветло специально, в качестве приманки для воздушной разведки… Решение повернуть на юг созрело еще днем. Поэтому-то кавдивизион оставался в Рожковке. Больше того, Усач заранее, по моему указанию, разыскал надежного проводника, который ведет нас сейчас, а Войцехович разработал новый маршрут.

Я слушал, а сам думал: «Ай да Борода, ну и Петр Петрович, задал задачку фрицам!..»

Стремясь как можно дальше оторваться от немецкой группировки, несмотря на грязь и усталость людей и лошадей, наша дивизия всю ночь без остановки проселочными дорогами шла на юг, не встречая сопротивления противника. А в нескольких километрах восточнее, по шоссе на север спешили вражеские колонны автомашин с пехотой и артиллерией.

Каждый шаг отдалял нас от могил боевых товарищей, сложивших свои головы на поле брани.

Меня не покидала мысль о юном бесстрашном партизане Вале Косиченко. Много тяжких испытаний выпало на его долю за короткую жизнь. Но как бы трудно ни было, он никогда не роптал, без показного лихачества, добросовестно исполнял свой тяжкий долг, долг воина — народного мстителя. И всегда выходил победителем. Какое мужественное сердце надо иметь, чтобы все это выдержать!

Косиченко воевал честно и погиб с чувством выполненного долга. Совесть его перед товарищами чиста.

И подумалось мне тогда: непобедим тот народ, у которого каждый — от пионера до человека преклонного возраста — герой…

Забегая вперед, скажу, что Валя Косиченко посмертно был представлен к ордену Отечественной войны I степени. Это его четвертая награда.

Из огня да в полымя

Наступило утро 21 марта. Партизанская дивизия, не встречая на своем пути противника, все дальше уходила на юг. Несмотря на страшную усталость и плохую дорогу, партизаны были веселы. Еще бы! Так ловко обвести вокруг пальца не кого-нибудь, а опытных волков из дивизии «Герман Геринг».

— Представляю фашистов, когда утром, не дождавшись нашего наступления, обнаружат, что наш и след простыл! — смеялся Саша Ленкин.

— Да, силенок гитлеровцы поднакопили, — отозвался Тютерев. — Задержись мы там до утра — досталось бы нам на орехи.

В середине дня головная походная застава первого полка подошла к шоссе Высокое — Пружаны, западнее Видом ли, и неожиданно была обстреляна. Колесников не растерялся, повел в наступление роту. Противник был частью уничтожен, остальные разбежались. Один гитлеровец был захвачен в плен. От него узнали, что на нашем пути встретилась немецкая пограничная застава. Эта весть удивила партизан. Ведь границу мы уже пересекли на Буге. Оказывается, здесь, в полутора десятках километров севернее Бреста, гитлеровские власти установили новые границы Восточной Пруссии.

— Ничего себе кусочек прихватили! Белостокское воеводство и часть Брестской области, — возмущался Колесников.

Форсировали шоссе и подошли к селу Лешнев. Здесь вновь встретились с заставой. На этот раз с противником расправились кавалеристы при поддержке артиллерии.

В разгар боя над колонной появился немецкий «костыль». Его обстреляли. Самолет-разведчик уклонился и улетел на север. Через полчаса прилетели бомбардировщики. Самолеты начали делать разворот для удара по колонне, в это время, откуда ни возьмись, появилась туча, закрыла солнце. Повалил густой липкий снег. Белой пеленой заволокло небо. Немцы вынуждены были улететь ни с чем.

— Небесная канцелярия на нас работает, — смеялись партизаны. — Наверное, дед Ковпак ходатайствует в нашу пользу.

— А ты скажи: почему, как только нам тяжело, — всегда вспоминаем Сидора Артемовича? — спросил меня Тютерев и продолжал: —Вчера, когда нас прижали возле моста — ни взад ни вперед, — слышу, один боец говорит: «Эх, плохи наши дела, Сидор Артемович». — «Что ты там бубнишь?» — спрашиваю. «Да так, вспомнил Карпаты. И здесь не легче…» Боец рассуждает со своей колокольни. Там, мол, было трудно, но тогда с нами шел дед Ковпак. А как сейчас? Я понял настроение товарища и постарался успокоить. Не зря же Ковпак и Руднев два года обучали нас партизанской тактике. Да и Петр Петрович — голова. Как видишь, и на этот раз оказался хитрее фашистских генералов.

— Большое дело, когда солдат верит в своего командира, — вставил незаметно подъехавший Василий Александрович Войцехович.

— Опытный боец понимает, что командир видит дальше, перед ним все карты открыты, — сказал Юра Колесников.

— Был в третьей роте Колька Мудрый. Хороший боец, — припомнил Войцехович. — Так он говорил: «Откуда у меня, Кольки Мудрого, храбрость берется? От командиров. Я сижу и лясы точу или же храпака задаю. А в это время Ковпак и Руднев не спят. Они маракуют, шевелят мозговыми извилинами, как мне, Кольке Мудрому, и другим моим товарищам жизнь сохранить. Поэтому и иду я в бой, не оглядываясь назад, смело, верю в успех. Знаю, что командиры меня не подведут. И я за них готов жизнь отдать, потому что они нужны не только Кольке Мудрому, хотя, как сказал писатель, жизнь дается один раз».

…Колонна начала втягиваться в Олешковичи. Налетевший ветер разорвал тучи. Появились просветы. В эти-то просветы из-за облаков вынырнули «юнкерсы». Пролетая на малой высоте, они начали бомбить. Первые бомбы упали на огородах и не принесли вреда ни партизанам, ни жителям. В селе скопилось до двухсот подвод и около тысячи партизан. Не сделай летчики промаха, мы понесли бы большие потери.

Бомбардировщики начали разворот для второго захода. И снова нам на выручку пришел густой, большими хлопьями снег. Под прикрытием метели колонна быстро рассредоточилась. Обоз замаскировался в роще западнее села.

Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. На этот раз бомбардировщики получили раздолье и обрушились на село. Как из мешка посыпались противопехотные бомбы. Напоминая колбасы, полетели «зажигалки». Возникли пожары. Партизаны и жители кинулись тушить.

Разгрузившись, бомбардировщики снизились и начали обстрел из пулеметов. Падали убитые и метались по селу раненые лошади. Радистки Нина Янчин и. Мария Погребенко подхватили тяжело раненного бойца из поврежденной бомбой повозки и укрылись за ветряком. Девушек заметил немецкий летчик и начал за ними охотиться. Пролетая над самыми крышами домов, делая круги вокруг ветряка, фашист пытался расстрелять их с малой высоты. Спасаясь от пуль, радистки носили раненого вокруг ветряной мельницы… Этот поединок продолжался до тех пор, пока фашист не израсходовал патроны. С досады, что не удалось прикончить девушек, он высунулся из кабины, пальнул вниз из ракетницы и улетел за новым грузом.

С одного из самолетов сбросили какой-то предмет, который со страшным воем приближался к земле. Люди попадали и с ужасом в глазах следили за загадочной «бомбой». Послышался глухой удар о землю. Ждем взрыва. Но взрыва не последовало. Первым к загадочному предмету, с мерами предосторожности, подобрались саперы. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что «бомбой», нагнавшей столько страха, была… пустая продырявленная металлическая бочка из-под бензина.

— Фашисты не лишены юмора, — заметил минер Владимир Дубиллер…

Пулеметчики и бронебойщики обстреляли воздушных пиратов и отогнали их от села. Колонна возобновила движение. Вершигора, Войцехович и Москаленко проезжали вдоль колонны и поторапливали:

— Впереди шоссейка, надо перескочить через нее, пока противник не перекрыл путь.

Все же противник упредил нас. Сразу же за Олешковичами кавдивизион и разведрота столкнулись с гитлеровцами, наступавшими от шоссе на село. Произошел встречный бой. Тутученко с эскадроном бросился на врага, сломил его сопротивление и погнал к шоссе. Однако развить успех эскадрона не сумели. Местность топкая, наступать приходилось лишь вдоль дороги. Произошла задержка. Этим воспользовались немцы: со стороны Бреста на автомашинах подоспела пехота, отразила натиск партизан и перешла в наступление. Наступали с двух сторон: из села Турна и местечка Чернавчицы. Ленкин и Роберт Клейн вынуждены были отвести свои подразделения к пылающим Олешковичам.

Ободренный первым успехом, противник ввел в бой значительные силы и охватил нас подковой с трех сторон, стараясь прижать к болоту. Атаки следовали одна за другой. Казалось, враг разгадал, что мы испытываем крайнюю нужду в боеприпасах. Наше командование взяло на учет каждый патрон, каждую гранату, раздало последний неприкосновенный запас, хранившийся в дивизионном обозе в личном распоряжении комдива. Даже радисты отдали все до последнего патрона бойцам стрелковых рот. Расходовали сверхэкономно. Это и давало основание противнику судить о недостатке у нас боеприпасов.

Наступила темнота. Самолеты улетели, но бой не утихал. Создалась тяжелая обстановка для дивизии. Прорыв вперед требовал больших жертв. Назад идти — упустить инициативу, добровольно передать ее в руки фашистов. В стороны тоже не пройти — болото. А выбраться надо было ночью. Противник к утру сумеет прочно блокировать, а авиация не даст ни минуты покоя.

Не только командиры, но и бойцы понимали, в каком критическом положении оказалась дивизия. В этом я убедился, когда пробирался вдоль плетня, за которым залегли и вели бой партизаны, и случайно подслушал разговор.

— Неужели это конец?! Обидно, столько перенести и погибнуть, когда до партизанского края можно рукой дотянуться, — говорила приглушенным голосом девушка. — Почему ты молчишь?

— А что говорить? — грубовато ответил парень.

— Как ты думаешь, вырвемся? — допытывалась девушка.

— Ясное дело! Не в таких переплетах приходилось бывать, — успокаивал парень. — Бороду с Войцеховичем не так легко одурачить. Да и Усач с Клейном не сидят сложа руки. Видала, как конники и разведчики зашевелились?

— Ты уверен, прорвемся? — обрадовалась девушка и горячо зашептала:

— Знаешь что?

— Что?

— Давай дадим клятву: если останемся живы — никогда не расстанемся!

— Давай, — коротко ответил парень…

После войны мне много раз приходилось в мемуарах, повестях, различных очерках встречать описание состояния и дум человека, попавшего на войне в тяжелое, порой безвыходное положение. По воле автора, перед мысленным взором героя в короткие мгновения, как на экране, проходит вся жизнь, вспоминаются мать, отец, любимая девушка, детство, родительский домик с одинокой (обязательно одинокой) березкой и еще что-то в этом роде. Не спорю, возможно, случалось и такое. Но на собственном опыте и на опыте своих боевых товарищей точно знаю, что в подобных случаях об этом просто некогда думать.

Первая мысль, которая приходит, — что надо сделать, чтобы обмануть противника и выполнить задание. На этом сосредоточиваются все помыслы, всё умение, вся энергия. А за этим уже следует — как из этого трудного положения выбраться живым. Потом, если тебе удастся уцелеть, в спокойной обстановке, когда полностью осознаешь, какой опасности подвергалась твоя жизнь, обдумывая все случившееся, вспоминается и прожитая жизнь, и родители, и все, что дорого, в том числе и одинокая березка.

И на этот раз пара влюбленных меньше всего думала о прошлом. Их занимало настоящее и будущее, волновал вопрос, как вырваться из этого тяжелого положения.

…Разведчикам не удалось найти выход из ловушки. Положение становилось отчаянным. Неравные бои, несколько суток без сна и последний изнурительный двадцатичасовой переход от Беловежской пущи вконец измотали людей и лошадей. Наши силы были на пределе. В этот-то, казалось, безвыходный момент, как и в Кособудах, пришла неожиданная помощь. Вызволил местный житель, древний старик.

— Есть одна лазейка, — сказал он. — Можно попытаться.

— Какая? — ухватился за это предложение Вершигора.

— Через болото, вдоль водосточной канавы по брустверу, — ответил старик. — Летом мы по ней сено вывозим с лугов.

Проверить маршрут поручили Ленкину.

Прождали часа два. Все это время отражали атаки фашистов. Саша вернулся довольный и радостно доложил:

— Есть спасение! Тропа топкая, но нам и не по таким приходилось топать.

Решили воспользоваться тропой. Дивизия прикрылась ротой, вышла из боя и, с большим трудом преодолевая болото, пошла в обход.

Обгоняя обоз раненых, я услыхал слабый голос, звавший меня. Подъехал к подводе и в темноте рассмотрел раненого Бокарева.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Терпеть можно, — простонал Степа, помолчал и добавил: — Я все время думаю о комиссаре, Витьке Богданове, Вале Косиченко… Каких людей потеряли!

— Не говори, дорого нам обошелся этот бой, — ответил я.

— А что слышно о группе Бычкова? — спросил Степа.

— Пока ничего. Но там ребята бывалые, выкрутятся, — постарался я успокоить Бокарева.

— Хорошо бы. С ними мой друг — Даниленко. С Лешей мы вместе пришли в отряд, только меня направили к Бакрадзе, а его к Тютереву. Там нужен был минометчик.

Видно, Бокареву захотелось поговорить. Мне спешить некуда, и я спросил:

— Даниленко — твой земляк?

— Нет. Мы с ним познакомились на войне. В сорок первом году он в бою под селом Зубовщиной Коростенского района был тяжело ранен, остался среди трупов. После боя крестьяне пошли подбирать трофеи. Одна гражданка начала с Леши сдирать одежду. Сняла шинель, гимнастерку, сапоги. Стала стаскивать брюки. Даниленко очнулся и говорит: «Хозяйка, помогите». А она в ответ: «Да все равно тебе, сынок, помирать», — и ушла, забрав барахло. К счастью, нашелся добрый человек — Илья Каленский из ближайшего села. Он забрал к себе тяжело раненного Лешу, помог ему встать на ноги. Когда Леша поднялся, он увидел ту женщину, которая его раздела. Она оказалась соседкой Каленских… Барахольщица успела распродать его одежду, осталась только шинель…

— Выходит, Даниленко воскрес из мертвых?

— Получается так.

— Долго будет жить.

Разговор прервал подъехавший Колесников.

— Можно тебя на минутку? — вполголоса позвал меня Юра.

Я придержал лошадь, он поравнялся со мной и сказал:

— Пушка потерялась.

— Брось разыгрывать!

— Серьезно. Проехал вдоль всей колонны. Нет…

— Может, не заметил? Я видел, как они в Олешковичах снялись с огневой позиции и возле сарая ждали выступления. Возьми кого-нибудь из разведчиков и еще раз проверь.

Он повернул лошадь и поехал обратно. О разговоре со старшим лейтенантом я решил пока никому не говорить. Не следует лишний раз нервировать ни командира, ни бойцов. Возможно, пушка преспокойно движется в колонне. Не было еще такого, чтобы пушку потеряли.

Прошло полчаса, час, а Колесников не возвращался. Я не на шутку встревожился. Долго колебался, а когда решил доложить, из темноты вынырнул Юрий.

— Нашел? — нетерпеливо спросил я.

— Нашел… возле сарая, — ответил Юра.

— Где? — не поверил я своим ушам.

— Возле сарая, на окраине Олешковичей… Что бы ты думал? Стоит как миленькая на том месте, где ты ее видел в последний раз. Артиллеристы спят мертвецким сном. Еле разбудил, пришлось плетку пустить в ход. Еще бы немного, и плакала пушка вместе с артиллеристами. На противоположной окраине села немцы пуляют ракетами…

— Где она сейчас?

— В колонне, на своем месте.

— Спасибо тебе. Теперь езжай доложи Вершигоре. Пусть накрутит хвосты артиллеристам.

— Да и их жаль. На ногах не стоят.

— Другие не меньше устали. Такое прощать нельзя. Доложи.

Колесников разыскал Вершигору в голове колонны в тот момент, когда от шоссе Видомяя—Чернавчицы вернулось отделение Маркиданова. Разведчики доложили, что противник занимает оборону вдоль дороги. По шоссе все время курсируют танки.

Близился рассвет. Мы повернули на восток и вышли к шоссе Брест—Каменец, южнее Видомли. К месту, облюбованному нами для переезда, подъехало десять автомашин с гитлеровцами. Они ехали с зажженными фарами. Судя по их поведению, нас еще не заметили. Машины остановились, и из кузова высыпали немцы. Пройдет немного времени, и они займут оборону в кюветах.

Откровенно говоря, появление фашистов у нас не вызвало особого восторга. Мы настолько устали, что, казалось, готовы были лечь прямо в грязь и спать как убитые. Тогда никакая сила не подняла бы нас для решительного броска. Это понимал Вершигора. Понимал он и другое. Нельзя упускать выгодного момента. Танки еще не подошли, а пехота не изготовилась к бою.

Петр Петрович вскочил на коня, снял с плеча автомат, скомандовал: «Вперед!» — и пустил рыжего галопом к переезду. За ним в атаку бросились Войцехович, Бакрадзе, Кульбака, Ленкин, Андросов, разведчики, взвод управления артбатареи во главе с Прутковским и десяток мальчишек-связных.

По колонне понеслись тревожные возгласы:

— Комдив пошел в атаку!

— Борода в опасности!

Первым на выручку бросился начальник штаба кавдивизиона Семен Тутученко, только что подоспевший с эскадроном. Пехотинцы, даже ездовые, забыв об усталости, устремились к переезду. Партизаны в этот удар вкладывали кипевшую к врагу ненависть и зло за смерть товарищей, бессонные ночи, голодные дни и изнуряющие бои…

Застигнутые врасплох фашисты метались по шоссе, старались укрыться в кюветах. Кавалеристы кинулись преследовать удиравших. Тутученко устремился за убегавшим немцем — не то полковником, не то генералом. Тот улепетывал от настигавшего всадника. Когда понял, что спастись не удастся, остановился и дважды выстрелил из пистолета в Тутученко, и оба раза промазал. Третьего выстрела не последовало. Семен взмахнул шашкой, вкладывая в удар всю свою силу…

Подоспел третий полк и завершил разгром врага. Было убито свыше ста гитлеровцев, сожжено три бронемашины и пять грузовиков.

В то время, когда партизаны расправлялись с гитлеровцами, у переезда чуть было не вспыхнула паника. Один из наших командиров (не буду называть его фамилии) увидел, как Вершигора со штабом и горсткой партизан бросился на врага, вместо того чтобы поспешить на помощь, начал истерически кричать:

— Товарищи, нас предали! Вершигора со штабом бежал!!! Мы пропали!

К нему подбежало несколько ездовых. Ничего не понимая, они слушали его с раскрытыми ртами и растерянно озирались. Раненые, оставленные ездовыми без присмотра, беспокойно заерзали на повозках… Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не боец, раненный в ноги. Он выдернул из-под подушки автомат и закричал:

— Брешешь, гад, наши командиры не продажные!

Этот крик как рукой снял с ездовых оторопь. Они кинулись от паникера, как от прокаженного…

О том, что творится на переезде, кто-то сообщил Вершигоре. Прискакал разгоряченный боем Петр Петрович.

— Панику поднимать?! — наезжая на паникера и теряя самообладание, кричал комдив. — Получай!

Он направил на паникера автомат и нажал на спусковой крючок. Послышался щелчок. Быстро перезарядив, Вершигора вторично навел автомат… Выстрела не последовало. Магазин пустой. Бросив автомат на землю, Петр Петрович протянул руку к кобуре, но сзади за руку схватил его Миша Андросов.

— Товарищ подполковник, опомнитесь!

— Пусти! Застрелю! — горячился Борода, вырывая руку…

Пока комдив боролся с Андросовым, паникер, изрядно перетрусив, улизнул и затерялся в обозе.

Вершигора бушевал. Никогда я не видел его таким разгневанным и возмущенным. Примчались Войцехович, Ленкин и Бакрадзе. Успокоили комдива, навели порядок в колонне. Дивизия возобновила движение.

Петр Петрович был мрачнее тучи. Рядом с ним ехал замполит Москаленко. Они о чем-то тихо говорили.

О случае на переезде никто из партизан не вспомнил. А командир, поддавшийся панике, несколько суток не появлялся на глаза Вершигоре.

…Утром расположились в селах Демьянче и Хмелево, недалеко от Бреста. Заняли круговую оборону. К Каменцу, Бресту и Жабинке выслали разведку. Несмотря на сильную усталость, почти никто не ложился спать. Соседство с Брестом не давало покоя.

Первыми от Бреста возвратились дивизионные разведчики. Еще издали можно было заметить, что они возбуждены.

— Что нового? — спросил я разведчиков.

— Новостей куча, — весело ответил Павлик Лучинский. — В Бресте гарнизон в четыре тысячи человек. Есть и танки.

— Ничего себе соседство! Почему же вы веселитесь?

— Немцы получили приказ — во что бы то ни стало удержать город. Еще с вечера не вылазят из дотов и дзотов.

— Если так, то пусть себе на здоровье держат, — сказал я с облегчением.

Расчет Вершигоры на психику противника оказался верным. Дневка первого полка и штаба дивизии прошла спокойно. По всей вероятности, командование брестского гарнизона не имело никакого представления о наших силах, а главное о том, что нам почти нечем было воевать. Их ввела в заблуждение народная молва, преувеличившая наши силы раз в десять. В противном случае враг не отсиживался бы в дотах и дзотах.

Второму и третьему полкам и на этот раз пришлось выдержать двенадцатичасовой бой с противником, наступавшим со стороны Каменца.

Вечером дивизия, отразив наступление немцев, выступила в поход. Однако в последний момент около двух батальонов противника напали на Хмелево, где оборонялся кавдивизион. Оставив второй эскадрон Тетеркина для прикрытия, дивизия продолжила марш. Три часа кавалеристы отбивали атаки гитлеровцев, потом сели на лошадей и догнали колонну.

Партизанская дивизия оторвалась от карателей, пересекла шоссе Каменец—Жабинка и ускоренными переходами пробиралась в белорусские леса Пинщины. Очередная дневка в селениях Кривляны и Пестенки, в пяти километрах западнее железной дороги Барановичи—Брест, прошла спокойно. Видимо, противник потерял нас из виду. Наше появление у переезда южнее станции Тевли было неожиданным, поэтому с охраной справились сравнительно легко. И только дивизия начала переход через железную дорогу, как со стороны Барановичей появился поезд.

— Батальон, к бою! — подал команду Колесников, ехавший во главе первого батальона.

Мы не сомневались, что это бронепоезд. О нем наслышались от местных жителей… Наши артиллеристы изготовились к бою. Они не дождались, пока паровоз наедет на подложенную мину, и ударили из орудия. Снаряд угодил в котел. Окутанный паром, шипящий паровоз по инерции прокатился метров двести — двести пятьдесят и остановился.

— Батальон, за мной! — выкрикнул Колесников.

Партизаны побежали вдоль железнодорожного полотна к поезду. Навстречу ударило свыше десяти пулеметов. Немцы толком не поняли, откуда нападают партизаны, и стреляли во все стороны. Трассирующие пули пролетали над колонной. Растерявшийся ездовой не справился с лошадьми, и одна из штабных тачанок опрокинулась прямо на переезде. Движение застопорилось. Верхом на коне подскакал Вершигора и вместе с ездовыми поднял тачанку.

Бой разгорался нешуточный. К счастью, это был не бронепоезд, а эшелон с танками и бронемашинами, установленными на платформах. Экипажи, видно, были на своих местах. Поэтому-то эшелон так сразу и ощетинился мощным пулеметным огнем.

Колесников развернул бойцов в цепь. Пулеметчики и автоматчики взяли под обстрел весь эшелон. Бронебойщики с близкого расстояния начали расстреливать танки. Удалось зажечь несколько машин. Юра так увлекся боем, что забыл о своей главной задаче: расчищать путь для всей дивизии. С противоположной стороны дороги послышался возглас Цымбала:

— Прекратите стрельбу, своих перебьете! Мы сами справимся.

Первый полк ушел. Разгром эшелона довершил батальон Цымбала. Огнем из противотанковых ружей, орудий и гранатами были подбиты и сожжены 14 танков, 8 бронемашин, 8 автомашин, 27 платформ и три вагона. Эшелон шел с двойной тягой. Оба паровоза были выведены из строя.

Кстати сказать, из-за этих танков вышел спор. Командир третьего полка Брайко утверждал, что все танки и бронемашины уничтожили его хлопцы. Колесников доказывал, что по крайней мере половина из них уничтожена первым батальоном. А если здраво рассудить, то какая разница, кто уничтожил. Ведь дело сделано!

— Этого нам фашистские генералы не простят, — сказал Бакрадзе. — Придется снова бодрствовать.

— Так мы и спать разучимся, — невесело пошутил Тютерев.

Основания для опасений были. Части дивизии на отдых расположились в селах Подлесье, Еремичи и Стрый, в семи — девяти километрах севернее Кобрина. Здесь мы встретились с белорусскими партизанами бригады имени Чапаева. От них узнали, что в Кобрине и Жабинке полно гитлеровских войск и большое количество танков. Одни говорили — 4000, другие — 7000 машин. Такое соседство было для нас не из приятных.

Об отдыхе не могло быть и речи. Подразделения заняли круговую оборону, окопались. Под Кобрином побывали наши разведчики. Они подтверждали, что в Кобрине и прилегающих селах большое количество войск и много танков. Правда, меньше четырех тысяч раз в пять, но для нас достаточно было и этих. Мы не в состоянии справиться и с пятидесятью. Кроме того, разведчики принесли новость, над которой нам пришлось призадуматься.

— Местные жители рассказывают: за последнее время немцы производят усиленные переброски войск из Белоруссии на юг, — доложил командир разведки Барсуков.

— Значит, на Украине наши что-то затевают, — высказал предположение Колесников.

— Возможно, там уже заварилась каша, — сказал Тютерев.

— Может быть и другой вариант, — высказал свое мнение Бакрадзе. — Не готовят ли там удар сами фашисты. Об этом немедленно надо доложить Вершигоре, сообщить на Большую землю.

Такого мнения было большинство из нас. Если не так, то чем же объяснить эти переброски?

Забегая вперед, скажу, что мы сами были свидетелями спешной перегруппировки войск противника. Но никто тогда из нас даже не мог предполагать, что это — результат тщательно проведенной советским командованием дезинформации, заставившей гитлеровское командование снять часть сил из группы армий «Центр», ослабив тем самым группировку в Белоруссии, где и намечался прорыв советских войск.

Об этом мы узнали гораздо позже. А сейчас настраивали свои рации на радиоволну станций, передающих сводки Совинформбюро, и тщетно ожидали сообщений о крупных событиях на Украинских фронтах…

Самый момент активизировать свои действия, срывать планомерную перевозку войск. Но мы были бессильны. Не было взрывчатки. Боеприпасы — только трофейные. Свыше трехсот раненых и такое же количество больных из числа освобожденных из немецкого плена. Народ выбился из сил, нуждался в отдыхе. Решили пробираться в леса, подыскать место для посадки самолетов, отправить раненых, пополниться всем необходимым, поставить на ноги больных и с новыми силами приняться за дело.

Беспокоились мы напрасно. В Кобрине не знали о близости партизан. И только в середине дня третьему полку пришлось повоевать.

Мы узнали, что карательный отряд немцев и мадьяр провел облаву в селах Именин, Босяч, Береза и согнал до десяти тысяч белорусских крестьян, намереваясь отправить их на каторжные работы в Германию. Колонна мирного населения, конвоируемая гитлеровцами, приближалась к селу Подлесье.

— Надо вызволять советских людей, — сказал Вершигора. — Кто у нас в Подлесье?

— Третий полк, — ответил Войцехович.

— Вот и поручим Пете Брайко. Если потребуется помощь — пошлем Ленкина.

Помощь не потребовалась. Брайко своими силами справился с врагом. Бой длился около шести часов. Противник потерял больше ста человек и отошел в Кобрин. Десять тысяч белорусов были освобождены из плена и избавлены от высылки в Германию. Многие парни и девушки попросились к нам в соединение. Трех шестнадцатилетних девушек забрал доктор Зима в полковую санчасть.

В ночь на 26 марта 1944 года дивизия с боем форсировала шоссе Брест—Барановичи. Вторым полком уничтожено две бронемашины, пять автомашин, свыше шестидесяти гитлеровцев.

Теперь мы вышли в район действия белорусских партизан. «Ход конем» удался на славу.

После почти трехмесячных непрерывных боев и походов дивизия остановилась в местечке Мотоль на реке Ясельде, заняла оборону на рубеже Униров, Псишев, Трилиски, Дрожиловичи, Зарудье, Достоево и Молодово.

— Постоим дня три. Здесь хорошая баня, надо попарить партизанские кости, погонять вшей, — сказал Вершигора.

На передний план выступили помпохозы и старшины. Организовали стирку белья, обмундирования, починку обуви, баню.

В Мотоле мы установили связь с белорусскими партизанами Брестской области, партизанскими бригадами Гуляева, Цветкова и несколькими местными отрядами, которые базировались в Пинских лесах близ реки Ясельды.

Неожиданная встреча

Каких только сюрпризов не преподносит война. Преподнесла один из них и в Мотоле.

Через местечко проходила партизанская конница. Наши бойцы группками толкались на улице, смотрели на незнакомое войско, переговаривались.

— Эй, орлы, с какого фронта? — шутя, спросил Тютерев.

— Белорусского, — в тон ему ответил парень в кубанке с красной лентой.

— Чья армия?

— Полковника Жунина.

— Впервые слышу о таком полководце…

— Еще услышишь.

— Куда путь держите? — допытывался комбат.

— Вперед, на запад! — улыбнулся парень.

— Э-э, братцы, вы, оказывается, ориентироваться не умеете, — поддел Тютерев. — Запад за вашей спиной.

— Неужели! — деланно удивился парень в кубанке, натянул повод, остановил лошадь и скомандовал: — Сто-й! Привал…

Конники спешились и сразу же оказались в окружении ковпаковцев. Началось, обычное в таких случаях, знакомство, разыскивались земляки.

— Воронежцы есть?

— Кто с Волги?

— Сибиряков, сибиряков подавай! — выкрикивал Тютерев, расшнуровывая свой огромный кисет с самосадом и предлагая угощение.

Земляки сбивались в группки, выясняли подробности, оживленно галдели, тискали друг друга, угощали куревом. Кто-то из белорусских партизан вытащил из кармана трофейную зажигалку и предложил:

— Махнем не глядя?

— Отстань, меняла, ты лучше скажи: нет среди вас северян, архангельцев? — спросил Лучинский.

— Как не быть?! Есть один архангельский мужичок, — ответил щеголеватый кавалерист. — Петька, где ты? Тут твой земляк объявился…

Из толпы выбрался партизан, перепоясанный ремнями, с автоматом через плечо и пистолетом на боку. Ведя коня в поводу, он подошел и солидно спросил:

— Кого интересует моя персона?

— Меня, — просиял Пашка Лучинский. — Я из Онеги.

— Из Онеги? — обрадовался Петька. — Вот здорово! Хоть одного земляка за войну встретил. Звягин моя фамилия.

— Лучинский, — назвал себя Павлик и крепко пожал руку земляка.

— Что у вас в Архангельске только Звягины водятся? — спросил Тютерев, прислушиваясь к разговору.

— Почему же? Есть вот и Лучинские, — улыбаясь, ответил Петр.

— У меня в батальоне есть один из Архангельска и тоже Звягин. — Тютерев обернулся и крикнул: — Барсуков, позови Федора Васильевича!

— Как вы сказали? Федор Васильевич? — изменился в лице Петр Звягин.

— Ну да, Федор Васильевич — отличнейший пулеметчик и разведчик…

— Федя? Нет, нет этого не может быть, — взволнованно забормотал Петр. Нетерпеливо спросил: — Где же он?

— Звягин, к командиру!

— Федя, комбат вызывает! — послышались голоса.

— Сейчас будет здесь, как штык, — заверил Тютерев, оглянулся и, указывая на высокого белобрысого партизана, не спета пробиравшегося среди бойцов и лошадей, сказал: — Да вот и он собственной персоной.

Петр присмотрелся, уронил повод и кинулся навстречу Федору, выкрикивая:

— Федя! Брательник!

А тот, услышав знакомый голос, вздрогнул, застыл на месте и немигающими глазами уставился на приближавшегося к нему кавалериста. Узнав в нем своего младшего брата, со всех ног бросился к нему.

— Петька!

— Федя!

— Ты? Живой?

— Ага… А ты?

— И я!..

Партизаны вдруг притихли и с интересом наблюдали за необычным событием. Не часто на войне бывают подобные встречи. А братья сошлись, остановились и некоторое время рассматривали друг друга, видимо, еще не веря своему счастью. Потом, не говоря ни слова, обнялись, целовались и плакали, не стыдясь мужских слез. Да и некоторые партизаны не удержались, смахнули непрошеную слезу…

Ну, как ты, здоров? — первым взял себя в руки Федор.

— Как видишь…

— А мы давно тебя похоронили. Извещение о твоей смерти получили.

— Долго буду жить.

— Последнее письмо от тебя было накануне войны, из Прибалтики. Помнишь, ты сообщал, что вам выдали каски, медальоны? Ёщё ты там писал: «Будем решать судьбу Европы…» Помнишь?..

— Помню, Федя, помню. На деле видишь, как получилось, — ответил Петр.

— Как ты оказался в партизанском отряде?

— Воевать начал на второй день после нападения фашистов. Но не долго. Был ранен. Угодил в плен, бежал…

— Значит, и ты горя хлебнул, — сочувственно покачал головой Федя.

— А кто его не хлебнул? Война… Обидно, что дома нас считают погибшими.

— Меня считали, теперь — нет, — ответил Федор.

— Ты думаешь? — усомнился Петр.

— Знаю. Письма получаю…

— Письма из дома? Получаешь и молчишь? — оживился Петр. — Что же там? Как они?

— Все хорошо, нормально, — Федор извлек из внутреннего кармана пачку писем и протянул: — На, почитай, там о тебе тоже есть…

Петр нетерпеливо выхватил письма из рук брата, трясущимися руками вынул из конверта пёрвое попавшееся и начал жадно читать. Он волновался, глаза его блестели. Казалось, Петр забыл где он, никого не замечал. На его лице отражались то грусть, то веселая радостная улыбка…

Уже кавалеристы попрощались с ковпаковцами, взобрались в седла и двинулись в путь, а Петр пропустил мимо ушей, брошенное парнем в кубанке «Звягин, догоняй», продолжал перечитывать письмо за письмом, впитывая в себя новости из родного дома.

Когда он закончил читать последнее письмо, кавалерийская колонна скрылась в лесу. Неохотно возвращая письма брату, Петр попросил:

— Напиши им обо мне, жив, дескать… пусть не волнуются. Не знаю, когда подвернется возможность написать самому.

— Обязательно напишу, — пообещал Федор, а потом предложил — Оставайся с нами. Я попрошу командира… Примут. Вместе будем воевать.

Петр внимательно посмотрел на брата и в свою очередь спросил:

— А ты пошел бы с нами?

— Нет, что ты! Как можно…

— Вот видишь? Разве я брошу товарищей, с которыми более двух лет вместе провоевал! Давай прощаться. Неизвестно, придется ли свидеться.

— Теперь рядом будем. Обязательно встретимся, — уверенно проговорил Федор.

Братья обнялись на прощание. К Петру подвели его коня. Он перебросил повод через голову лошади, взялся левой рукой за переднюю луку седла, вставил ногу в стремя, вдруг обернулся к брату и сказал:

— А судьбу Европы все-таки придется решать нам:— советским людям.

Оттолкнулся правой ногой от земли, молодецки взлетел в седло, дал шпоры, Конь с места взял галопом и унес всадника вслед ушедшей колонне.

Федор, взволнованный встречей с братом, стоял среди улицы в окружении товарищей, смотрел вслед удаляющемуся Петру, махал рукой на прощанье и выкрикивал: «Будь здоров, Петя! До скорой встречи!» Он даже не подозревал, что следующая встреча состоится лишь после войны в родном доме.

Товарищи поздравляли Федора, оживленно делились впечатлениями.

— Просто не верится, — не мог успокоиться Федор. — Не гадал и не чаял и вот на тебе — встреча!

— Везучий ты, Федя, — позавидовал Лучинский. — Может, и мой брат Серега тоже где-то рядом…

Через несколько дней я встретил Звягина. Он был задумчивый, невеселый, шел не замечая меня.

— О чем задумался, детина? Почему начальство не приветствуешь? — нарочито строгим голосом спросил я Федора.

— Виноват, товарищ начштаба… Размечтался.

— Какие заботы одолевают счастливца?

Звягин помялся немного, потом быстро заговорил:

— Все о брате думаю. Встреча разбередила душу, заставила рейдом пройти по всей жизни. Вспомнил наше детство, а оно не очень легкое. Сколько хорошего стороной прошло. Мне скоро тридцать пять…

— Неужели! — удивился я. — На вид тебе не больше двадцати пяти.

— Ничего не поделаешь, такая уж у нас природа моложавая, — улыбнулся Звягин.

Федор Васильевич не впервые «проходит рейдом по своей жизни». Чаще молча, наедине с собой, а когда возникает потребность выговориться, вслух возле костра. Помню, как в Собычине в канун нового 1944 года Звягин рассказывал о своем житье-бытье.

— Мне бы скакать верхом на лошади, рядом с Сашей Усачем. Я ведь сын пастуха, — начал тогда рассказ Звягин. — Земли-то у нас было всего две десятины, а семья одиннадцать душ. Урожаи на архангельской земле — сами знаете какие. Не сладко жилось. Приходилось прирабатывать на стороне. Отец нанялся пастухом к заводчику, доглядал за табунами. Я пошел к нему помощником и с шести лет научился ездить верхом. Два моих брата умерли. Осталось нас четыре брата и три сестры. На двух десятинах не прокормиться. Подрастали и уходили на заработки. Я с десяти лет пахал. От горшка два вершка, из-за сохи не видно, а пахал. Жал серпом недозрелый ячмень…

Из рассказа Звягина я узнал, что в 1917 году он пошел в школу. Здесь впервые от учителя услышал о большевиках, о Ленине. До них дошла весть — свергли царя. Свергнуть-то свергли, а положение мало изменилось. Затем заговорили о новой революции, о большевиках. Наступила пора митингов. Имя Ленина не сходило с уст. Оно повторялось на разные лады. Одни — это трудовой люд — с именем Ленина связывали надежды на лучшее будущее. Другие — богатеи — наоборот…

Была провозглашена Советская власть. Земля — крестьянам. Заводы, фабрики — рабочим. Мир — народам. Долой войну! Но, как бы в насмешку, именно теперь война докатилась и до Архангельска. Здесь собрались отряды белогвардейцев. Нагрянули заморские интервенты. Кого только не было! И американцы, и французы, и англичане… И все вкупе с белогвардейцами, против большевиков, против трудового народа.

Школы закрылись. Наступило раздолье для десятилетнего Феди и его дружков. Ни один митинг, ни одна демонстрация не проходили без их участия… Они были свидетелями расправы над сторонниками Советской власти, которых вывели на мхи и расстреляли.

После разгрома белогвардейцев и изгнания интервентов начала налаживаться жизнь. Звягин плавал на речных колесниках, рыбачил на Мурмане, плотничал. Затем обучился шоферскому делу и до начала войны работал шофером на Исакогорском лесокомбинате.

В первый же день войны Федора, вместе с двумя братьями, мобилизовали. Четвертый — младший Петр — был в военном училище в Прибалтике.

Федора Васильевича направили в авиационную часть. Обслуживал аэродромы, обеспечивал связь, подбирал летчиков, выпрыгнувших из горящих самолетов. Летчики, что разведчики: на задание улетают группами, а возвращаются не все. Звягину казалось, что все при деле, лишь он один не воюет, круглые сутки гоняет машину. Это угнетало. В пору хоть в пехоту убегай.

В опасностях и тревогах проходили дни, недели, месяцы. Однажды Звягин повез связистов исправлять линию к аэродрому. Попали под бомбежку. Когда самолеты улетели, Федор кинулся разыскивать связистов. Не нашел. Решил один пробираться к аэродрому. Навстречу попадались машины. Шоферы советовали вернуться, пугали прорвавшимися немцами.

— У страха глаза велики, — отвечал им Звягин. — Где это ты увидели фрицев. Нет, пока не найду своих — назад не вернусь, — стоял на своем Федор и газовал на запад.

Проезжал деревню за деревней, но летчиков не находил. Въехал в одно село и напоролся на танк с крестами. Направил машину на танк, а сам вывалился из кабины и в коноплю. Фашисты окружили и схватили. Началось самое тяжелое: кошары, этапы, пересыльные лагеря, сон под открытым небом, колючая проволока.

Из головы не выходили слова присяги: «…Клянусь защищать ее (Родину) мужественно, умело… не щадя своей крови и самой жизни»… А что получилось? По-настоящему еще не воевал, не пролил крови и уже обречен на бесславную смерть. Нет, еще не все потеряно. «Бежать!» Легко сказать. А как? С пленных фашисты не спускали глаз. Побеги совершались каждый день, но мало кому удавались. Пытавшихся бежать тут же перед строем пускали в расход. Чуть было не постигла такая участь и Федора.

Во время одного из маршей несколько человек, с ними и Федор, бросились бежать. Фашисты всех переловили и повели к колонне. Звягин понимал — это конец. Он не растерялся: перескочил кювет, нырнул в колонну и забился в самую середину. Товарищи не выдали. Остальных, пытавшихся бежать, гитлеровцы расстреляли.

Первая неудача не сломила волю Звягина. Мысль о побеге не покидала его. Он придумывал новые варианты. Все решилось в Гомеле.

Пленных разместили в пересыльном лагере в белых конюшнях. Для многих этот лагерь стал «пересылкой на тот свет». Лишенные всякой помощи, пленные умирали, как мухи, от ран, голода и холода. Их раздевали, навалом, как бревна, грузили на двуколки и увозили. Потом двуколок стало не хватать. Приспособили для этой цели грузовики. Уцелевших партиями увозили на запад.

Федор Васильевич обратил внимание, что на территории лагеря, на отдельной площадке, отгороженной колючей проволокой, стояло несколько крытых грузовиков. В эти машины перед вечером загрузили очередную партию пленных для отправки в тыл. Приметил, какую машину грузят последней. Значит, она и пойдет последней. Звягин договорился с Ефимом Клименком бежать.

Нашли слабое место в ограждении, выбрали удобный момент, проползли под проволокой, подбежали к машине и в кузов. А там набито, как сельдей в бочке. Втиснулись среди товарищей. Сердце колотилось словно набат, от нетерпения и страха дрожь в теле. Зуб на зуб не попадает. Лишь бы не вздумали проверять. Скорее бы в путь…

Настороженно прислушиваются. Слышат — подошли два немца, застегнули тенты на пряжки. Последовала команда. Захлопали дверцами кабин. Заурчали моторы. Машины одна за другой направились к воротам. Наконец вздрогнула автомашина, в которой находились беглецы, тронулась с места. Радость охватила Федора, но скоро пришлось еще поволноваться. Грузовик проехал немного и остановился. Видимо, при выезде с территории лагеря охрана проверяет документы. Федор и Ефим сидели ни живы ни мертвы. Успокоились лишь тогда, когда машина вновь тронулась, свернула на дорогу и покатила по шоссе.

Грузовики мчались вовсю. Колеса взвихривали снежную пыль. Встречный ветер хлестал по брезентовому тенту. Пленники выглядывали в щелки и замечали, как быстро сгущаются сумерки.

Когда отъехали порядочно и совсем стемнело, Звягин с трудом расстегнул большие пряжки, отвернул тент, вывалился с кузова и шлепнулся на дорогу. Вслед за ним, как горох, посыпались товарищи. При падении Федор сильно ушибся. От боли потемнело в глазах. А когда опомнился, увидел фары приближающейся машины. В луче прожектора замелькали фигуры беглецов, рассыпавшихся по полю. Из настигавшей машины ударили автоматы. Нитка трассирующих пуль прошила ночную темень. Превозмогая боль, Звягин рванулся к кустам. «Лишь бы успеть!» — единственное, о чем он думал в тот момент.

Добежал до кустов, зацепился за пень и упал, уткнувшись лицом во что-то колючее. Тут же вскочил и еще быстрее побежал в глубь леса. Он бежал, не замечая ни боли, ни крови, сочившейся с поцарапанного лица.

С облегчением вздохнул только тогда, когда понял, что ушел от погони. Почувствовал смертельную усталость. Остановился, прислушался. Ничего подозрительного. Сел, прислонившись спиной к дереву, и с ликованием повторял: «На свободе! На свободе!» Слезы радости застилали глаза.

Готовясь к побегу, Звягин и Клименко договорились пробираться в село на Гомельщине, где у Ефима были родственники. Надеялись там на время укрыться. Вспомнив об этом, Федор спохватился: «Где товарищ?» Стал прислушиваться, но кроме ветра, шумевшего в верхушках деревьев, ничего не услышал. Отдохнул и пошел на поиски товарищей. Напрасные старания. Тех и след простыл. Скольким удалось бежать, куда они подались — одному ветру известно.

Звягин решил идти в село, как условились с Ефимом, в надежде встретить там товарища. Однако Клименко там не оказалось. Прождал несколько дней. Ефим так и не пришел.

Не дождавшись товарища, Звягин отправился на поиски партизан. На хуторе Червона Дубрава его свалил недуг. Болезнь затянулась надолго. А когда окреп, вновь отправился на поиски. Однажды вошел в село, а навстречу ему немец. Звягин — наутек. А тот, которого он принял за немца, бежит за ним и кричит: «Стой, я русский!» — «Знаем вас, полицаев. Не обманешь. Я уже ученый», — подумал Звягин и еще быстрее припустил. Преследователь понял, что ему не догнать, дал очередь из автомата. Звягин плюхнулся на землю и, извиваясь ужом, пополз в сторону, мысленно прощаясь с жизнью. Вдруг над его головой раздался властный голос:

— Чего, дура, от партизан бегаешь? Не рад встрече? Вставай, пойдем в штаб, там разберутся, что ты за птица…

Это был Володя Петушков из четвертой роты Путивльского отряда.

Когда Федора привели к командиру роты Пятышкину Павлу Степановичу, он понял, что действительно попал к партизанам. Кончилась его бродяжническая жизнь.

— Так я стал партизаном. Много пережито, но это все позади. Надо наверстывать упущенное. Лучше смерть в бою, чем унижения и позор в плену, — закончил тогда рассказ Звягин.

Более полугода Федор Васильевич Звягин числился в списке без вести пропавших. И он поспешил исправить эту ошибку. С первым же самолетом отправил письмо домой, чтобы обрадовать жену и родителей своим воскрешением.

Ответа ждал с большим нетерпением, а когда получил, то приуныл. Товарищи допытывались, что случилось. Федор долго отмалчивался. Однако партизаны не тот народ, от которого можно отделаться молчанкой. В конце концов он уступил, дал прочитать письмо. Жена распекала его на чем свет стоит. «Как это так, находишься в Москве, где ничего тебе не грозит, а столько времени не даешь о себе знать? Не иначе как нашел себе кралю, забыл о нас…» И пошла, и поехала. Излила все, что накопилось на душе за многие дни ожидания и тревог.

Ребята читали и от души смеялись.

— Так тебе и надо, — подшучивали над Звягиным.

— Ничего смешного не вижу, — обиделся Звягин.

Оказалось, что Федор не первый, кто получал такие письма. А виной всему была наша полевая почта. Письма шли к нам через Москву. Это и заводило в заблуждение некоторых жен и родителей партизан.

Недоразумение скоро прояснилось. Звягин написал второе письмо и получил ответ. Жена просила прощения за первое письмо, сообщала, что работает в госпитале…

Пришло письмо и от отца. Отец писал: «Дорогой сынок! Долгожданная радость пришла в наш дом. Мы узнали, что ты жив. А случилось это во время обеда. Сидели мы с матерью твоей за столом. Слушали радио. Передавали Указ о награждении партизан. И вдруг слышим, что наш сын Звягин Федор Васильевич награжден орденом Красной Звезды. Ведь это ж ты? Мать, конечно, сразу в слезы. Да и я, признаться, не сдержался. Сразу две радости: ты живой и орденоносец. А через несколько дней получили от тебя письмо. Теперь мы знаем, где ты. Раньше, когда наша невестка, а твоя жена, сообщила нам, что ты в Москве, таили на тебя обиду. Выходит, напрасно. Поздравляем тебя, сынок, с орденом. Спасибо за то, что ты не посрамил нас, стариков…»

Второй год Звягин воюет в партизанском отряде. Долгое время был в четвертой роте, потом в третьей. Участвовал во многих боях и пользовался славой хорошего пулеметчика. А совсем недавно его перевели в разведку второго батальона. Сбылась мечта Звягина стать кавалеристом. На груди отважного партизана два ордена и медаль.

В Пинских лесах

4 апреля наш отдых был нарушен. К селу Достоево, где оборонялся четвертый батальон второго полка, подошло около пятисот человек. Судя по одежде — партизаны. Заставы второго полка запросили пароль. Те не знали. Тогда ковпаковцы попросили прислать кого-либо из командиров для выяснения, кто они. В ответ на запрос подошедшие набросились на заставу, пытаясь уничтожить ее одним ударом. Застава вступила в бой и, сдерживая врага, отошла в село.

Неизвестные оказались власовцами, переодетыми под партизан. В Достоево их встретила организованная оборона. Пьяные власовцы озверело лезли на пулеметы. Однако все их попытки оказались напрасными. Понеся большие потери, изменники родины отступили.

Но и Кульбака вынужден был отвести полк из села, так как полностью были израсходованы патроны и повторную атаку нечем было отражать.

Противник почувствовал, что нам почти нечем воевать, подтянул крупные силы и через два дня перешел в наступление. Затяжной бой для нас был не выгодным. Вершигора приказал подразделениям занять оборону, а тылы и обоз раненых под охраной отправить в глубь леса.

Обоз вышел из села и скрылся в лесу. Однако не прошло и часа, как в Мотоль на взмыленной лошади влетел связной. Не дав вымолвить слова Ленкину, который собирался отчитать его за такую скачку, мальчишка выпалил:

— На раненых каратели напали!

— Что?! Что ты сказал? — надвинулся на паренька Ленкин. Лицо его перекосилось, глаза налились кровью.

— Власовцы напали… человек двести, а может и больше. Километрах в трех отсюда, — ответил струхнувший паренек. Ему никогда не доводилось видеть Сашу Ленкина таким страшным.

— По коням! — рявкнул Ленкин. В одно мгновение оказался в седле, поднял вверх правую руку с зажатой плеткой, скомандовал «За мной!», резко опустил руку, плетка гадюкой обвила лоснящийся бок и подбрюшье Вороного. От неожиданности конь вздыбился, но в тот же миг Саша вонзил в бока шпоры и дал повод. Вороной с места взял в карьер. Вздрогнула земля под ударами сотен пар копыт. Дивизион полетел вслед за своим командиром.

Кавалеристы не помнят такой бешеной и напряженной скачки. Конь Ленкина распластался над землей и мягкими скачками, словно птица, летел вперед. Однако всаднику казалось, что и этого мало, и он все время нажимал шпорами, стараясь выжать из своего боевого друга все, на что тот способен и даже немного больше. Мысль, что товарищи в беде, не давала покоя Ленкину. В голове назойливо гудело: «Успеть, непременно успеть!» Саша понимал, что одной малочисленной охране с врагом не справиться. Он, приподнявшись на стременах, мчался на выручку, даже не подумал оглянуться назад. Знал — среди кавалеристов нет трусов. И как бы в подтверждение до его слуха доносился глухой топот и тяжелый храп лошадей за спиной.

Не доезжая до леса, вместе с шумом ветра в ушах, Ленкин различил звуки разрывов мин, а затем и захлебывающийся лай пулеметов.

На ходу оценив обстановку, он легким движением повода послал коня влево и повел эскадроны в обход, намереваясь обрушиться на врага с тыла. Впереди над кустами он заметил облачко дыма. Догадался: «Минометы». Быстро засунул за голенище нагайку и только теперь оглянулся: дивизион длинной сдвоенной лентой тянулся за ним. Рывком вынул из ножен клинок. И словно по команде, сотня клинков сверкнула стальным блеском. Кавалеристы, которые не имели шашек, взяли на изготовку автоматы.

Подминая низкорослые кусты, конь несколькими прыжками вынес Ленкина на поляну, прямо к вражеским минометам. Всю силу, помноженную на ненависть, вложил Саша в первый удар клинка… Конники налетели на минометчиков. Гитлеровцы не успели опомниться, как оказались под ударами партизанских клинков, копыт лошадей и вмиг были смяты.

Не сбавляя скорости, Ленкин резко повернул вправо и выскочил на взгорок. Быстрым взглядом окинул местность. Впереди, шагах в ста, увидел цепи карателей, а в лощине слева — их коноводов с лошадьми.

— Годзенко, займись! — Ленкин указал клинком в сторону коноводов.

— Первый взвод, за мной! — подал команду Годзенко, с двумя десятками всадников отделился от колонны и устремился в лощину.

Острым клином, на самом острие которого был Ленкин, дивизион врезался в боевые порядки карателей. Командир дивизиона вытянул клинок вправо, а затем — влево. По этому сигналу эскадроны развернулись в лаву по обе стороны своего бесстрашного командира и обрушились на врага. Одни рубили, другие строчили из автоматов, а третьи еще были на подходе.

Началась драка не на жизнь, а на смерть. Трещали кусты, рокотали пулеметы и автоматы, слышался лязг металла. Валились враги с рассеченными головами, отрубленными руками, прошитые пулями. Ржали раненые кони… Партизаны чинили правый суд над карателями.

Отчаянно сопротивляясь, гитлеровцы пятились к болоту, потом не устояли и побежали. Однако немногим удалось унести ноги. Они нарвались на батальоны второго полка, спешившего на выручку…

Бой распался на отдельные стычки…

Еще кавалеристы и бойцы полка Кульбаки охотились в лесу за разбежавшимися врагами, а Ленкин, в сопровождении нескольких конников, кинулся к обозу раненых. Ему не терпелось узнать — живы ли?

Из кустов, из-за деревьев навстречу кавалеристам поднимались ездовые и раненые с забинтованными головами, подвязанными руками, с затянутыми в лубок ногами. Опираясь на автоматы, они, радостные, со слезами на глазах, шкандыляли к Ленкину. Санитарки и медсестры бегали по лесу, собирая своих раненых. Лена Штоцкая не выдержала, опустилась на пенек, закрыла руками лицо и заплакала.

— Саша, ребятки, — спасибо! — выкрикивал бывший командир эскадрона Супинский. Поддерживаемый Галей и опираясь вместо костыля на автомат, он скакал на одной ноге. Вторую он потерял в Польше.

Кавалеристы, как могли, старались успокоить, утешить раненых.

— Еще бы немного, и мне бы капут. Спасибо, Галя Кваша спасла, — радовался Супинский. — Всем бы нам тут была крышка, если бы не вы… Патроны кончились, а гранат вообще не было ни одной…

Немного успокоившись и придя в себя, ездовые и раненые рассказали, что каратели появились внезапно. Но охрана не растерялась, приняла бой. Тем временем взялись за оружие ездовые и легкораненые. Да и тяжелораненые, кто был в силах, сползли, а те, кто не мог двигаться, отстреливались прямо с повозок. Все вели себя молодцами.

В самом начале боя повозка, на которой находился Супинский, оказалась в нескольких шагах от карателей. К нему кинулись власовцы. Но тут появилась Галя Кваша, очередями из автомата сразила нескольких предателей, потом стащила с повозки Супинского, отволокла за дерево и вместе с ним продолжала бой.

Некоторые тяжелораненые в горячке сами повскакивали с повозок, а теперь, когда пришло спасение, не могли пошевелиться. По лесу раздавались стоны. Партизаны находили раненых, поднимали их и бережно укладывали на повозки.

В этом бою погибло несколько наших раненых товарищей, в том числе медицинская сестра Маруся. Гриша Ненастьин получил второе ранение.

Жуткую картину представлял обоз. Многие лошади были убиты или ранены и валялись прямо в упряжках.

Убитых и раненых лошадей заменили трофейными, которых захватил Годзенко. Ленкин приказал собрать дивизион. После короткого отдыха обоз, в сопровождении второго полка и кавалеристов, продолжил путь и благополучно прибыл к новому месту.

А в это же время один батальон третьего полка вел тяжелый бой с гитлеровцами, наступавшими на местечко Мотоль. Наступало около восьмисот карателей. У партизан кончились боеприпасы, нужно было уходить. Для прикрытия оставили пять человек. Батальон отошел.

Больше часа группка храбрецов стояла насмерть, сдерживая разъяренных фашистов. А когда расстреляли патроны и израсходовали гранаты, они бросились в рукопашный бой. Выполнив до конца свой долг, все пять героев партизан — А. Ф. Акулич, Д. Е. Пасукевич, А. Я. Кашицкий, Н. Р. Андрикович и Абдул Мурзамаков — погибли. Как мы позже узнали, фашисты надругались над трупами отважных советских партизан.

Опасность подстерегала нас на каждом шагу. 11 апреля батальон Цымбала выдержал многочасовой бой с пехотой и танками противника в селе Вулька Телеханского района. Просто диву даешься, как им удалось устоять!

В бою погиб семнадцатилетний партизан Артюшенко и восемь человек были ранены. Был ранен и командир роты Серго Арутюнов.

Противник на этом не успокоился и через несколько дней вновь силою до пятисот человек пытался форсировать реку Ясельду. На этот раз в районе местечка Заостровечье. Здесь оборонялись подразделения первого полка и кавалерийского дивизиона. Роты Тютерева огнем сковали наступающих. Гитлеровцы залегли и взяли под обстрел населенный пункт. В это время первая рота во главе с Деяновым и второй эскадрон Тетеркина переправились через реку, обошли противника и навалились с тыла.

Бой был коротким. Каратели бежали. Нам достались три миномета с запасом мин, пять пулеметов, а главное, подводы, груженные ящиками с патронами и гранатами.

Это был наш последний бой. Дивизия завершила свой рейд по глубоким тылам немецких армий — рейд на Буг, Сан и Вислу.

Теперь можно было расположиться на длительный отдых в селах Большой и Малый Рожин, Ночь, Мельники, подвести итоги многодневных походов и боев.

Даже при беглом подсчете получалось, что соединение с боями прошло по тылам врага свыше двух тысяч километров, не считая самостоятельных походов отдельных подразделений. Пересекло территорию Ровенской, Волынской, Львовской областей Украины, Жешувского, Люблинского, Варшавского, Белостокского воеводств Польши, Брестской и Пинской областей Белоруссии.

Дивизия провела 139 боев, из которых 24 — упорных, продолжительностью свыше пяти часов, с противником силою не менее тысячи человек, 94 боя — с противником силою до батальона. В результате боев и диверсий врагу был нанесен серьезный урон: убито солдат и офицеров — 5160, захвачено в плен—598, уничтожено танков, танкеток и бронемашин — 75 (в том числе в бою 28 и на платформах — 47), самолетов — 5, автомашин — 196, тракторов — 16, орудий и минометов — 22, пущено под откос 24 эшелона, выведены из строя на длительное время железнодорожные магистрали: Львов—Варшава, Рава-Русская—Ярослав.

Партизанами захвачено в качестве трофеев: минометов — 15, пулеметов — 61, автоматов и винтовок — свыше 700, патронов около 150 тысяч, снарядов и мин — 500.

Разгромлены 24 вражеских гарнизона и 117 полицейских участков[20].

Но значение рейда не только в том, что врагу были нанесены большие потери. Действия советских партизан на территории Польши всколыхнули массы польских патриотов, подняли их на вооруженную борьбу против общего врага. На местах боев нашей дивизии возникли десятки польских партизанских отрядов.

Вот какую оценку рейду 1-й Украинской партизанской дивизии дает польский историк Владислав Гура в своей работе «Боевое содружество польских и советских партизан на землях польских»: «Огромную роль сыграли советские партизаны в укреплении дружбы между польским и советским народами, в разоблачении лживой антисоветской пропаганды, распространявшейся гитлеровцами и реакционными организациями. Советские партизаны несли польскому народу слова правды о великой Советской стране, которой выпала наиболее ответственная роль в войне против фашизма, рассказывали о достижениях и о трудностях социалистического строительства, о простых советских людях, прокладывающих человечеству путь к новому будущему. Их поведение и борьба были прологом героической борьбы Советской Армии на территории Польши в 1944–1945 гг., великим вкладом в дружбу и братство польского и советского народов»[21].