Дон Жуан. Джордж Гордон Байрон

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

1
И средние века не так страшны,
Как страшен средний возраст нашей жизни.
То глупы мы, то мудры, то смешны
И с каждым днем становимся капризней.
Уж многие страницы прочтены
И скомканы в бессильной укоризне;
Седеют наши кудри с каждым днем.
И мы самих себя не узнаем.

2
В такое время надо умирать;
Мы юношей уже не понимаем,
Со стариками время коротать
Еще не можем — и везде скучаем…
Еще любовь способна утешать,
Но вскоре даже к ней мы остываем,
И только деньги, теша мысль и взгляд,
По-прежнему заманчиво блестят.

3
О, золото! Кто назовет несчастным
Скупого? Он несказанно богат;
Все силы мира золоту подвластны,
Власть золота — как якорный Канат.
Вам кажется, скупой живет ужасно
Он плохо ест, боится лишних трат;
Но он же, сэкономив корку сыра,
Счастливее, чем все владыки мира!

4
Любовь, разврат, вино et cetera
Вредят здоровью; жажда громкой славы
Вредит душе; азартная игра
Вредит карману. Лучшие забавы,
Как видно, не доводят до добра,
Но жажда денег исправляет нравы;
Скупой, копящий золото, давно
Забыл разврат, и карты, и вино.

5
О, золото! Кто возбуждает прессу?
Кто властвует на бирже? Кто царит
На всех великих сеймах и конгрессах?
Кто в Англии политику вершит?
Кто создает надежды, интересы?
Кто радости и горести дарит?
Вы думаете — дух Наполеона?
Нет! Ротшильда и Беринга мильоны!

6
Они и либеральный наш Лафитт
Владыки настоящие вселенной:
От них зависит нации кредит,
Паденье тронов, курсов перемены;
Республик биржа тоже не щадит,
Заботятся банкиры несомненно,
Чтобы проценты верные росли
С твоей, Перу, серебряной земли.

7
К скупым неприменимо сожаленье;
Воздержанность классическая их
Считается за честь и украшенье
И киников, и множества святых.
Внушает же отшельник уваженье
Печальным видом странностей своих!
Но вас богач суровый возмущает,
Когда во имя денег сокращает

8
Свои расходы? Да ведь ей — поэт!
Поклонник высшей и чистейшей страсти,
Прекрасный блеск накопленных монет
Ему дает изысканное счастье;
Его слепит алмазов чистых цвет
И кротких изумрудов сладострастье;
И для него, как солнце, горячи
Червонных слитков яркие лучи.

9
Ему принадлежат материки;
Из Индии, Цейлона я Китая
Плывут его суда; в его мешки
Церера собирает урожаи
Его чуланы, склады, сундуки
Богаче королевских. Презирая
Все плотские восторги, он один
Царит над всем — духовный властелин.

10
Быть может, он, потомству в назиданье,
Построит школу, церковь лазарет,
Оставив после смерти в новом зданье
Унылый бюст иль сумрачный портрет?
Быть может, человечества страданья
Он утолить задумает? Но нет!
Он предпочтет богатство целой нации
Держать в руках — и строить махинации.

11
Но что бы он ни делал — все равно!
Пусть высший принцип — только накопленье!
Какому дураку разрешено
Назвать безумьем это увлеченье?
А почему, скажите, не грешно
Кутить, любить, выигрывать сраженья?
Спросите-ка наследников, какой
Приятней предок — мот или скупой?

12
О, как прелестна звонкая монета!
О, как килы рулоны золотых!
На каждом быть положено портрету
Кого-то из властителей земных,
Но ныне бляшка солнечная эта
Ценнее праха царственного их.
Ведь и с дурацкой рожей господина
Любой червонец — лампа Аладдина!

13
«Любовь небесна, и она царит
В военном стане, и в тени дубравы.
И при дворе!» — поэт наш говорит;
Но я поспорю с музой величавой:
«Дубрава», правда, смыслу не вредит
Она владенье лирики по праву,
Но двор и стан военный не должны,
Не могут быть «любви» подчинены.

14
А золото владеет и дубравой
(Когда деревья рубят на дрова!),
И тронами царей, и бранной славой
И на любовь известные права
Имеет, ибо Мальтус очень здраво
Нам это изложил, его слова
Нас учат, что супружеское счастье
У золота находится во власти!

15
Но ведь любовь почти запрещена
Без брака? Ибо все мы разумеем,
Что якобы сопутствует она
Супружеству. Однако мы не смеем
Насеивать… Верней — любовь должна
(В угоду всем ханжам и фарисеям)
Служить венцом супружеских утех;
Любовь без брачных уз — позор и грех.

16
Но разве «при дворе», «в военном стане»
Да и «в тени дубравы», черт возьми,
Все воины, все гранды, все крестьяне
Являются женатыми людьми?
Не знаю, как оправдываться станет
За этот ляпсус Скотт — mon cher ami,[65]
Ведь он себя пристойностью прославил;
Всегда его в пример мне Джеффри ставил.

17
К успеху равнодушен я, ей-ей!
В былые годы мне везло немало,
А в юности успех всего нужней,
И это мне в дальнейшем помогало.
Да, я доволен юностью моей.
Хороших дней мне много перепало,
И, как бы я за них ни заплатил,
Я ни умом, ни сердцем не остыл.

18
Я знаю: барды многие не раз
Взывают, как к неведомому богу,
К суду потомства, веруя, что нас
Рассудят и поддержат хоть немного.
Но лично я — противник громких фраз
И не зову потомков на подмогу.
Они для нас загадка, мы — для них;
Живые склонны думать о живых!

19
Мы сами ведь потомство — вы и я;
Кого же помним мы и понимаем?
Весьма немногих, милые друзья;
Мы — на двадцатом имени хромаем!
За множество досадного вранья
Мы старого Плутарха упрекаем,
И Митфорд — современный грекофил
Его ошибки ярко осветил.

20
Признаюсь вам, читатель благосклонный,
И вам, неблагосклонные пииты,
В двенадцатой главе вполне законно
Я к Мальтусу прибегну под защиту
И к Уилберфорсу; лучше Веллингтона
Спаситель чернокожих знаменитый;
Ведь наш-то Веллингтон, по мере сил,
И белокожих в рабство обратил!

21
А Мальтус сам себя опровергает
На практике; я, право, не шучу.
Я (как чужое, солнце ни сверкает!)
Зажгу своей теории свечу
Философ размноженье осуждает:
Оно — де бедняку не по плечу;
Он, помня о проблеме пропитанья,
Обуздывать обязан все желанья.

22
Как благородно, тонко и умно,
И, боже, что за слово «филогения»!
Оно, пожалуй, несколько темно
И может вызывать недоумение,
Но вслух произносить запрещено
Обычное простое выражение,
Не то у всех нас, господи прости,
Была бы «филогения» в чести.

23
Но где я бросил милого Жуана?
Он в Лондоне — столице всех услад
И всех невзгод людского океана,
Где новичку превратности грозят.
Хоть наш герой видал чужие страны
И был известным опытом богат,
Но край, в котором ныне он блистает,
Все иноземцы плохо понимают.

24
Мы можем очерк дать любой страны,
Определяя степень процветания,
Температуры лета и весны,
Особенности климата, питания.
Всего трудней — признаться мы должны
Тебя познать, о Великобритания!
Так много львов и зубров всех пород
В зверинце атом царственном живет!

25
Но полно о политике: начнем
Paulo majore.[66] Ловкий мой герой
Лавировал с отличным мастерством,
Как конькобежцы зимнею порой.
Он тонко флиртовал в кругу споем;
Красавицам ведь кажется игрой
Невинная сия «тантализация»
Не грех им мил, а грешниц репутация.

26
Не все дороги наши, скажем прямо,
Под снегом целомудрия лежат:
Порой и совершит иная дама
Какой-нибудь чертовский эскапад,
И, право, на ослицу Валаама
С такой тревогой люди не глядят,
Испуганно и скорбно восклицая:
«О! Кто бы мог подумать, дорогая?!»

27
Леила всем понравилась. Она
Была тиха, задумчива, послушна
И как — то романтически бледна;
Восточными глазами равнодушно
Она вокруг глядела. Новизна
Не трогала ее; ей было скучно…
Ее судьба, ее прелестный взор
Стал модной темой с некоторых пор.

28
Конечно, дамы расходились в мненьях;
Я не хочу красавиц обижать,
Но споры столь обычное явленье,
Что им бывает трудно помешать.
Придется мне признаться, к сожаленью,
Что дамы любят шумно обсуждать!
На этот раз их воодушевила
Задача воспитания Леилы.

29
Но все сошлись на том, чтоб подыскать
Для маленькой Леилы нечто лучшее;
Ее наружность будет представлять
Опасность для ее благополучия,
А Дон-Жуан с собою совладать
Лет пять способен в самом лучшем случае.
И потому разумней и верней,
Чтоб он уже теперь расстался с ней.

30
Тут началось всеобщее волненье
И самых лучших дам соревнованье:
Кто, делая Жуану одолженье,
Турчаночки предпримет воспитанье?
Ведь тут необходимо, без сомненья,
Наставницы высокое призванье!
Шестнадцать мудрых дев и десять вдов
Явились одновременно на зов.

31
Две дамы разведенные, бесплодные
И грустные, как можно угадать,
Готовы были девочку безродную
Как собственную дочку воспитать
Ей преподать манеры благородные
И в должном виде свету показать
(Где в первый свой сезон всегда царицы
Хорошенькие юные девицы,

32
Особенно имея капитал!)
Потрепанные пэры, джентльмены,
Которых рок немного пощипал,
Мамаши, и сестрицы, и кузены
Преследуют желанный идеал
(Для многих что блестит, уж то и ценно!),
И вальсами и лестью все подряд
«Фортуне юной» голову кружат!

33
И маменьки и тетки — все посредницы;
Я знаю дам восторженных таких,
Которые сосватали наследницу
Для собственных любовников своих!
Скажите, дорогие собеседницы,
Tantaene[67] совершенства в душах их?
Но жертву — то порой берет досада:
Бедняжка и приданому не рада!

34
Иная попадается легко,
Иная — три десятка забракует,
Отказы рассыпая широко;
Тогда уж и посредник негодует:
«Девица N заходит далеко!
Она, мол, недозволенно флиртует!
Она улыбкой говорила да,
А нынче вслух сказала никогда!

35
Наш бедный Фред влюблен и так страдает!
Он сам богат — тут не в деньгах вопрос;
Она прекрасный случай упускает,
И будет день — прольет немало слез…
Но… тут маркиза что — то затевает!
Наш бедный Фред так много перенес…
Но стоит ли она его печали?
А кстати — вы письмо ее видали?»

36
Но ни мундир, ни титул, ни стихи
Капризную невесту не прельщают;
Пари напрасно держат женихи
И, тратя время, сроки назначают.
Зато какие злые языки
Несчастного счастливца обсуждают,
Когда его за ум, иль рост, иль род
Прелестная сильфида изберет!

37
Но кто же он? Примеров много разных!
Порой унылый юноша — поэт,
Поклонник из породы неотвязных;
Порой веселый баловень побед,
Повеса из насмешливых и праздных;
Порой — вдовец почти преклонных лет…
Вы спросите: за что он выбран ею?
За что? Ведь все на свете лотерея!

38
Признаться вам, и я однажды был
Владельцем столь счастливого билета
(Как некогда Полоний говорил:
«И вправду жаль, и жаль, что правда это!»
Не знаю, чем я выбор заслужил,
Но я согласен с приговором света
Сей выбор был (я говорил не раз!)
Чудовищным для одного из нас.

39
Простите мне обилье отступлений.
Вглядитесь — вывожу я каждый раз
Из них немало мудрых наставлений,
Как честный пастор, действуя на вас
Как опекун, любитель поучений!
(В какие дебри мой забрел Пегас!)
И муза, словно старая дуэнья
Иль скучный друг, читает наставленья.

40
Но нынче я хочу изобразить
Все сущее с жестокой прямотою:
Вот то, что есть, а не должно бы быть
Поймите, что занятие пустое
Морали плугом ниву бороздить,
Пороком удобренную. Не скрою
От этой вспашки злые сорняки
Упрямо вглубь пускают корешки.

41
Но прежде вам напомню, что Леила
Была, как утро майское, нежна,
Чиста, как снег (я знаю, критик милый,
Последняя метафора бедна),
И юного Жуана охватило
Желанье подыскать опекуна,
Точнее — опекуншу строгих правил,
Которой бы он девочку оставил.

42
Он ясно отдавал себе отчет,
Что в педагоги вовсе не годится
(Не всякий это честно признает,
А честности не вредно поучиться!).
Он говорил со многими… и вот
Из патронесс, которыми гордится
«Сообщество по устраненью зла»,
Им леди Пинчбек выбрана была.

43
Она была, наверно, молода
В былые дни, а нравственна всечасно.
(Хотя и говорили иногда…
Но не хочу я сплетничать напрасно
И повторять не стану, господа,
Нелепых обвинений, сей ужасной
И гадкой жвачки; пусть двуногий скот
Ее в корыто светское плюет!)

44
Наверно, согласитесь вы со мной
Поскольку все мы это замечали,
Что дамы те, которые весной
Веселым легкомыслием блистали
И результат (порой весьма дурной!)
Печальных заблуждений испытали,
Оберегут от зла куда скорей,
Чем те, кто горд невинностью своей.

45
Чужие неизведанные страсти
Святоши лишь из зависти клеймят:
Не уберечь невинность от напасти,
А только уколоть они хотят;
Но ветеран любви, науку счастья
Познавший, новичка наставить рад
И может помешать предупрежденьем
Опасным, необдуманным решеньям.

46
И дочки тех разумных матерей,
Которые сердечные тревоги
Познали не из чтенья, а скорей
Из практики, на жизненной дороге,
На ярмарке невест куда быстрей
Находят сбыт, чем девы — недотроги,
Воспитанные маменькой — ханжой,
С холодной и бесчувственной душой.

47
О леди Пинчбек прежде поговаривали
(Как о любой молоденькой красавице),
Ее ума, однако, не оспаривали,
Ее bons mots[68] могли всегда понравиться.
За ней когда — то денди приударивали
Но к старости любой из нас исправится;
Отличною женой она слыла
И совершала добрые дела.

48
Она была надменна с высшим светом.
В кругу друзей любезна и мила
И молодежи ласковым советом
Уже не раз умело помогла.
Упоминать не стану я при этом,
К кому и где добра она была,
Но повторю, что девочка Леила
В ней теплое участье пробудила.

49
Жуан ей тоже нравился; она
Его считала добрым, хоть немного
Испорченным, в том не его вина,
Нельзя его судить излишне строго:
Подумать только, как была трудна
Жизнь юноши! И все же, слава богу,
Он не погиб, и скептиком не стал,
Он только удивляться перестал.

50
Нас не смущают в молодые годы
Превратности судьбы и затрудненья,
А зрелый возраст ропщет на невзгоды
И даже порицает провиденье;
Но кто знавал военные походы,
Безумства женщин, кораблекрушенья,
Тот и в шестнадцать лет и в шестьдесят
Большим житейским опытом богат.

51
Жуан доверил леди этой чинной
Леилу, избавляясь от хлопот,
Чтоб та законов светских список длинный
Передавала ей из года в год,
Так прежний мэр с весьма достойной миной
Преемнику ладью передает,
Ладью назвать бы можно и нежнее:
Ну, скажем, — раковиной Цитереи!

52
Мне нравится преемственность, ей-ей!
Таким путем девицы получают
Все совершенства грации своей
И все свои таланты умножают.
Та — пишет, та — поет, как соловей,
Та — мудростью знакомых устрашает,
Та — музыкой, та — прелестью острот,
А та — простой истерикой берет.

53
Но все равно, остроты или сцены,
Науки, танцы, пенье — что ни взять:
Ведь это всё приманки, джентльмены,
И женихи не в силах устоять.
Но каждый год пленительная смена
Весталок появляется опять
Прелестницы без всякой тени брака,
Но к браку очень склонные однако.

54
Начать поэму мне пора давно
Задача, как ни странно, нелегка;
Двенадцать песен написал я, но
Все это лишь прелюдия пока.
До сути мне добраться мудрено;
Я только струны пробовал слегка,
Настраивая лиру золотую,
Теперь же к увертюре перейду я.

55
Мне все равно — успех или провал;
К таким вопросам музы равнодушны,
Их нравственный волнует идеал,
Они веленью высшему послушны.
Две дюжины я мысленно считал
В поэме глав, но Феб великодушно
Ее стоглавой сделать пожелал…
Вот только бы Пегас не сплоховал!

56
Мой Дон-Жуан, как мы упомянули,
В изысканное общество попал.
Хоть — микрокосм, встающий на ходули,
Сей высший свет, по сути дела, мал,
Но низшие слои его феруле
Покорны повсеместно; я видал,
Что высшие себя считают светом
Свечей, луны и ламп — зимой и летом.

57
Жуан имел друзей. И жены их
(Равно, как и друзья!) его ласкали,
Но в отношеньях дружеских таких
Они вреда отнюдь не замечали.
На каждый праздник, бал или пикник
Его уж непременно приглашала;
Ведь высших классов механизм простои
Приводится в движенье суетой.

58
Кто молод, и богат, и не женат,
Тому порой опасно в высшем свете!
Ведь общество — игра, как говорят
(Игра в «гуська», хотел бы я заметить).
Все только личной выгоды хотят,
Все хитроумно расставляют сети,
Девицы счастья ищут наугад,
А дамы на подмогу им спешат.

59
Отнюдь не все девицы поголовно
Преследуют добычу, — не всегда!
Иная все приемлет хладнокровно,
Как тополь и спокойна и горда.
Но многие — сирены безусловно:
Раз восемь поболтать — уже беда;
Предчувствуя последствия фатальные,
Заказывайте кольца обручальные!

60
То маменька письмо напишет вам,
Что дочь ее «в ужасном состоянье»,
То строгий брат, решителен и прям,
Нахмурившись, потребует признанья:
«Какая ваша цель?!» — и скажет вам,
Что «сердце девы — ваше достоянье».
И вы, себя жалея и ее,
Решенье принимаете свое.

61
Таким путем, я знаю, совершается
Немало браков самых знатных лиц.
Но есть юнцы, которые решаются
Оспаривать претензии девиц;
Они усатых братьев не пугаются
И, не боясь ни теток, ей сестриц,
Живут, конечно, очень одиноко,
Но, я слыхал, довольны волей рока.

62
Еще одна опасность по ночам
Непосвященным часто угрожает;
Я осуждать не ставу милых дам
Таинственная прелесть окружает
Их каждый шаг; порой не знаешь сам,
Как грацию с пороком совмещают
Амфибии, в которых, говорят,
Соседствуют невинность и разврат.

63
Кокетка долго нам не говорит
Ни «да», ни «нет» — и все мы ждем уныло,
Когда же бриз попутный оживит
Больных сердец печальное ветрило!
Немало нежных бед она творит,
Немало сводит Вертеров в могилу,
И все — таки, увы, считает свет,
Что это «флирт» и тут порока нет.

64
Я становлюсь болтлив, о боги, боги!
Но вот бывает случай, господа,
Когда, сойдя с положенной дороги,
Жена разлюбит мужа навсегда.
В чужих краях законы к ним не строги,
Но в нашей старой Англии — беда:
Ее, в порыве праведного гнева,
Клеймят сильнее, чем праматерь Еву.

65
Какая масса сплетен и газет
В стране, где все привыкли возмущаться,
Где даже дружба самых юных лет
Должна предосудительной считаться,
Где трудно от бесчисленных клевет
Чувствительному сердцу защищаться,
Где речи обвинителей не раз
Вульгарным шумом развлекают нас.

66
Но только новички и попадаются,
А грешницы высокого полета
Прелестным лицемерием спасаются
От этого сурового учета:
В изысканных кругах они вращаются,
Являются на танцы, на охоту;
Они милы, пленительны, нежны
И тактом и умом одарены.

67
Жуан и новичком не мог считаться,
И от интриг порядочно устал;
И страстью он пресытился, признаться,
И многое на свете испытал.
Он мог теперь любви не поддаваться
В стране блестящих плеч и белых скал,
Чулков и глазок синих, разговоров,
Налогов, сплетен и двойных запоров.

68
Не так способны страсти бушевать
На родине Жуана романтичной;
Там привыкают жизнью рисковать,
И атмосфера Англии практичной
Ему казалась — нечего скрывать!
Коммерческой и очень педантичной.
А наши дамы — бог его прости!
Сперва ему не нравились почти.

69
Я говорю сперва, но постепенно
И понемногу ясно понял он,
Что наши леди лучше, несомненно,
Блистательных восточных примадонн.
Не потерял он голову мгновенно
И не был увлечен и ослеплен,
Ведь (все мужчины это замечают!)
Нас новизна лишь издали прельщает.

70
И я имел заветную мечту
Увидеть страны Нигера и Нила
И небывалый город Тимбукту,
Который география забыла;
За эту заповедную черту
Европа проникает через силу,
Но несомненно, будь я в Тимбукту,
Я черную бы славил красоту!

71
Я присягать не стану, без сомненья,
Что черное на белое похоже,
Но белое с известной точки зренья
Нам черное напоминает все же.
Слепые мне высказывали мненье,
Что день и ночь для них одно и то же,
И в темноте мерещится одно
Сомнительное тусклое пятно.

72
Мы с музой в лабиринте заблудились
Туманной метафизики сродни
Она лекарствам, коими стремились
Врачи лечить чахотку искони
Займемся ж просто физикой — пустились
Мы обсуждать красавиц, хоть они
Полярное напоминают лето:
Немало льда и очень много света!

73
Я мог бы их с русалками сравнить:
Красавицы лицом, но рыбы телом;
Мешает добродетель им грешить,
Но согрешить бы каждая хотела.
Как русские, чтоб жар поохладить,
В снег прыгают из душной бани смело,
Так наши леди, согрешив чуть-чуть,
Спешат в сугроб раскаянья нырнуть.

74
Но внешность этих леди, несомненно,
Тут ни при чем, как я уже сказал,
Их мой Жуан, коль молвить откровенно,
Хорошенькими даже не считал,
Они вползают в сердце постепенно
(Из жалости к врагу — я полагал),
Они без штурма в город проникают,
Но никому его не уступают.

75
Они не могут гордо выступать,
Как конь арабский или дочь Гранады,
Не могут, как француженка, блистать
Неповторимой грацией наряда,
Они способны мило щебетать,
Но мне скучны гремящие рулады:
В Италии живу я, где мотивы
самые бравурные в чести!

76
Да, наши леди многого не знают,
Им яркости порой недостает,
Которая улыбкой завлекает
И черту прямо в лапы отдает.
Они не вдруг интригу затевают;
Метода эта множество хлопот,
И времени, и сил берет, понятно,
Но награждает за труды стократно.

77
Но qrande passion[69] опасна и вредна
Для этих душ, не созданных для страсти;
Для девяти десятых и она
Каприз кокетства или самовластья.
Пустая гордость женщине дана;
Соперницу обидеть — это счастье!
Но есть такие, для которых «страсть»
Как урагана, пламенная власть.

78
И в результате бурного эксцесса
Виновные томятся в роли парии,
А низости судебного процесса
Усугубляют прессы комментарии;
Оберегая чести интересы,
Их изгоняют, как однажды Мария,
И вот они сидят у скорбных стен,
Взирая на сожженный Карфаген!

79
Так люди Иисусу подражают,
Твердя: «Иди и больше не греши!»
Евангелье британцы уважают,
И наши нравы очень хороши.
В Европе легче женщине прощают,
Радея о спасении души,
И Добродетель, праведная дева,
Ее встречает ласково, без гнева.

80
Суровый суд нередко нам вредит;
Нередко жертв общественного мненья
Не преступленье, в сущности, страшит,
А именно огласка преступленья.
Едва ли наши нравы укрепит
Угрюмого юриста заключенье;
Оно лишь озлобляет тех из нас,
Кто мог бы и раскаяться подчас.

81
Не будучи философом доселе,
Не думал о морали мои герой,
Притом в толпе красавиц, в самом деле,
Он не нашел по вкусу ни одной
Он был слегка blase:[70] ему успели
Испортить сердце праздною игрой;
Тщеславия не знал он, слава богу,
Но чувства в нем остыли понемногу.

82
К тому же он, конечно, посещал
Парламента почтенные палаты,
На галерее долго восседал
И слушал очень бурные дебаты,
Он яркие светила созерцал,
Которыми Британия богата.
(Но, впрочем, главных не было светил:
Грей не взошел, а Питт уже почил).

83
На сессии последней видел он
Спектакль, и благородный и занятный,
Как в тоге конституции на трон
Король восходит с миною приятной.
Обычай этот деспотам смешон,
Но век свободы скоро, вероятно,
Научит их, какая благодать
Доверием народа обладать.

84
Жуан видал и принца; в эти годы
«Всех принцев принц» в расцвете юных сил
Блистал величьем царственной породы,
На щеголя совсем не походил;
К себе он привлекал сердца народа
И благосклонен с подданными был.
Он выглядел законченным, отменным
От головы до пяток джентльменом.

85
Жуан был принят — я уже сказал
В кругах высоких общества. И вот
Случилось, как всегда, что он попал
В обычный для него круговорот.
Он светские таланты проявлял
И был замечен сразу. Ну, а тот,
Кто многими талантами сверкает,
Невольно искушенья навлекает.

86
Но где он согрешил, когда и с кем,
Рассказывать я наспех не сумею.
Ведь назиданье — лучшая из тем.
Читателей своих я одолею
И пафосом и грустью, а затем
На камне душ людских запечатлею,
Как сын Филиппа на горе Афон,
Могучий монумент для всех времен.

87
И здесь, друзья, как видите, кончается
Двенадцатая песнь. Конец любой
От каждого начала отличается,
И план поэмы как-то сам собой
Все ярче, все яснее намечается.
Я не гонюсь, читатель, за тобой,
Я не прошу ни капли снисхожденья
И вовсе не боюсь пренебреженья.

88
Не всех врагов громами я разил,
Но бури мне описывать не внове.
Я в предыдущих песнях предложил
Вам и грозу, и бой, и реки крови;
В дальнейшем я вам дам обзор светил,
А в самой лучшей песни наготове
Для вас экономический трактат,
Упорных размышлений результат

89
Я знаю, это тема очень модная,
Традиций всех расшатана стена.
Для патриота дело благородное
Указывать, где сломана она.
Но я придумал тему превосходную,
Которая понравиться должна.
А вы экономистов почитайте
И, кто из них умнее, — угадайте.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

1
Пора мне стать серьезным; в наши дни
Не следует смеяться над пороком:
Ведь шутка снисхождению сродни
И может стать греховной ненароком!
Лишь скорбь нам помогает искони
Достойно петь о строгом и высоком;
И величаво стих мой воспарят,
Как древняя колонна знаменит.

2
Итак, приступим: леди Аделина
Амондевилл была весьма знатна,
Ее норманнский гордый род старинный
Большие украшали имена;
Пленительно-прекрасной, как картина,
Считалась даже в Англии она
(А в Англии, как пишут патриоты,
Красавицы рождаются без счета!).

3
И я не собираюсь возражать,
Я принимаю доводы любые;
Согласен я, что можно обожать
И черные глаза и голубые.
Все вкусы я способен уважать,
Притом любовь — могучая стихия,
И некрасивых женщин вовсе нет
Для всех мужчин моложе средних лет.

4
Лишь миновав сей возраст беззаботный
И перейдя заветную черту,
Мы на ущербе радостей охотно
Критиковать беремся Красоту.
И лень и равнодушье безотчетно
В нас усыпляют страстную мечту,
И зеркала советуют нам тоже
Оставить место тем, кто помоложе.

5
Иной еще пытается продлить
Цветенья ограниченную эру
Но после равноденствия не скрыть,
Что счастье превращается в химеру;
Слабеющие силы оживить
Способны только добрая мадера,
Дискуссии, собранья, вечера,
Парламент и долги, et cetera.

6
Религия, налоги и реформы,
Война и мир, большое слово «Нация»,
Попытка управлять во время шторма
И фокусы земельной спекуляции,
Вражды взаимной твердая платформа
Сменяют все любви галлюцинации;
Мы часто любим наспех, но вражда
Способна длиться многие года.

7
Угрюмый Джонсон, моралист суровый,
Сказал: «Люблю я честную вражду!»
лучше этой истины не новой
Я ничего, пожалуй, не найду.
Я просто зритель, ко всему готовый,
С людьми и с миром, кажется, в ладу;
Ни хижин, ни дворцов не порицая,
Как Мефистофель, только созерцаю.

8
Я прежде ненавидел и любил,
Теперь умею только издеваться,
И то, когда молчать не станет сил
И складно рифмы звонкие ложатся.
Я рад бы, как не раз уж говорил,
С неправдою и злобою сражаться,
Но эти все попытки — ерунда;
Читайте «Дон-Кихота», господа!

9
Всего грустнее в грустной сей истории,
Что мы смеемся, — а герой ведь прав,
Провозглашая славные теории
Борьбы с насильем и защиты прав.
Но мир его относит к категории
Безумцев, ничего не разобрав;
Весьма печальный вывод получился
Для тех, кто размышлять не разучился.

10
Святая месть, преследованье зла,
Защита слабых, сирых, оскорбленных,
Неукротимой доблести дела,
Туземцев избавленье угнетенных
Ужель насмешка дерзкая могла
Коснуться этих истин просветленных?
Где идеала нравственный оплот?
Тогда Сократ ведь тоже Дон-Кихот!

11
Насмешкою Сервантес погубил
Дух рыцарства в Испании; не стало
Ни подвигов, ни фей, ни тайных сил,
Которыми романтика блистала;
Исчез геройский дух, геройский пыл
Так страшно эта книга повлияла
На весь народ. Столь дорогой ценой
Достался «Дон-Кихот» стране родной!

12
Но заболтался я о сем предмете
И леди Аделине изменил.
Жуан мой не встречал еще на свете
Столь роковой красавицы и был
Взволнован. Рок и страсть нам ставят сети,
Мы валим все на них. Не разрешил
Я эту тайну, хоть и бьюсь упорно.
Я — не Эдип, а жизнь-то — Сфинкс, бесспорно.

13
Но «Davus sum»[71] — о ближних не сужу
И на Эдипа роль не претендую;
Я просто по порядку расскажу
Все в точности про пару молодую.
Миледи в свете я изображу,
Как роя пчел царицу золотую,
Мужчин восторги и молчанье дам
Я, как умею, точно передам.

14
Она была чиста, назло злословью,
И замужем за мужем именитым
И государственным. По хладнокровью
Амондевилл был настоящим бриттом;
Гордился он жены своей любовью,
Да и самим собой — надменным, сытым;
И потому он был уверен в ней,
Она же — в добродетели своей.

15
В кругах дипломатических встречался
С Жуаном часто лорд Амондевилл;
Он холодно и чопорно держался,
Но и его герой мой поразил:
Талантами от всех он отличался
И гордо голову свою носил;
А это уваженье вызывало
А с уваженьем дружба возникала.

16
Лорд Генри был немного суховат
От гордости и сдержанного нрава;
Судить о том, кто прав, кто виноват,
Он приобрел неписаное правое;
Самоуверен, знатен и богат,
Он в обществе держался величаво
И благосклонно жаловал друзей
Презрением а милостью своей.

17
Однако эта милость и презренье
Имели незначительный изъян
Они не подлежали измененью,
Как все законы персов и мидян.
Но эти предрассудки, бед сомненья,
Имели некий смысл и даже план
И не являлись прихотью припадка,
Ведущего все чувства к беспорядку.

18
Не в силах мы судьбой повелевать,
Но есть одна закон, который вечен:
Умей следить, рассчитывать и ждать
И твой успех на веки обеспечен!
Умей давленью силы уступать
И в жизни ты не будешь искалечен.
Пусть совесть будет гибкое, как атлет,
В рассчитанных движеньях — весь секрет.

19
Лорд Генри к превосходству был пристрастен,
Но эта страсть в любом из нас живет:
Ничтожному ничтожнейший подвластен,
И в атом равновесия оплот.
Надменный в одиночестве несчастен,
Нас бремя праздной гордости гнетет,
И мы спешим избавиться от груза,
На ближних навалив свою обузу.

20
Милорду Дон-Жуан не уступал
Ни в гордости, ни в знатности, ни в сане.
Конечно, втайне Генри полагал,
Что выше всех народов англичане,
Поскольку их правленье — идеал
Свободы слова, веры и собраний…
К дебатам долгим сам он склонен был
И целыми часами говорил.

21
Имел он слабость искренне считать,
Что он к тому ж хитер необычайно
И обладает даром проникать
Во все дипломатические тайны,
Любил он также младших поучать
И мимоходом, будто бы случайно,
Как экс-министр выпячивая грудь,
Свое значенье в свете подчеркнуть.

22
Испанец молодой ему понравился
Надменной, но изысканной учтивостью,
С которой он сановникам представился,
И тем, как он держался с ловкой льстивостью.
Не всякий добродетелью прославился;
Иной грешит горячностью и живостью.
Но что такое в юности грешки?
Лишь плодородной почвы сорняки.

23
Он говорил с Жуаном об Испании,
О турках и о нравах прочих стран,
Где каждый — раб чужого приказания,
О скачках — давней страсти англичан,
И жеребцов рысистых воспитании.
Был истым андалузцем мой Жуан,
И кони слушались его любые,
Как венценосных деспотов — Россия.

24
Лорд Генри с ним встречался на балах,
На раутах в посольствах, за бостоном
(Жуан был принят в избранных кругах,
Как в братство тот, что сделался масоном)
Поскольку в лучших лондонских домах
Блистал он благородством прирожденным,
Гостеприимный лорд Амондевилл
Его в свой дом роскошный пригласил.

25
У сквера Икс имел он особняк…
Я улиц никаких не называю,
Чтоб не сказал какой-нибудь чудак,
Как будто я открыто намекаю
На чью-нибудь интригу или брак;
Заранее я громко заявляю:
«У сквера Икс имел он особняк!»
Уж тут намека не найти никак!

26
Я думаю, что есть у нас резоны
Не вспоминать о точных адресах.
Ведь, в самом деле, не было сезона
Без приключений в сих особняках;
«Сердцетрясений» грозные законы
И бури сплетен нагоняют страх
И научают каждого стараться
От точности большой остерегаться.

27
Я знаю — pecadillos[72] вовсе нет
На улице почтенной Пикадилли,
Но глупый или умный этикет
Мешает мне писать в шутливом стиле
О чинной этой улице — запрет
Ее окутал дымкою идиллий;
Притом, признаться, позабыл уж я
План Лондона, любезные друзья.

28
Итак, в особняке Амондевилла,
У сквера Икс, как я уже сказал,
Мой Дон-Жуан был принят очень мило
И много лиц приятных повстречал.
Кому богатство придавало силы,
Кто саном, кто талантами блистал,
А кто — искусством модно одеваться
(Что поважнее прочих, может статься).

29
Сказал однажды мудрый Соломон:
«Чем больше мнений, тем верней решенье!»
Разумный сей совет или закон
Находит ежедневно подтвержденье.
В парламенте имеет силу он:
Ведь коллективный Разум, без сомненья,
Для Англии великой создает
Расцвета и могущества оплот.

30
Итак, мужской карьере помогает
Обширный круг друзей, а слабый пол
Обилием знакомств оберегает
Себя от искушений; я нашел,
Что лиц мельканье выбор затрудняет
И сильно умеряет ореол
Поклонников; мне совершенно ясно
Толпа красивых франтов безопасна!

31
Но в хитростях подобных никогда
Миледи Аделина не нуждалась:
Она была спокойна без труда,
Со всеми очень вежливо держалась;
Внимательна и ласково — горда,
Миледи никогда не увлекалась
Кокетством; хор восторженных похвал
Ее и без кокетства окружал.

32
Ей с детских лет привило воспитанье
Искусство быть любезной и простой
И льстить друзьям оттенками вниманья,
Не делая ошибки никакой;
Ее прекрасной светскости сиянье
Всех озаряло нежной теплотой
И тех, кто был, и тех. кто слыл достойным,
Тщеславием терзаясь беспокойным.

33
А впрочем, посмотрите-ка на них
На этих величавых, именитых
Марионеток почестей пустых;
Всегда волнует что — то и томит их,
Мечта удачи обольщает их,
Опасность непризнания страшит их,
Закатный нимб их лавровых венков
Непрочен, как сиянье облаков.

34
Патрицианства лаком благородным
Была покрыта внешность Аделины;
Спокойно в этом зеркале холодном
Сменялись жизни пестрые картины.
Так, верные обычаям народным,
Не смеют восхищаться мандарины;
Как видно, наш английский высший свет
Заимствует в Китае этикет.

35
Гораций нас учил не удивляться:
Nil admirari[73] — вот наука счастья,
Которою пытались заниматься
Безрезультатно многие. Отчасти
Разумно равнодушным оставаться;
Приводят к бедам пламенные страсти.
По мненью света, тот, кто обуян
Энтузиазмом, — тот морально пьян.

36
Но не была миледи безучастной;
Так под снегами тающего лавою
Кипит вулкан et cetera — ужасны
Метафоры избитые и ржавые!
Оставим же скорей вулкан злосчастный;
Поэты беспощадною оравою
Сумели так его разворошить,
Что начал дым его нас всех душить.

37
Другое мне сравненье в ум приходит.
Вот если заморожена бутылка
Шампанского и в центре колобродит
Остаток влаги пенистой и. пылкой,
Все пламя жизни от него исходит,
Играя в нем, как солнечная жилка,
Вся страсть и сила жаркого вина
В сей капле золотой заключена;

38
Как эта квинтэссенция таится
Под коркою искусственного льда,
Так может скрытый нектар находиться
В характере холодном иногда.
На этом я спешу остановиться;
Мы утверждали с музою всегда,
Что лучшие сокровища порою
Под ледяной скрываются корою.

39
Нередко моряки, пускаясь в путь
К палящей Индии, стране мечтаний,
Должны холодный полюс обогнуть
И вынести немало испытаний;
Вослед за бравым Парри кто-нибудь
Достигнет цели этих изысканий,
А может быть — непроходимый лед
Его корабль у полюса затрет.

40
Пусть новички бросаются открыто
В пучину женской хитрости — но нам
Пора искать у пристани защиту,
Держась поближе к мирным берегам.
Подагру и наследников сердито
Кляня, мы помогаем старикам
Спрягать, уже почти без интереса,
«Fuimus»[74] — время прошлое от «esse»[75]

41
К воинственным забавам иногда
Бывает небо склонно, к сожаленью,
А все же этот мир приятен. Да,
Я это говорю не в утешенье.
Читал я Зороастра, господа,
О двух началах Сущего ученье
Но и оно запутано. Увы!
Все верованья мира таковы.

42
Зима к июлю в Англии кончается,
А с августа уж снова тут как тут:
Зато в июле все преображается,
И лошадям покою не дают.
В деревню на каникулы являются
Те, кто зимою в городе живут,
И их папаши проверяют строго:
Мол, знаний мало, а долгов — то много!

43
Английская зима, как я сказал,
Кончается в июле, а порою
Немного позже. Всякий испытал
Наш климат отвратительный зимою.
Но, как ни нападает радикал
На бедный каш парламент, я не скрою
Он каш барометр, и в любой сезон
Погоду нам показывает он.

44
Его усердье с наступленьем лета
Спускается к нулю, легко, как ртуть;
Коляски, кебы, фуры и кареты
Из города стремятся улизнуть;
А толпы кредиторов, видя это,
Вздыхая, говорят’ «Счастливый путь!»
Что делать торгашам, хоть злись, хоть плачь они:
Огромны их счета, но не оплачены.

45
Отложена оплата, говорят,
«До сессии осенней», а точнее
До греческих календ Они молчат,
Противиться судьбе своей не смей,
Но все надежду смутную таят
Когда-нибудь, немного попозднее,
В награду за терпенье, может быть,
Хоть долгосрочный вексель раздобыть.

46
Но это пустяки Скорей! Скорей!
Милорды платят щедрые прогоны,
Кареты их меняют лошадей
Быстрей, чем сердца пыл молодожены,
Крестьяне их встречают у дверей,
Форейторов несутся легионы,
И, как колеса дегтем, души их
Подмазаны обильем чаевых.

47
На козлах возвышается великий
Лакей — дворян дворовый дворянин,
И камеристка — цветик бледноликий,
Чьей хитрости не видит ни один
Поэт. «Cosi viaggiano i ricchi!»[76]
(Я часто без достаточных причин
Чужие языки употребляю,
Чтоб доказать, что я их точно знаю!)

48
Досадно в потном городе терять
Английское коротенькое лето,
Когда сама Природа, так сказать,
К лицу и очень празднично одета.
Как можно «заседать» и «обсуждать»,
Когда лужайки зеленеют где — то?
Когда чудесно соловей поет,
Как может жить в столице патриот?

49
Итак, пока покинули столицу
Все сорок сотен избранных. Они
Хотят в своих поместьях насладиться
До некоторой степени одни.
(Штук тридцать слуг — почтенные все лица
И столько же соседей и родни,
Увеселенья, игры, угощенья
Вот общий вид сего уединенья!)

50
Уединились в замок родовой
Амондевилл и леди Аделина.
(Наверное, лет тысячу с лихвой
Видала эта гордая руна.
Ее дубов отряд сторожевой
Имел довольно веские причины
Гордиться родословной тех могил,
Которые он тенью осенил.)

51
Мы любим знать подробности о тех,
До чьих страстей и дел нам дела нету;
О жизни нашей знати без помех
Мы узнаем — ведь есть на то газеты,
И «Морнинг пост», конечно, прежде всех
Провозгласил, что «отбыли на лето
В такой — то час, такого — то числа
Лорд Г. Амондевилл и леди А.

52
В свое великолепное именье,
Как нам известно, лорд Амондевилл
Для летнего времяпрепровожденья
Блестящий круг знакомых пригласил.
Источник, не внушающий сомненья,
Недавно нам любезно сообщил,
Что будет в этой избранной компании
Посланник русский, родом из Испании».

53
Как видите, не скроешь ничего
От каверзных статеек «Морнинг поста»,
И русского испанца моего
От них упрятать было бы не просто.
Сам Поп давно прославил мастерство
Обедать, смело возглашая тосты
В последнюю войну я все читал
О тех, кто ел, но не о тех, кто пал

54
В бою. Не раз бывали сообщенья,
Что были на обед приглашены
Лорд А., лорд Б., затем — перечисленья
Их титулов и длинные чины;
И тут же рядом вести о сраженье
Суровая статистика войны:
«В бою погибли (вновь перечисленья)…
Вакансии открыты к замещенью».

55
Но ближе к делу. Лорд Амондевилл
Отправился в фамильное аббатство,
В котором архитектор проявил
Готической фантазии богатство:
Старинный монастырь построен был
Трудами католического братства
И был, как все аббатства тех времен,
Большим холмом от ветра защищен.

56
Пред ним цвела счастливая долина.
Друидов дуб зеленый холм венчал,
Как смелый Карактакус, он вершину
От громовой стрелы оборонял.
Порою эту скромную картину
Олень ветвисторогий оживлял,
Когда он стадо вел испить водицы
К потоку, щебетавшему как птицы.

57
Питаемое медленной рекой,
Внизу лежало озеро большое,
Как неба безмятежного покой,
Прозрачное и чисто — голубое.
К нему спускались шумною толпой
Густые рощи, шелестя листвою,
И в камышах, у мирных берегов,
Гнездились утки, выводя птенцов.

58
А дальше — речка прыгала с обрыва,
Густую пену кольцами крутя,
Потом бежала тихо, но игриво,
Как резвое, веселое дитя.
Ее излучин светлые извивы,
То прячась в тень, то весело блестя,
Казались то прозрачно-голубыми,
То синими, как небеса над ними.

59
Но монастырь был сильно поврежден:
От гордого старинного строенья,
Свидетеля готических времен,
Остались только стены, к сожаленью.
Густым плющом увит и оплетен,
Сей мрачный свод, как темное виденье,
Напоминал о бурях прошлых дней
Непримиримой строгостью своей.

60
В глубокой нише были, по преданью,
Двенадцать католических святых,
Но в грозную эпоху состязанья
Кромвеля с Карлом выломали их.
Погибло в те года без покаянья
Немало кавалеров молодых
За короля, что, не умея править,
Свой трон упорно не желал оставить.

61
Но, случая игрою спасена,
Мария-дева с сыном в темной нише
Стояла, величава и скромна,
Всех разрушений, всех раздоров выше,
И вещего покоя тишина
Казалась гам таинственней и тише;
Реликвии святыни каждый раз
Рождают в нас — молитвенный экстаз.

62
Огромное разбитое окно,
Как черная пробоина, зияло;
Когда — то всеми красками оно,
Как оперенье ангелов, сияло
От разноцветных стекол. Но давно
Его былая слава миновала;
Лишь ветер да сова крылами бьет
Его тяжелый темный переплет.

63
Но в голубом тумане ночи лунной,
Когда глядит и дышит тишина,
Какой — то стон, какой — то отзвук струнный
Рождает эта хмурая стена;
Как ропот отдаленного буруна,
Как воздуха нездешнего волна,
Как эхо величавого хорала,
Она звучит печально и устало.

64
Иные говорят, что этот стон,
Как некий дух, возник из разрушенья.
Так на рассвете каменный Мемнон
Звучит навстречу солнца появленью
В Египте. Над стеной витает он,
Печальный и прозрачный, как виденье.
Мне довелось не раз его слыхать,
Но я его не в силах разгадать.

65
Фонтан, из серых глыб сооруженный,
Был масками украшен всех сортов.
Какие-то святые и драконы
Выбрасывали воду изо ртов,
И струи пенились неугомонно,
Дробясь на сотни мелких пузырьков,
Которые бесследно исчезали,
Как радости земные и печали.

66
Монастыря старинного следа
Хранило это древнее строенье
Там были келий строгий ряд,
Часовня — всей округи украшенье;
Но в годы фанатической вражды
Здесь были перестройки, измененья
По прихоти баронов. Уж давно
Подверглось реставрации: оно.

67
Роскошное: убранство анфилад,
Картинных галерей, большого зала
Смешеньем стилей ослепляло’ взгляд
И знатоков немного возмущало;
Как прихотливый сказочный наряд,
Оно сердца наивные прельщало.
Когда величье поражает нас,
Правдоподобья уж не ищет глаз.

68
Стальных баронов весело сменяли
Ряды вельмож атласно — золотых,
И леди Мэри чопорно взирали
На светлокудрых правнучек своих,
А дальше томной грацией блистали
В уборах прихотливо — дорогих
Красавицы, которых Питер Лили
Изобразил в довольно легком стиле.

69
Там были судьи с пасмурным челом,
В богатстве горностаевых уборов,
Карающие словом, и жезлом,
И холодом неумолимых взоров;
Там хмурились в багете золотом
Сановники с осанкой прокуроров,
Палаты Звездной сумрачный конклав,
Не признающий вольностей и прав.

70
Там были генералы тех веков,
Когда свинца железо не боялось;
Там пышностью высоких париков
Мальбрука поколенье красовалось;
Щиты, ключи, жезлы, ряды штыков
Сверкали там, и скакуны, казалось,
Военной возбужденные трубой,
Скребя копытом, порывались в бой.

71
Но не одни фамильные титаны
Своей красою утомляли взоры:
Там были Карло Дольчи, Тицианы,
И дикие виденья Сальваторе,
Танцующие мальчики Альбано,
Вернэ голубоватые просторы,
Там пытки Спаньолетто, как во сне,
Пестрели на кровавом полотне.

72
Там раскрывался сладостный Лоррен
И тьма Рембрандта спорила со светом,
Там Караваджо мрак угрюмых стен
Костлявым украшал анахоретом,
Там Тенирс, краснощекий, как Силен,
Веселым сердце радовал сюжетом,
Любого приглашая пить до дна
Желанный кубок рейнского вина.

73
Читатель, если ты читать умеешь
(Хотя бы и не только по складам),
Ты называться все — таки не смеешь
Читателем, — ведь замечал я сам,
Что склонность ты порочную имеешь
Читать с конца! Тебе совет я дам:
Уж если ты с конца затеял чтенье,
Начало прочитать имей терпенье.

74
Я мелочи такие описал,
Читателя считая терпеливым,
Чтоб Феб меня, пожалуй, посчитал
Оценщиком весьма красноречивым.
(Гомер такой же слабостью страдал;
Поэту подобает быть болтливым,
Но я, щадя свой век по мере сил,
Хоть мебель из поэмы исключил!)

75
Настала осень бледно — золотая,
Обетованных радостей пора,
Охотники, усталости не зная,
В полях пустынных носятся с утра,
Пернатой дичью сумки наполняя;
Шумит охоты вольная игра!
Беда тетеревам, беда фазанам
И браконьерством занятым крестьянам!

76
Отягощенных виноградных лоз
Совсем не знает осень Альбиона;
Пусть блещут эти гроздья ярче роз
Под солнцем голубого небосклона,
Зато у нас на вина лучший спрос;
К мадере все британцы благосклонны,
Ведь, в сущности, хороший винный склад
Получше виноградника в сто крат.

77
Нам неизвестна прелесть увяданья,
Которая на юге придает
Осенним дням весеннее сиянье,
У нас зима сурово настает!
Лишь камелька приятное пыланье
Нам радости уюта создает.
Но наша осень — все согласны с нами
Прекрасна золотистыми тонами.

78
Прекрасен звук рогов и лай борзых,
Отменно хороша villeggiatura,[77]
Монах бы мог забыть своих святых,
Немврод бы мог покинуть степи Дура
Для первоклассных радостей таких.
Люблю я дичь! Не оскорбив цензуры,
Могу сказать, что «дичь» встречаю я
В любом высоком обществе, друзья!

79
Все львицы, все таланты, все светила
К Амондевиллу в гости собрались:
Мисс Бом-Азей О’Шлейф и леди Рылло,
Графиня Фиц-Фалк и княгиня Крысе,
Мисс Мак-Корсет, мисс Блеск и мисс Унылла,
Жена банкира миссис Мак-Ханжис
И миссис Сон, с улыбкою овечки
Ронявшая ехидные словечки.

80
Графини N, конечно, были там,
Блиставшие отменной чистотою
Фильтрованной воды. Но их чертам
Не повредило время прожитое.
О прошлом не узнать по паспортам,
И золотого свойство золотое
Не портится; терпим наш высший свет
К тому, кто соблюдает этикет.

81
Но это все до некоторой точки;
Нас учит пунктуации закон,
Что знаки препинанья — те же кочки,
Что неприятен ведьмам вcех времен
Лишь окрик «стой!», а под покровом ночки
Есть у любой Медеи свои Ясон.
Гораций сообщает нам и Пульчи:
«Omne tulit punctum, quae miseuit utile dulci».[78]

82
Невинность часто трудно доказать,
Дурная слава вроде лотереи:
Честнейших жен способно доконать
Злословие насмешкою своею,
Меж тем как дамы «с прошлым», так сказать,
Являются, немало не робея,
Как Сириус на светский небосвод,
Едва-едва страдая от острот.

83
Но я вернусь к гостям Амондевилла.
Их было тридцать три. Как я сказал
Высокой касты лучшие светила,
Брамины мод и вкусов идеал!
Не по чинам их муза разместила,
А по капризу рифмы. Я видал
В блестящем их кругу абсентеистов,
Чей нрав ирландский пылок и неистов.

84
Там был и сэр Болл-Тун, большой смутьян,
Прославленный драчливостью словесной,
И юный бард столичный, граф Оман,
В салонах блещущий звездой небесной;
Там был веселых оргий капитан
Сэр Джон Пьювиски, пьяница известный;
Там лорд Пиррон, философ-радикал,
Возвышенные мысли изрекал.

85
Там граф Тира, большой аристократ,
Показывал прекрасные манеры,
Надменный щеголь с головы до пят;
Там были благороднейшие пэры,
Почти из средневековых баллад;
Там прелести чувствительной примеры
Являли шесть сестричек — мисс Баллетт,
Мечтавшие о свадьбе с детских лет.

86
Там были благородные вельможи
С не слишком благородным поведеньем,
Маркиз де Рюз там оказался тоже,
Чарующий парижским обхожденьем.
Краса и гордость светской молодежи,
В любой игре одним простым движеньем
Умел он, тонко проявляя власть,
К себе приворожить любую масть.

87
Там был и метафизик вдохновенный,
Любивший и науку и банкеты,
Там был и Пустослов достопочтенный,
И завсегдатай скачек и балета
Сэр Генри Приз — большой любитель сцены;
Там были математики, поэты,
Там был и Август, лорд Плантагенет
Держать пари любитель и эстет.

88
Там был гвардеец бравый Джек Жаргон,
Там был, в боях награды заслуживший,
Великий тактик генерал Мордон,
Десятки янки на словах сгубивший;
Там был судья и бравый солдафон,
Сэр Джеффри Грубб, язвительно шутивший,
Умевший прибаутки отпускать
И приговор остротами смягчать.

89
Все общество на шахматы похоже:
В нем есть и короли и королевы,
Слоны и пешки, есть и кони тоже.
Ведь жизнь всегда игра. Однако все вы
Вольны в своих поступках. Ну так что же?.
Тем больше здравых поводов для гнева…
Но муза легкокрылая моя
Не любит жалить, милые друзья!

90
Тут был оратор; на последней сессии
Он с первой речью важно выступал:
От робости теряя равновесие,
Обширные проблемы освещал.
Потом прочел во всей английской прессе я
Его дебюту множество похвал:
Твердили все газеты в исступлении,
Что гениально это выступление!

91
Оратор этот был ужасно горд
И лавры предвкушал самовлюбленно;
Он был неглуп, в цитатах очень тверд
И наслаждался славой Цицерона.
К Амондевиллу в гости этот лорд
Был приглашен к открытию сезона,
И «гордостью отчизны» лести глас
Его провозглашал уже не раз.

92
Тут были два талантливых юриста,
Ирландец и шотландец по рожденью,
Весьма учены и весьма речисты.
Сын Твида был Катон по обхожденью;
Сын Эрина — с душой идеалиста:
Как смелый конь, в порыве вдохновенья
Взвивался на дыбы и что-то «нес»,
Когда вставал картофельный вопрос.

93
Шотландец рассуждал умно и чинно;
Ирландец был мечтателен и дик:
Возвышенно, причудливо, картинно
Звучал его восторженный язык.
Шотландец был похож на клавесины;
Ирландец, как порывистый родник,
Звенел, всегда тревожный и прекрасный,
Эоловою арфой сладкогласной.

94
К Амондевиллу съехались они
Эстеты, и политики, и пэры
Конечно, жизнь комедии сродни
Смешны поступки, лица и манеры,
Но шутка увядает в наши дни;
Ни Конгриву, ни дерзкому Мольеру
Не оживить насмешкой прошлых лет
Прилизанный и чинный высший свет.

95
Смешные чудаки остепенились
И как-то отошли на задний план,
Профессию теряя, изменились
И хитрый шут, и ловкий шарлатан.
Ей-богу, все глупцы переродились,
Какой-то появился в них изъян.
Мы стали стадом, каждый это знает:
Толпа скучна, а меньшинство скучает.

96
Как рожь, я прежде Истину растил,
Теперь колосьев жалких мне довольно;
Коль ты намек, читатель, уловил,
Я буду — Руфь, ты — Вооз сердобольный.
Но я напрасно Библию открыл,
Мне детство вспоминается невольно;
Я верю миссис Адаме больше всех:
«Упоминать Писанье всуе грех!»

97
В наш жалкий век мякины, сколь возможно,
Мы пожинать стремимся что-нибудь;
Так остряки стремятся осторожно
Свое словечко вовремя ввернуть.
Один хитрец придумал способ сложный,
Как вовремя находчиво блеснуть:
Цитаты он уж с вечера готовил
И по программе ловко острословил.

98
Но остроумец должен подводить
К удобной точке тему разговора:
Он должен слово хитрее пустить,
Как ловкий псарь — обученную свору,
Он должен случай вовремя схватить,
Он должен смело, выгодно и скоро
Соперника смутить или убрать,
Чтоб выгодных позиций не терять.

99
Хозяева — лорд Генри и миледи
Гостей своих умели угостить;
И призраки для столь роскошной снеди
Могли бы воды Стикса переплыть!
Мечту о восхитительном обеде
Голодным смертным трудно подавить;
С тех пор как Ева яблоко вкусила,
Владеет всеми нами эта сила.

100
Так злачный край медово-млечных рек
Сулил господь голодным иудеям;
А ныне любит деньги человек;
Мы устаем, слабеем и стареем.
Но золото мы любим дольше всех:
С любовницами, с другом и лакеем
Проститься легче нам, чем потерять
Тебя, платежной силы благодать!

101
Итак, охотой занялись мужчины.
Охота в юном возрасте — экстаз,
А позже — средство верное от сплина,
Безделье облегчавшее не раз.
Французское «ennui»[79] не без причины
Так привилось в Британии у нас;
Во Франции нашло себе названье
Зевоты нашей скучное страданье.

102
А те, кому минуло шестьдесят,
Газеты в библиотеке читали,
Оранжереи, дом, старинный сад,
Портреты, статуи критиковали
И, устремив глаза на циферблат,
Шести часов устало ожидали.
В деревне, как известно, ровно в шесть
Дают обед тому, кто хочет есть.

103
Никто ни в чем не ощущал стесненья;
Вставали каждый кто когда желал,
И каждому, по мере пробужденья,
Лакей горячий завтрак подавал.
Иной предпочитал уединенье,
Иной в приятном обществе гулял,
И лишь веселый колокол обеда
Всех собирал на общую беседу.

104
Иные леди красились чуть-чуть,
Иные с бледным ликом появлялись;
Способные изяществом блеснуть
На лошадях в окрестностях катались;
В ненастный день читали что-нибудь,
Иль сплетнями о ближних занимались,
Иль сочиняли в пламенных мечтах
Посланья на двенадцати листах.

105
И другу сердца и подругам детства
Охотно пишут женщины, — и я
Люблю их писем тонкое кокетство,
Люблю их почерк, милые друзья!
Как Одиссей, они любое средство
Пускают в ход, коварство затая,
Они хитрят изысканно и сложно,
Им отвечать старайтесь осторожно!

106
Бильярд и карты заполняли дни
Дождливые. Игры азартной в кости
Под кровом лорда Генри искони
Не знали ни хозяева, ни гости!
А то порой в безветрие они
Удили рыбу, сидя на помосте.
(Ах, если б Уолтон, злобный старичок,
Форелью сам был пойман на крючок!)

107
По вечерам с приятным разговором
Соединялись вина. Мисс Баллетт
Четыре старших — томно пели хором,
А младшие, еще незрелых лет,
С румянцем на щеках и с нежным взором
На арфах элегический дуэт
Играли, обольстительно вздыхая
И ручками лебяжьими сверкая.

108
Порою танцы затевались там,
Когда не уставали свыше меры
Охотники от скачки по лугам…
Тогда изящной грации примеры
Являли туалеты милых дам
И ловкостью блистали кавалеры.
Но ровно в десять, должен вам сказать,
Все гости чинно уходили спать.

109
Политики, собравшись в уголку,
Проблемы обсуждали мировые,
И остроумцы были начеку,
Чтоб в нужный миг, как стрелы громовые,
Свои bons mots вонзить на всем скаку
В чужую речь; но случаи такие
Бывают, что теряет аромат
Bon mot, коль собеседник туповат.

110
Их жизни равномерное теченье
Сверкало чистым блеском форм холодных,
Как Фидия бессмертные творенья.
Мы Уэстернов лишились благородных,
И Фильдингова Софья, без сомненья,
Была наивней леди наших модных,
Том Джонс был груб — зато теперь у нас
Все вышколены, словно напоказ.

111
К рассвету день кончается в столицах,
А в деревнях привыкли много спать:
И дамы, и прелестные девицы
Чуть смерклось — забираются в кровать,
Зато цветут их свеженькие лица
Бутонам роз полуденных под стать.
Красавицам ложиться нужно рано,
Чтоб меньше денег тратить на румяна.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1
Когда бы мироздания пучина
Открыла нам великие законы,
Путь к истине нашли бы мы единый,
Отвергнув метафизики препоны.
Друг друга поедают все доктрины,
Как сыновей Сатурн во время оно,
Хотя ему супруга иногда
Подсовывала камни без труда.

2
Доктрины тещ отличны от титана,
Что старшее съедают поколенье;
Сие рождает споры постоянно
И разума вредит пищеваренью.
Философы нас учат, как ни странно,
Свидетельству простого ощущенья
Не доверять: хотя чего верней
Порука плоти собственной моей!

3
Что до меня — я ничего не знаю
И ничего не буду утверждать
И отвергать; мы все живем, считая,
Что рождены мы с тем, чтоб умирать.
Придет, быть может, эра золотая,
Бессмертья и покоя благодать.
Нам смерть страшна, но сну без колебанья
Мы уступаем треть существованья.

4
Блаженство услаждающего сна
Дает нам от трудов отдохновенье,
Но вечного покоя тишина
Пугает всех живых без исключенья;
Самоубийце — и тому страшна
В последнее жестокое мгновенье
Не жизнь, с которой он кончает счет,
А бездна смерти, что его влечет.

5
Из ужаса рождается дерзанье,
Когда несчастного со всех сторон
Теснят невыносимые страданья,
Когда он до предела доведен.
Так возникают дикие желанья
У путника, когда посмотрит он
С откоса в пропасть на тропинке горной,
Влеченью безотчетному покорный!

6
Конечно, хладным ужасом объят,
Отступит он от грозного обрыва,
Но почему в душе его горят
Такие непонятные порывы?
Нас тайны неизвестности манят,
Ужасного тревожные призывы;
Нас тянет глубина — куда? зачем?
Доселе не разгадано никем.

7
Вы скажете — к чему сия тирада,
Досужий плод досужих размышлений?
Люблю я поболтать, признаться надо,
И даже не чуждаюсь отступлений.
Мне самая высокая награда
Порассуждать в минуты вдохновений
О том, о сем и даже ни о чем:
Ведь мне любая тема нипочем!

8
«По стебельку, — сказал великий Бэкон,
Мы направленье ветра узнаем!»
Поэт, поскольку страстный человек он,
Колеблет мысли творческим огнем
Былинки слов. Ныряет целый век он,
Как змей бумажный в небе голубом.
А для чего, вы спросите, — для славы?
Нет! Просто для ребяческой забавы.

9
Огромный мир за мной и предо мной,
И пройдено немалое пространство;
Я знал и пылкой молодости зной,
И ветреных страстей непостоянство.
Неразделим со славою земной
Глас отрицанья, зависти и чванства.
Когда-то славой тешился и я,
Да муза неуживчива моя.

10
Поссорился я с тем и с этим светом
И, стало быть, попам не угодил:
Их обличенья, грозные запреты
Мой вольный стих навлек и заслужил.
В неделю раз бываю я поэтом
Тогда строчу стихи по мере сил;
Но прежде я писал от страстной муки
Теперь писать приходится от скуки.

11
Так для чего же книги издавать,
Когда не веришь славе и доходу?
А для чего, скажите мне, читать,
Играть, гулять, придерживаться моды?
Нам это позволит забывать
Тревоги и ничтожные невзгоды:
Я что ни напишу, тотчас же рад
Пустить по воле ветра наугад.

12
Когда б я был уверен в одобренье,
Ни строчки новой я б не сочинил;
Да, несмотря на битвы и лишенья,
Я милым Девяти не изменил!
Такое состоянье, без сомненья,
Любой игрок отлично б оценил;
Успех и неудача, всякий знает,
В нас равное волненье вызывают.

13
Притом не любит выдумок пустых
Взыскательная муза — и не диво,
Что говорить о действиях людских
Она всегда старается правдиво
И славу оставляет для других,
Давно привычных к лжи красноречивой;
Излишнюю правдивость с давних пор
Поэтам ставить принято в укор.

14
Отличных тем на свете очень много
Любовь, гроза, война, вершины гор!
Ошибки, обсуждаемые строго,
И общества критический обзор
Вот истинно широкая дорога,
Для чувства и для разума простор.
Знай сочиняй! Октавы, может статься,
Хотя бы на оклейку пригодятся.

15
Я говорить хочу на этот раз
О той весьма приятной части света,
Где все на первый взгляд прельщает нас
Брильянты, горностаи и банкеты;
Но это «все» — обман ушей и глаз,
На деле ж в «том храме этикета,
В однообразной, скучной пустоте,
Простора нет их мысли, ни мечте.

16
Нет живости в их праздном оживленье,
Остроты их весьма неглубоки,
Ничтожны их проступки, преступленья,
Покрыты лаком мелкие грешки,
Неискренни их страсти и волненья,
И даже их страданья-пустяки;
Их внешние и внутренние свойства
Весьма однообразного устройства.

17
Они уподобляются порой
Солдатам после пышного парада,
Которые ломают четкий строй,
Пресытясь пестрым блеском маскарада.
Конечно можно тешиться игрой,
Но зов приличий забывать не надо,
И вновь они проводят дни свои
В раю забав и праздного „ennui“.

18
Когда мы отлюбили, отыграли,
Отслушали сенаторские речи,
Отнаряжались, отголосовали,
Отпраздновали проводы и встречи,
Когда для нас на балах отблистали
Красавиц ослепительные плечи,
Нам — ci-devant jeunes hommes[80] — судьба скучать,
Но в скучном свете все-таки торчать.

19
Я очень часто жалобы слыхал,
Что нашего beau monde’a, то есть „света“,
Как следует никто не описал:
Лишь сплетнями питаются поэты,
Которые швейцар пересказал
(И то за чаевые, по секрету),
Да тем, что слышал выездной лакей
От камеристки барыни своей.

20
Но ныне все поэты стали вхожи
В beau monde и там приобрели влиянье,
А те, кто посмелей и помоложе,
Завоевали прочное признанье.
Теперь портреты каждого вельможи
И светских происшествий описанья
Верны, поскольку нам рисуют в них
Писатели почти себя самих!

21
„Haud ignara loquor“;[81] вот „Nugae, guarum
Pars parva fui“,[82] право, легче мне
Рассказывать в октавах с должным жаром
О бурях, о гареме, о войне!
Я дорожу моим свободным даром
И принимаю формулу вполне:
„Vetado Cereris sacrum qui vulgarit“[83]
(Высоких истин низкий ум не варит).

22
Я не хочу, чтоб и меня увлек
Тот идеал, излишне отвлеченный,
Который от реальности далек,
Как наш отважный Парри от Ясона.
И без того мой замысел глубок;
Такую широту диапазона
Непосвященным трудно, может быть,
Как следует понять и полюбить.

23
Увы! Миры к погибели стремятся,
А женщина, сгубившая нас всех,
До сей поры не в силах отказаться
От этих легкомысленных утех!
Быть жертвою, страдать и унижаться
Она обречена за этот грех;
Досталось ей в удел деторожденье,
Как нам бритье — за наши прегрешенья!

24
Бритье, увы! Бритье — жестокий бич
Весь род мужской бритьем порабощен
Но как страданья женщины постичь?
О ней мужчина, если он влюблен,
Твердит эгоистическую дичь!
Смотрите-ка, за что мы ценим жен?
Зачем нужны их красота и грация?
Лишь для того, чтоб умножалась нация.

25
В призванье няньки счастье, правда, есть,
Но есть свои тревоги в каждом деле.
Подружек зависть и соперниц лесть
Подстерегают женщин с колыбели;
А там, глядишь, пришла пора отцвесть
И золотые цепи потускнели,
А впрочем, можно их самих спросить
Приятно ли им женщинами быть.

26
Мы все под властью юбки с юных лет,
К чему искать иллюзии свободы!
Из-под нее приходим мы на свет
Для радости и для мирской невзгоды,
От щуки карасю спасенья нет
Я чту и юбку, и закон природы;
Будь из атласа, будь из полотна,
Хранит величье символа она.

27
В невинные восторженные лета
Я уважал и даже обожал
Сию святую тайну туалета,
Скрывающую милый идеал.
Так око вдохновенное поэта
Провидит в ножнах блещущий кинжал,
В конверте под печатью — мир блаженства,
Под линиями платья — совершенство!

28
Когда сирокко гонит облака,
Дождливую сгущая атмосферу,
И старчески морщинится река,
И море мутно-пенистое серо,
И в небе неизбывная тоска,
И солнце превращается в химеру,
Все ж и тогда какая благодать
Красивую пастушку увидать!

29
Героев с героинями, однако,
Оставили мы в климате прескверном,
Не подчиненном знакам Зодиака.
К нему и рифм не подобрать, наверно;
В густом тумане холода и мрака
Скрываются под небом сим неверным
Цветы, и зелень, и вершины гор
Все, что в других краях ласкает взор.

30
В закрытом помещенье грусть и скука,
А под открытым небом грязь и слякоть;
В такие дни поэту просто мука
Как пастораль прикажете состряпать?!
Из мокрой лиры не извлечь ни звука,
Уж где тут петь, гляди, чтоб не заплакать!
Так бедный дух слабеет с каждым днем
В боренье меж водою и огнем.

31
Жуан мой был беспечен по природе
И был любезен людям всех сортов;
В селе и в замке, в море и в походе
Всегда доволен, весел и здоров,
При неудаче и плохой погоде
Не падал духом он и был готов
Любезным обхожденьем и речами
Приятным быть любой прекрасной даме.

32
Охота на лису — опасный спорт?
Во-первых, можно с лошади сорваться,
А во-вторых, тому, кто слишком горд,
Мишенью шуток горько оказаться.
Но Дон-Жуан в седле был смел и тверд
И мог в искусстве этом состязаться
С арабами; под ним скакун любой
И всадником гордился и собой.

33
Он гарцевал, отлично брал барьеры
Кусты, ограды, мостики и рвы,
Он мужества выказывал примеры,
Однако не теряя головы.
И только раз, зарвавшись свыше меры,
На всем скаку он налетел, увы,
Не удержав коня в минуту злую,
На сельских джентльменов и борзую.

34
Ну, словом, удостоился похвал
Мой Дон-Жуан и даже удивленья.
Тому, как он на лошади скакал,
Охотников, старейших поколенья
Дивились. Многим он напоминал
Их юности веселой развлеченья,
И даже главный ловчий, наконец,
О нем сказал с улыбкой: «Молодец!»

35
Трофеями сей воинской отваги
И многолюдно шумной суеты
Бывали не знамена и не шпаги,
А просто лисьи шкурки и хвосты
Но, обыскав дороги и овраги
И, наконец, устав от пестроты,
Он втайне с Честерфилдом соглашался,
Что дважды в это дело б не пускался.

36
Но как бы мой Жуан ни уставал,
Когда скакал он с гончими по следу,
И как бы рано утром ни вставал,
Он даже после сытного обеда
Не спал, и не дремал, и не зевал;
Он мило слушал дамскую беседу,
А — будь ты грешен или слишком свят
За это дамы все тебе простят.

37
Он слушал их внимательно и живо,
Порой умел любезно возражать,
Умел и помолчать красноречиво,
И вовремя беседу поддержать;
Он знал, как надо тонко и учтиво
На нежные их речи отвечать
Какой приятный, вежливый, прекрасный,
Ну, словом, собеседник первоклассный!

38
Серьезным англосаксам не дано
Прелестное искусство Терпсихоры,
Но Дон-Жуан вальсировал умно,
Изысканно, без лишнего задора
(Что на балах нелепо и смешно),
С изяществом отменного танцора,
И ясно было каждому, что он
Не балетмейстер, а испанский дон.

39
Он музыку отлично понимал;
Порхая, как воздушная Камилла,
Он элегантной грацией сиял,
Умеренно выказывая силу;
Такое чувство такта проявлял,
Столь утонченно, вежливо и мило
Умел вести танцующую с ним,
Как будто духом танца был самим.

40
Так на картине Гвидо незабвенной
Летит перед Авророй Час Рассвета.
(Я посетил бы снова Рим священный,
Чтоб только вновь увидеть фреску эту!)
Так много было грации отменной
Во всех его движеньях, что поэту
(Прозаику тем боле) не суметь
Его достойным образом воспеть.

41
Не диво, что такого Купидона
Прекрасный пол старался обольстить.
То сдержанно, но нежно, то влюбленно
С ним начинали женщины шутить;
Сама графиня Фиц-Фалк благосклонно
С ним понемногу стала заводить
«Tracasseries»,[84] как говорят в Париже,
Поскольку слово «шашни» рангом ниже.

42
Красивая блондинка в цвете лет,
Не первый год она сияла в свете.
О ней слегка злословил этот свет,
Ее проказам расставляя сети.
(По существу, мне дела даже нет,
Правдивы или нет рассказы эти!)
В то время, я слыхал, ее «предмет»
Был юный Август, лорд Плантагенет.

43
Сие лицо с оттенком нетерпенья
На новый флирт поглядывало. Но
Оспаривать свободу поведенья
У дамских корпораций мудрено,
А затевать конфликты, объясненья
В подобном положенье неумно;
Любая форма ссоры и огласки
Приводит к преждевременной развязке.

44
Во всех салонах ими занялись
Приглядывались, щурились, шептались,
Иные очень строго отнеслись,
Иные даже словно сомневались;
Шушукалась хорошенькие мисс,
И хмурые матроны совещались,
И дружно сокрушался высший свет:
«Ах, бедный Август, лорд Плантагенет!»

45
Но о супруге, графе, как ни странно,
Никто не вспоминал и не вздыхал.
Он, впрочем, был в отлучке постоянно
И никогда жену не упрекал.
Вот это, други, истинно желанный
Супружеского счастья идеал:
Они настолько «изредка» встречались,
Что узами любви не пресыщались.

46
Но что скажу о леди Аделине я?
Чем объясню, что именно она
Внезапно стала с милою графинею,
Как строгая Диана, холодна?
Соперницы «ошибочная линия»
(Тем паче настоящая вина)
Для женщины разумной и чувствительной
Является всегда предосудительной.

47
Нам озаряет лица и сердца
Возвышенное чувство состраданья;
Оно принаряжает в кружевца
Святую дружбу; ведь существованье
Немыслимо без милого лица
И дружеского чувства излиянья:
«Я так и звал! Ну что я говорил!
Эх, почему меня ты не спросил!»

48
Хоть даже Иов двух друзей имел,
Но я скажу — и одного хватает
В несчастье; при расстройстве наших дел
Нам состраданье плохо помогает.
Таков уж человеческий удел:
Друзья, как листья, сами отпадают,
Когда придет ненастье. Ну так что ж?
В таверне друга нового найдешь!

49
«Оставьте старых и утешьтесь новым!»
Разумно мне советуете вы.
Не черепаха я — пред страшным словом
Я никогда не прятал головы.
На опыте достаточно суровом
Я изучил приятелей, увы!
Но я страдал и жил — и не жалею,
Что сделался печальней и умнее!

50
Среди различных форм и формул зла
Всего досадней поздние советы,
Пророчества вчерашнего числа
И фразы: «Мы предчувствовали это!»
Друзей «непоправимые дела»
Мы обсуждать умеем по секрету,
Припоминая тут же каждый раз
Какой-нибудь известный всем рассказ.

51
Но Аделина обсуждала шалость
Хорошенькой подруги потому,
Что нежную испытывала жалость
К невинному герою моему.
Такое увлеченье, ей казалось,
Весьма опасно сердцу и уму;
Она его оберегала — все же
Он был на сорок дней ее моложе.

52
Она была еще в годах таких,
Когда об этом говорят открыто
Всем любопытным, отсылая их
К разрядным книгам предков знаменитых.
Из побуждений дружески простых
Она под материнскую защиту
Взяла Жуана, искренне гордясь.
Что хоть на месяц раньше родилась.

53
Ей было далеко еще до года,
Который, как давно известно всем,
Плотиною поставила природа
Для возраста красавиц: двадцать семь!
Достигнув рокового перехода,
Потом уже не движется совсем
Седое Время — и на все расспросы
Молчит и ждет, оттачивая косу.

54
Она была беспечно далека
От зрелости и прочих неприятностей,
И ежели держалась свысока,
То лишь затем, что так велела знатность ей.
Я намекну — беда не велика,
Не повредит такая аккуратность ей:
От двадцати семи отнимем шесть
Вот вам лета миледи все как есть.

55
В шестнадцать лет она явилась в свете
И вызвала немало восхищений:
Как Афродиту, свет ее заметил
В блестящей пене шумных развлечений;
А в восемнадцать ей расставил сети
Любезный Гименей — лукавый гений,
И, будучи от Евы рождена,
Адама осчастливила она.

56
Потом она сияла и царила
Без перерыва три зимы подряд
И, как за нею сплетня ни следила,
Ни слова не сказала невпопад,
Ни одного faux pas[85] не совершила.
За этот срок, однако, говорят,
Уже имела леди Аделина
И выкидыш, и маленького сына.

57
Ее, как рой веселых мотыльков,
Скопленье светских франтов окружала,
Но ни на миг ей не смутило кровь
У мотыльков ведь не бывает жала;
Быть может, вера в «высшую любовь»,
Быть может, гордость, — что — то ей мешало.
Не все ль равно, раз женщина честна,
Какую цель преследует она?

58
Противно о «мотивах» говорить;
Так созерцать противно нам бутыли,
Из коих — по ошибке, может быть,
Хозяева тебя не угостили;
Противно мимо стада проходить,
Когда оно вздымает тучи пыли;
Противно, если пэры трону льстят
И восхваляет трон лауреат.

59
В корнях причин не стоит разбираться:
Кому охота землю разрешать?
Позвольте нам листами любоваться,
А желудь, жизнь им давший, забывать!
Печально сутью дела заниматься
И тайные пружины открывать:
«Все страны управляются прескверно!»
Сказал однажды мудрый Оксеншерна.

60
Итак, миледи охраняла честь
Графини и невинного Жуана.
(Он мог, пожалуй, сразу не учесть
Опасностей подобного романа!)
У всех народов свой обычай есть,
А нашим щепетильным англичанам
Присуще согрешивших не щадить
И сразу репутации клеймить.

61
Сперва милледи меры обсуждала,
Как роковой ошибке помешать;
Ведь в простоте души она не знала,
Что никогда не нужно ограждать
Невинность — ни с костра, ни с пьедестала
Ее нам, бедным смертным, не убрать.
Заборчики ж потребны добродетели,
Которую страшили бы свидетели.

62
Миледи беспокоив не скандал;
Граф был супруг разумно — терпеливый
И затевать развод едва ли б стал
Себе в ущерб, судейским на поживу;
Но сильную опасность представлял
Пылающий ревнивостью драчливой
И склонный позабыть про этикет
Злосчастный Август, лорд Плантагенет.

63
Притом графине нравилось самой
Считаться интриганкой, и Цирцеей,
И, так сказать, пленительной Чумой,
Которая, нисколько не жалея
Несчастных жертв, из прихоти пустой
Жестокой забавляется затеей
Чарует, замораживает, жжет
И, главное, свободы не дает!

64
Она любила юношей несчастных,
Как Вертера, в отчаянье держать.
Понятно, что от чар ее опасных
Решила Аделина защищать
Жуана — ибо глаз ее прекрасных
Наш юный друг не мог не замечать
И ринуться был рад в пучину страсти,
Не отличая счастья от несчастья.

65
Итак, миледи не щадила сил
И мужа попросила откровенно,
Чтоб он Жуана как-то защитил
От этой обольстительной сирены.
С улыбкой слушал лорд Амондевилл
И, как сановник, с хитростью отменной
Любезно отвечал, что он не прочь,
Но все-таки — не в силах ей помочь.

66
Во-первых, он сказал, в дела чужие
Он вмешиваться вовсе не привык.
А во-вторых — догадки всё пустые,
И мало основательных улик;
Притом Жуан флиртует не впервые,
Имеет разум, опыт и язык,
И, наконец, к добру (известно это!)
Приводят редко «добрые» советы.

67
Он намекнул, что было бы умней
Оставить эту странную тревогу:
О шалостях порядочных людей
В кругу друзей не судят слишком строго;
С годами страсти станут холодней,
Жуан остепенится понемногу,
И, наконец, ведь он же не монах,
Чтоб запереться в четырех стенах!

68
И тут же, как сановник образцовый,
Лорд Генри удалился в кабинет.
Потомству пусть расскажет Ливий новый,
Как облегчал он нации бюджет,
Как почту разбирал; но я ни слова
Здесь не скажу — мне труден сей сюжет;
Зато я обещаю вам заранее
Политикой наполнить примечания.

69
Лорд Генри у порога кабинета
Любезные слова пробормотал
(Как мелкую разменную монету
Слова такие он употреблял!)
И, наскоро пересмотрев пакеты,
Миледи на ходу поцеловал
По праздникам мы так целуем чинно
Сестрицу пожилую иль кузину.

70
Он был спокоен, холоден и горд
Своим рожденьем, внешностью и саном;
Он был по всем статьям отличный лорд,
Краса и гордость тайного дивана!
Присяге верен, в убежденьях тверд,
Широк в плечах, румян и строен станом…
(Будь я на троне — был бы он, ей-ей,
Одним из первых в челяди моей!)

71
Однако в нем чего-то не хватало,
Как говорил лукавый слабый пол:
В нем внутренних достоинств было мало,
Хоть внешностью он многих превзошел.
Здоровье в нем играло и сияло,
Высок он был, как мачта или ствол
В любви и на войне гордился даром
Всегда держаться перпендикуляром!

72
А все-таки в нем не было того
«Je ne sais quoi»,[86] которому, не скрою,
Обязаны мы более всего
Бессмертной эпопеей древней Трои,
Из-за чего супруга своего
Сменила на безусого героя
Ты, греческая Ева, belle Helene[87]
Богиня всех супружеских измен!

73
Любовь — довольно сложное явленье;
В ней толком разобраться не сумел
И сам Тиресий, знавший, без сомненья,
Полов обоих горестный удел.
Нас чувственность сближает на мгновенье,
Но чувство держит нас в плену. Предел
Несчастья — в их сращенье: не годится
Сему кентавру на спину садиться.

74
Но сердце женщин все чего-то ждет
И счастья ищет в чувстве беспричинном,
Их пустота сердечная гнетет,
И слишком часто грустно без причин им.
Так лоцман в бурный час ладью ведет
Без компаса по гибельным пучинам.
И, может быть, на груды острых скал
Швырнет его с размаху злобный вал!

75
В Шекспировом саду неувядаемом
Есть маленький цветочек; повинюсь
Перед кумиром, всеми почитаемым,
Я к лепесткам прекрасным прикоснусь!
Нам, рифмой и размером притесняемым,
Бывает трудновато, признаюсь;
Но, как Руссо, цветочек созерцая,
«Voila la pervenche!»[88] — я восклицаю.

76
Ax! Эврика! Я понял, почему
Назвал Шекспир «любовью от безделья»
Цветочек свой: лишь праздному уму
Доступно страсти бурное похмелье;
Кто делом занимается, тому
Не может стать любовь единой целью.
Уж ныне аргонавтов корабли
Медею бы с собой не повезли.

77
«Beatus ille procul»[89] от «negotiis!»[90]
Сказал Гораций: но не прав поэт.
В его девизе: «Noscitur a sociis»,[91]
Точней и лучше выражен совет.
Но если б даже на меня набросились
Все те, кем возвеличен высший свет,
Всем заявлю я тоном самым смелым:
Счастливей вас любой, кто занят делом.

78
На плуг сменил идиллию Адам,
Из листьев фиги платье сшила Ева
(Искусству одеваться наших дам
Божественное научило древо!),
И с той поры понятно стало нам,
Что зло, которое познали все вы,
Плод праздности; лишь отдых от работ
Часам безделья цену придает.

79
Не светская рассеянная праздность
Особый метод пытки развлеченьем,
Стремленье украшать однообразность,
В которой счастье стало пресыщеньем!
Отсюда — романтизма несуразность
И синие чулки с пустым томленьем,
Бесед философическая мгла
И, главное, — романы без числа.

80
Романы в жизни я видал такие,
Каких еще ни разу не читал,
А перечисли их и расскажи я,
Никто б и верить, кажется, не стал!
Но тайны уважаю я чужие;
Я знаю, что молчанье — идеал,
А потому про тайные романы
Рассказывать и сплетничать не стану.

81
«И устрица бывает влюблена»,
И тоже, вероятно, от безделья,
Вздыхает в одиночестве она,
Как сумрачный монах в унылой келье.
Уединенье, лень и тишина
Опасней, чем греховное веселье;
Нечистыми не зря со всех сторон
Любой святой католик окружен

82
О Уилберфорс, венчанный черной славой,
Ты, Африки моральный Вашингтон!
Колосс несправедливости кровавой
Тобою осужден и побежден!
Но если человеческого права
Ты подлинным защитником рожден
Освобождая черных, между делом
Надень-ка цепи некоторым белым.

83
Сошли «святую трояку» в Сенегалию
И Александра Лысого запри,
Чтоб развлеченья рабства испытали и
Запомнили тираны и цари.
Пускай герои страшной вакханалии
Огонь глотают сами! Присмотри,
Чтоб новых нам не стоила мильонов
Постройка королевских павильонов.

84
Открой Бедлам и к власти допусти
И, право, ты увидишь в изумленье,
Что нам вреда не может принести
Их soi-disant[92] безумное правленье.
А что теперь «нормальные» в чести,
Так это — роковое заблужденье;
Но я, как Архимед, без point d’appui[93]
Потратил тщетно доводы свои.

85
Один дефект имела Аделина:
В ее холодном сердце, к сожаленью,
Все было тихо, строго и пустынно
Претят таким натурам измененья
И новизна. Но в страшные руины
Подобный гордый храм землетрясенье
Способно превратить в кратчайший срок,
А это вам, красавицы, урок!

86
Она любила мужа как умела,
Сизифовой любовью, так сказать:
Ведь собственное чувство то и дело
Ей приходилось в гору поднимать.
Но перемен миледи не хотела,
Предпочитая мирно тосковать;
Союз их был примерный, благородный,
Счастливый, только несколько холодный.

87
Их разделяло не различье лет,
А разность их натур, и однотонно,
Подобная движенью двух планет,
Текла их жизнь спокойно, неуклонно,
Раздельно. Так свой сохраняет цвет,
Стремясь сквозь Леман, голубая Рона,
Когда кристальной глади забытье
Объемлет и баюкает ее.

88
В ней быстро загорался интерес
К тому, что занимало или льстило,
Тогда в ней чувство брало перевес,
Захлестывало, даже уносило.
Известно, как легко играет бес
Большою впечатлительностью; сила
Внезапных впечатлений тем страшней,
Чем видимая сущность холодней.

89
Бесовское в ней было дарованье,
Которому два имени дано:
Когда успешны наши начинанья,
Зовется гордой стойкостью оно;
Но ежели бесплодны все дерзанья,
Простым упрямством. Только мудрено
Определить границы и приметы,
Явленье отличающие это.

90
Будь Бонапарт героем Ватерлоо,
Примером стойкости считался б он;
Теперь, когда ему не повезло,
Он прозвищем упрямца заклеймен.
Но кто нам скажет — что добро? что зло?
Я, право, озадачен и смущен!
Вернусь-ка лучше к леди Аделине;
Она у нас ведь тоже героиня,

91
Была ль она в Жуана влюблена?
Она себя сама не понимала,
А если б только поняла, — она
От собственного сердца б убежала.
Она была сочувствия полна,
Поскольку Дон-Жуану угрожала
Опасность несомненная, а он
Был, ей казалось, плохо защищен.

92
Он был ее приятель, юный брат,
Но искренне, не в стиле оперетки.
О платонизме часто говорят
Лукавые французские кокетки,
И немки романтичные горят
В какой-нибудь лирической беседке
От чистых поцелуев, — но она
Была для честной дружбы рождена.

93
Конечно, пола тайное влиянье,
Слегка подогревающее кровь,
Их дружбе придавало обаянье,
Похожее немного на любовь.
Ведь вредно только страсти состоянье
Для нежной дружбы. Повторяю вновь,
Что женщина как друг всего вернее;
Лишь не ищи любовной связи с нею.

94
Но всякая любовь в себе таит
Зародыш измененья — и не диво;
Лишь на мгновенье молния блестит;
Стихий неудержимые порывы
Иметь не могут формы — все летит,
Все движется, меняясь прихотливо,
А нежная любовь уж никогда
Не может быть надежна и тверда!

95
Я часто слышал жалобы влюбленных
На то, что страстью увлеклись они,
А, как известно, страсть и Соломона
В шута преобразила в оны дни!
И даже добродетельные жены,
Слывущие примером искони,
Какому-нибудь тихому созданью
Умели отравить существованье.

96
Но я на личном опыте узнал,
Что женщины способны быть друзьями.
Когда всеобщий суд меня терзал
Допросами и злобными словами,
Я цену женской дружбы испытал,
Она одна не расстается с нами
И в бой за нас вступает каждый раз,
Когда клевещет общество на нас.

97
Но дружбу Аделины и Жуана
К высокому разряду относить
Еще пока, пожалуй, слишком рано;
За ними надо дальше последить.
В разгаре их невинного романа
Я их пока оставлю — так и быть:
Такой прием зовется — задержание
Читательского резвого внимания.

98
На лошадях, в коляске и пешком
Они вдвоем прогулки совершали;
Испанским занимались языком,
Чтоб «Дон-Кихота» знать в оригинале;
Наедине болтали вечерком,
Высокие вопросы обсуждали.
Мне это все удастся, может быть,
В дальнейшем как-нибудь изобразить.

99
Но предостерегаю вас заранее
От выводов поспешных и пустых,
О леди Аделине и Жуане я
Не высказал догадок никаких.
Подробно расскажу об их романе я
В октавах сатирических моих;
Пока замечу только предварительно,
Что их паденье все еще сомнительно,

100
Но в жизни все великие дела
Рождаются из малых. Кто не знает,
Как много неожиданного зла
Пустячные причины порождают!
Откуда катастрофа подошла,
Порою и мудрец не угадает
(А я держу пари хоть на мильярд,
Что все пошло с простой игры в бильярд!)

101
Вы скажете, что это очень странно,
Но правда всякой выдумки странней.
Как помогли б правдивые романы
Познанью жизни, мира и людей!
Мир выплыл бы из мрака и тумана,
Когда б Колумб этических морей
Духовные открыл нам антиподы
В характере у каждого народа.

102
Какие бездны есть в сердцах людских!
Какие в них «пещеры и пустыни»!
Как в душах всех правителей земных
Нагромоздились айсберги гордыни!
Как много в этих дебрях вековых
Антропофагов водится поныне!
Когда б историк правду молвить смел,
Сам Цезарь бы от славы покраснел!

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

1
Ах! Что же дальше? О любом предмете я
Могу воскликнуть так в своих стихах,
Ведь этим «ах» все выражу на свете я
Надежду, грусть, унынье или страх.
Вся наша жизнь — сплошные междометия:
И «ну», и «ба», и «ух», и «ох», и «ах»,
И «фу», и просто «тьфу» — уж это «тьфу» — то
Мы произносим каждую минуту.

2
В противовес великому «ennui»,
Все эти восклицанья выражают
Эмоции; эмоции сии
В пространствах бесконечности всплывают,
Как пузырьки на океане, и
В миниатюре вечность отражают:
И благо тем, кто знает благодать
Незримые явленья наблюдать.

3
Печально, если в душах цепенеют
Стремленья, погребенные навек,
Притворство всеми чувствами владеет,
И надевает маску человек.
Никто открыто действовать не смеет;
Мы наших мыслей сдерживаем бег.
Поскольку все поэты — лицемеры,
Мы принимаем вымыслы на веру.

4
Скажите мне, кто втайне хоть на час
Не вспомнит прежней страсти заблужденья?
И что из нас не испытал хоть раз
О невозвратном прошлом сожаленья?
Пусть волны Леты увлекают нас,
Печали не потопим мы в забвенье,
И, как ни блещет светлое вино,
Осадок опускается на дно.

5
Что до любви — рассказ неторопливый
Пойдет о госпоже Амондевилл…
Звук имени ее, такой красивый,
Мое перо недаром вдохновил.
Все музыка — и звон ручья игривый,
И шепоты травы, и шум ветрил;
Все музыкально в мире, все прекрасно,
И пенье сфер мы слышим ежечасно.

6
Миледи Аделина, господа,
Была близка к рискованным решеньям;
Ведь слабый пол, изменчивый всегда,
Изменчивым подвержен настроеньям.
Ярлык вина обманчив иногда,
И качество бывает под сомненьем.
А женщина — как легкое вино:
Испортиться и ей не мудрено.

7
Миледи я сравнил бы без прикрас
С вином первейшей марки, с золотыми
Чеканки самой новой; как алмаз,
Миледи, совершенствами своими
Блистая, только радовала глаз.
С докучными уликами пустыми
Природа — этот хмурый прокурор
Еще не приставала к ней в упор.

8
Я знаю — Смерть упрямая стучится
К нам в дверь сперва как будто неумело
(Так в первый раз к вельможе подступиться
Купец, пожалуй, не решится смело);
Но если уж начнет она сердиться,
То грозно принимается за дело:
Чуть переступит за порог — она
Уплаты долга требует сполна!

9
Ты все съедаешь, Смерть! Но, ради бога,
Умей щадить бедняжку Красоту
И без того добычи очень много,
И все пожрать тебе невмоготу.
Гурман костлявый! Подожди, не трогай
Невинную весну во всем цвету!
Бери героев — наций блеск и силу,
Но женственности прелести помилуй!

10
Миледи было свойственно хитрить,
Когда ее интрига увлекала;
Открыто благосклонность проявить
Ей воспитанье строгое мешало,
Но тем неосторожней, может быть,
Свое миледи сердце отдавала
И нежности своей невинный пыл
Тому, кто чувств таких достоин был.

11
Амурные истории Жуана
Во всех салонах сплетни вызывали.
Но леди Аделину, как ни странно,
Его грехи нимало не пугали.
Притом в английском климате туманном
В Жуане страсти как бы остывали;
Ведь был он как младой Алкивиад
К любой среде приспособляться рад.

12
Герои мои был тем более пленителен,
Что не старался никого пленять,
Он был умен, спокоен, обходителен,
Не претендуя лавры пожинать.
Назойливый дендизм предосудителен;
Его девиз — «блистать и ослеплять»,
А фатовство и прочие чудачества
Роняют человеческие качества.

13
Мне хорошо известно — не всегда
Успех чванливым франтам доставался
А мой Жуан был скромен, господа,
И сам собою всюду оставался;
Он искренним казался без труда
И голосом приятным отличался,
А голосу приятному даны
Все пагубные чары Сатаны!

14
Он от природы был учтиво — нежен
И подозрений вовсе не внушал,
Изящен и спокойно — безмятежен,
Он весело победы предвкушал.
Герой такой мне попадался реже,
Чем фатоватый щеголь и нахал,
А впрочем, скромность тоже дар отменный;
Она успех приносит несомненный.

15
Любезно — весел и приятно — мил,
Жуан со всеми вел себя тактично.
Он сплетничать о ближних не любил,
Он слабости собратьев знал отлично,
С надменными он сам надменен был
И намекнуть умел дипломатично,
Что цену знает и себе и им
И что доволен жребием своим.

16
Но дамам каждый раз являлся он
В том облике, в каком его хотели
Узреть. Таков неписаный закон.
Живей всесильной кисти Рафаэля
Воображенье их; кто наделен
Красивой внешностью, того умели
Они всегда поднять на пьедестал,
Чтоб он, как чудо света, заблистал.

17
Но Аделина просто приписала
Жуану качества свои и в нем
Все совершенства редкие искала;
И мудрецы порой повинны в том.
Нас учит опыт многому, но мало.
Мы горечь истин все же познаем,
А мудрецы упорно забывают,
Что и глупцы на свете ведь бывают.

18
Мудрейший Бэкон, Локк, Сократ и ты,
Божественный, чье чистое ученье,
Непонятое, как и все мечты,
Лишь породило новые гоненья,
Лишь укрепило силу темноты,
За что ты принял это униженье?
Увы, примеров множество таких;
На совести людской оставим их.

19
Что до меня — о славе не мечтая,
Держаться я решил теперь скромней:
Я с холмика спокойно созерцаю
Мельканье лиц и пестроту идей,
Я безмятежно — весело болтаю,
Как на прогулке, с музою моей;
Легко дается мне стихосложенье,
Без всякого оттенка напряженья.

20
Мне кажется, в уменье рифмовать
Заслуги нет, но в легком разговоре
Весьма приятно время коротать.
Когда поэты с музами не в ссоре,
Они умеют строчки сочетать
В изящном стиле «Improvvisatore»[94]
В подобном стиле рад писать и я,
Но льстивою не будет песнь моя.

21
«Omnia vult belle Matho dicere — die aHquando
Et bene, die neutrum — die aliquando male».[95]
За первым не стремись, коль не титан ты,
Второе в счастье нужно и в печали,
Для третьего потребны уж таланты,
Зато везде и всюду мы встречали
Четвертое; в поэме ж сей, друзья,
Вы все найдете, полагаю я.

22
Я прославляю скромность как систему,
И с гордостью я вовсе не в ладу;
Короткой я задумывал поэму,
И сам не знал, куда я забреду.
Хотелось мне представить эту тему
Цензуры благосклонному суду,
Польстить владык дряхлеющих амбиции,
Но я, увы, рожден для оппозиции!

23
Я неизменно защищаю тех,
Кто не в чести. И если час настанет,
Когда толпы победной рев и смех
Над бывшими избранниками грянет,
Я нападать на них сочту за грех.
И, может быть, — меня на это станет
Примкну я к роялистам; мне претит
И демократ, когда он властью сыт.

24
Я мог бы стать супругом превосходным,
Не зная, как печален мой удел,
Я мог бы, свойствам вопреки природным,
Монахом стать, уйдя от светских дел,
Но никогда в плаще поэта модном
Я щеголять бы дерзко не посмел,
Когда б мои стихи перо зоила
Насмешкой злобною не заклеймило.

25
«Laissez aller».[96] В поэме, господа,
Героям самым разным дверь открыта.
Писать о них, казалось, нет труда;
Не нужно Лонгина и Стагирита;
Но вот в окраске фактов вся беда!
Здесь подобает мудрому пииту
Искусственное к естеству свести,
В явленьях частных общее найти.

26
Когда-то люди создали манеры,
Теперь манеры создают людей.
Прилизаны, приглажены и серы,
Не проявляем воли мы своей.
Конечно, все поэты — лицемеры;
Но как тут быть, каких искать путей?
Куда мне обратиться — к темам прошлым
Иль к современным, тягостным и пошлым?

27
Так что же, друг мой муза, поспеши!
Когда тебе докучен стиль высокий,
Давай смеяться просто от души,
Стегая шуткой мелкие пороки.
Запомни или даже запиши
Колумба наставленья и уроки:
В ничтожной каравелле можно плыть
И все-таки Америку открыть.

28
Миледи Аделина увлекалась
Блестящими талантами Жуана
В ней чувство постепенно разгоралось,
Что, в сущности, по-моему, не странно,
Неопытность его, как ей казалось,
В опасности бывала постоянно.
У женщин полумеры не в чести:
Она Жуана вздумала «спасти».

29
Итак, миледи добрые советы
Жуану безвозмездно расточала.
Признательности мелкую монету
Она за это часто получала;
Но для спасенья милого предмета
Она решила с самого начала
Любимый дамский метод применить
Его безотлагательно женить.

30
Жуан ответил ей, что он мечтает
Давно в такой союз сердец вступить,
Но обстоятельства ему мешают
Подобную мечту осуществить;
А те, к кому он склонность ощущает
И кто его могли бы полюбить,
Души его прекрасные Цирцеи,
Уже давно в объятьях Гименея.

31
Для дочерей, племянниц и сестер
Обдумывать прически, шляпки, платья,
Подстроить встречу, тайный разговор
Вот милых дам любимое занятье!
Они привыкли сватать с давних пор
Всех братьев и кузенов без изъятья,
Греха в том нету, ибо всякий брак
Воздействует на нравы как-никак.

32
Все женщины, влюблявшиеся рано,
За исключеньем дев и старых вдов,
Охотно строят каверзные планы
По части уловленья женихов.
Необычайный замысел романа
У них всегда заранее готов,
Хотя порой действительность упрямо
Его преображает в мелодраму.

33
Всегда у них найдется чей — то сын,
Какой-нибудь единственный наследник,
Какой-нибудь веселый дворянин,
Любезный и приятный собеседник,
А то и лорд, доживший до седин,
Какой-нибудь из отпрысков последних,
Мечтающий природу удивить
И новым браком «древо» обновить.

34
Для всех у них невесты под рукой;
Богатый выбор — как не любоваться!
Умом, деньгами, внешностью, душой
Невесты эти могут красоваться;
Одна имеет голос небольшой,
Другая — дар прелестно одеваться,
Та будет мать и добрая жена,
А та — для сана леди рождена.

35
В Америке есть некая колония;
Ее там Рапп, как секту, учредил,
Назвал весьма торжественно «Гармония»
И брак из быта вовсе устранил
Греховных увлечений беззаконие
Он строгими законами смирил
Но я поспорить с ним имею мужество!
«Гармония» нелепа без супружества!

36
А разделять гармонию и брак
Никак нельзя, не оскорбив природу
(Быть может, Рапп, восторженный чудак,
В Германии усвоил эту моду!)
Хоть секта процветает как никак,
Растет и богатеет год от году,
А все-таки, скажу вам не тая,
Название оспариваю я.

37
Но пылкие любезные матроны,
И Мальтусу и Раппу вопреки,
Потворствуют природному закону
И поощряют милые грешки
К приросту населенья все мы склонны,
Как трудности потом ни велики,
И в результате — обнищанье нации.
Разгул страстей приводит к эмиграции!

38
Я, право, не решаюсь присягнуть,
Что Аделина Мальтуса читала
Одиннадцатой заповеди суть
Жениться грех, коль нету капитала!
Судить о том я не хочу ничуть,
Что нам перо столь славное писало,
Но сей арифметический подход
Нас к жизни аскетической ведет.

39
Миледи, впрочем, знала очень точно,
Что Дон-Жуан богат; его жена,
Коль этот брак окажется непрочным,
Вполне безбедно проживет одна.
Ведь в пляске брака часто, как нарочно,
Мужей отличных падает цена,
И брак к печальной их ведет развязке,
Как Смерть в Гольбейновой зловещей «Пляске».

40
Итак, Жуана брак был предрешен,
И только за невестой дело было.
Мисс Мак — Ин — Фольо был представлен он,
Мисс Блик, мисс Шик и юной мисс Мак-Милло,
Наследницам мисс Чек и мисс Купон
(Всех Аделина в гости пригласила!).
С любой из них любимец юных муз
Мог заключить превыгодный союз.

41
Там нежная единственная дочка,
Спокойная, как озеро, мисс Пруд,
Была бела, как молоко в горшочке,
Пока густые сливки не сольют.
Не верьте этой милой оболочке;
Под нею смесь простую узнают
Воды и молока. Хотя для брачной
Спокойной жизни эта смесь удачна.

42
Мисс Смеллоу, очень гордая собой,
Богатая и бойкая девица,
Об орденах и ленте голубой
Мечтала. Но не каждый день случится,
Что герцог, предназначенный судьбой,
В ловушку сам собою залучится;
Среди девиц подобных что ни год
На турок и на русских спрос растет.

43
Там были… но к чему перечисленья!
Скажу короче: там была одна,
Прелестная, как светлое виденье,
Как фея, как сиянье, как весна,
Аврора Рэби. Нежное волненье
Рождала в сердце каждого она.
Несмелое, но дивное творенье
Как роза накануне пробужденья!

44
Она осталась рано сиротой.
Опекунами добрыми любима,
Знатна, богата, — но немой мечтой,
Раздумьем одиночества томима.
Как будто силы юности златой
Сломила смерть, промчавшаяся мимо.
(Так во дворце пустом болит сильней
Душа в тоске о счастье прошлых дней!)

45
Она была младенчески нежна,
Но что — то в ней таинственно сияло…
Как серафим задумчивый, она,
Казалось, непрестанно горевала
О тех, кто согрешил и чья вина
Несчастный род людской отягощала;
Она казалась грустным духом тем,
Что охранял покинутый Эдем!

46
Она держалась веры католической
И верила всем сердцем и умом:
Сей ветхий культ красою романтической
И строгостью пленял ее. Притом
Она гордилась славой героической
Своих отцов, и словом и мечом
Обычай старой веры защищавших
И ей святую верность завещавших.

47
Она глядела кротко и светло
На божий мир, его не понимая;
В ней сердце безмятежное цвело,
Как ландыш, в тишине благоухая.
Всеобщее признанье ей дало
Какой — то гордый ореол; сияя
Возвышенным спокойствием, она
Была чудесной прелестью сильна.

48
Но почему-то в списки Аделины
Аврора не была занесена,
Хотя она имела все причины
Затмить прелестных сверстниц имена;
Любого благородного мужчину
Такая дева, кажется, должна,
Высокой добродетелью блистая,
Склонить на путь супружеского рая.

49
Мой Дон-Жуан был очень удивлен
(Как древний Рим, не видя бюста Брута
В процессии Тиберия), и он
Спросил о ней, но в эту же минуту
Миледи, вдруг приняв надменный тон,
Сказала очень резко почему-то:
«Аврора мне не нравится: она
Наивна и притворно холодна!»

50
«Но мы единой веры! — с удивленьем
Сказал Жуан. — Нас легче обвенчать;
Не пригрозит мне папа отлученьем,
Не заболеет от досады мать».
Но леди Аделина с нетерпеньем
Всех женщин, не желающих признать
За оппонентом правоту и силу,
Все тот же довод сухо повторила.

51
Так что же? Если доводы умны,
Не портятся они от повторенья,
А если глупы, — может быть, цены
Прибавит им простое умноженье.
Настойчивостью действовать должны
Политики, поддерживая пренья:
Противника старайтесь утомить
Его тогда нетрудно и затмить.

52
Но почему миледи Аделина
С предубежденьем относилась к той,
Чей кроткий облик, светлый и невинный,
Лишь со святыми спорил чистотой?
Миледи славилась не без причины
Любезностью, умом и красотой,
Но (это испытал любой живущий)
Капризы каждой женщине присущи.

53
Не по душе, наверно, было ей
Спокойное Авроры отношенье
К мельканью лиц и пестроте идей.
Нет худшего на свете униженья,
Чем превосходство ближнего. Больней
Обиды это тайное сомненье
В себе самом; Антоний это знал
И от величья Цезаря страдал.

54
Но то была не зависть, — о, еще бы!
Миледи чувства этого не знала!
То было не презрение — за что бы
Она Аврору Рэби презирала?
То не была тоска ревнивой злобы,
Которая прекраснейших терзала,
То не было… Но нет, вопрос не в том,
Что это было — вот проблема в чем.

55
Аврору света праздные сужденья
Не трогали; сияя простотой,
Она была как светлое теченье
В потоке молодежи золотой,
Сверкавшей, как пустые украшенья,
Напыщенной и чванной красотой.
Аврора только кротко улыбалась
Столь детским это сердце оставалось!

56
Ее не ослеплял надменный вид
Миледи; безмятежно рядом с нею
Она цвела: светляк в ночи блестит,
Но звезды и прекрасней и крупнее!
Наш Дон-Жуан, как ни был знаменит
Был не замечен и не понят ею;
Она ведь в небо устремляла взор,
А он был только светский метеор.

57
Его весьма двусмысленная слава
Чертовски чаровала женский род
(Изящный блеск испорченного нрава
Красавица любая предпочтет
Смиренной добродетели; оправа
Порочности обычно придает
Героям цену), — но Авроры нраву
Совсем не нравилась такая слава.

58
Жуан еще не знал натур таких;
Погибшая Гайдэ в сравненье с нею
Была дитя природы, волн морских
Сердечней, простодушней и нежнее.
Но отличалась каждая из них
Особенною прелестью своею:
Гайдэ — цветок, Аврора — самоцвет
(Удачнее сравненья, право, нет).

59
Придумав это ловкое сравненье,
Я стал опять «сзывать свою пехоту»;
У Скотта взял я это выраженье
У лучшего на свете друга Скотта!
Как он рисует рыцарей сраженья,
Господ и крепостных, пиры, охоты!
Когда бы не Вольтер и не Шекспир,
Поэта лучшего не знал бы мир.

60
Повсюду муза легкая летает,
Везде я темы сразу нахожу;
Я свет живопишу, и свет читает,
И я его, признаться, не щажу.
Врагов мой стих обычно порождает,
Но жалкой дружбой я не дорожу;
Уже давно я в ссоре с целым светом,
А все же стал я неплохим поэтом!

61
Упрямство госпожи Амондевилл
Жуана злило, и по сей причине
Весь разговор их кисло — сладок был
И очень неприятен Аделине.
Но вот сребристый гонг провозгласил
Тот час, когда на дамской половине
Меняют туалет (хотя на глаз
Для этой цели вряд ли нужен час).

62
Но чу! Звенят серебряные чаши,
Стучат ножи, воинственно остры!
(Поспорят ли с Гомером музы наши,
Описывая пышные пиры!)
Меню у нас, пожалуй, даже краше,
Названья удивительно пестры,
Таинственные смеси и приправы
Напоминают древние отравы.

63
Там был отличный суп «a la bonne femine»[97]
(Дивлюсь я этой кличке безрассудной!),
И суп «a la Beauveau», известный вам,
И камбала с подливкой самой чудной;
Там был (но, видит бог, не знаю сам,
Как справлюсь я с такой октавой трудной!)
Большой индюк, и рыба всех сортов,
И поросята — гордость поваров.

64
Но мне в детали некогда вдаваться
Я все смешаю вместе! Как тут быть?
Пожалуй, муза может растеряться
И прозвище болтушки заслужить.
Хотя и bonne-vivante[98] она, признаться
Но трудно ей о пище говорить,
И потому сейчас я очень кратко
Все яства перечислю по порядку.

65
Вестфальской ветчины окорока,
Апиция достойные картины,
И «sauses Genevolses»[99] для знатока,
И дичь «a la Conde», и лососина;
Там были — честь и слава погребка
Все Аммоно-убийственные вина,
И пенистый шампанского бокал,
Как жемчуг Клеопатры, закипал.

66
Там было бог весть что «a l’Espagnole»[100]
И «a l’Allemande»,[101]«timballe»,[102] и «salpfcon’ы»[103]
(Не сразу нам понятно, в чем там соль,
Но к экзотичным яствам все мы склонны);
Там были «entremets»,[104] которых роль
Баюкать души негой полусонной;
Там сам Лукулл, великий чародей,
Венчал фазанов славой трюфелей.

67
Увы, сравнится ль блеск подобной славы
Со славой тех, пред кем народы ниц
Лежали? Где их призрак величавый?
Где грохот триумфальных колесниц?
Проходит все — тревоги и забавы,
Победы и обеды знатных лиц;
Едва ль затмит их временная слава
Бессмертную Лукуллову приправу!

68
Люблю я трюфеля, признаться вам,
И лакомое блюдо «puits d’amour’ы»[105]
С вареньем или без — по вкусу дам,
Как поучает нас литература
Кухмистерских. Я пробовал их сам,
Но даже вам скажу — «Sans confiture»,[106]
Без всякого варенья, эти «puits»
На вкус прелестны, милые мои.

69
Теряется мой разум в созерцанье
Чудесных блюд, которым счету нет.
Великих несварений процветанье
Их результат, а может быть — секрет
Кто думать мог, что скромный акт питанья
Отца Адама через тыщи лет
Переродится в сложное ученье,
Дошедшее до грани изощренья!

70
Звенело рюмок тонкое стекло,
И челюсти работали отлично,
Гурманы задыхались тяжело,
А мисс и леди кушали тактично,
И юноши, чье время не пришло
Любить еду, держались романтично:
Они обилью лучших вин и блюд
Прелестную соседку предпочтут.

71
Увы, не вклеить мне в мои октавы
Сальми и консоме! Ну как тут быть?
Пюре, gibier[107] и разные приправы
Мне очень трудно в строчки уложить.
На ростбиф каждый бритт имеет право,
Но трудно ростбиф с рифмой примирить;
Притом, покушав сытно, сын Парнаса
Воспеть не в силах даже и бекаса.

72
Люблю желе, бисквиты, марципан,
Мороженое, фрукты и закуски;
Желудок наш, изысканный гурман,
Страдает от излишней перегрузки!
В произношенье трезвых англичан
Становится подагрой «gout»[108] французский.
Я не знаком еще с подагрой, но
Спастись от сей напасти мудрено.

73
Забуду ль о бесхитростных маслинах,
Союзницах первейших наших вин?
Закусывал я ими на вершинах
Гимета или Суния — один!
Я ел их с хлебом в Лукке и в Афинах
На изумрудной скатерти долин,
Пируя по примеру Диогена
(Он на меня влияет неизменно!).

74
Отягощенный стол напоминал
Роскошных павильонов вереницу,
Необычайный маскарадный бал
Из овощей, и рыб, и разной птицы,
Мой Дон-Жуан глазами пожирал
«A l’Espagnole» — конечно, не девицу,
А блюдо, что пленяло красотой,
Пикантностью и тонкой остротой.

75
Сидел мой Дон-Жуан на этот раз
Меж леди Аделиной и Авророй.
Претрудный случай, уверяю вас,
И это ощутил он очень скоро.
Он ежился, не поднимая глаз,
От ясно — проницательного взора
Миледи Аделины — этот взор
Его сверлил насмешливо в упор.

76
Мне кажется, у глаз бывают уши
Иначе я не в силах объяснить,
Как удается женщинам подслушать
То, что никто не мог предположить.
Как пенье сфер, способны наши души
Таинственно звучать. И, может быть,
Поэтому порой посредством взора
Длиннейшие ведутся разговоры.

77
В спокойном равнодушии своем
Аврора на Жуана не глядела
Обычно мы с досадой узнаем,
Что ближним нет до качеств наших дела
Жуан мой не был фатом, но и в нем
Аврора самолюбие задела;
Себя он как бы лодкой ощущал,
Затертой между двух ледовых скал.

78
Он пошутить попробовал — напрасно.
Ему, конечно, вежливо ответили,
Но, глядя вдаль спокойно и бесстрастна,
Как будто шутки вовсе не заметили.
И скромность и заносчивость ужасны,
В каком бы облике мы их ни встретили.
Он видел, что миледи быстрый взгляд
Таил язвительной насмешки яд.

79
Она ему, казалось, говорила:
«Я так и знала!» Уверяю вас:
Подобное злорадство — это сила
Опасная и вредная подчас.
Герой, чье сердце шутка оскорбила,
Все выполнить старается как раз,
Что в мстительном намеке заключалось…
Глядишь — ан шутка правдой оказалась!

80
Но ловкий и любезный мой герой
Сумел искусно выказать вниманье
Своей соседке. Этою игрой
Он деликатно подчеркнул признанье
Ее достоинств. Я готов порой
Поверить сплетне! На его старанья
И на его веселые слова
Аврора улыбнулась раза два.

81
Могла ль от разговора воздержаться
Жуана миловидная соседка?
Сама миледи стала опасаться,
Что в ней проснется все-таки кокетка;
В холодном равновесии держаться
Нам трудно, и случается нередко,
Что мы… Но тут миледи не права:
Аврора уж совсем не такова.

82
Притом Жуан настолько был приятен,
Настолько гордо-скромен, так сказать,
Себя умел так ловко показать он,
Так он умел покорность проявлять,
Умел он быть и весел и занятен,
Умел он тактом шутки умерять,
Людей на откровенность вызывая,
А собственные замыслы скрывая,

83
Аврора в равнодушии своем
Его к толпе обычной причисляла
Пустых людей, но и Аврора в нем
Особенные свойства увидала.
Он льстил с таким умом и мастерством,
Что даже ей приятно слушать стало;
Так похвалы изысканных льстецов
Завлечь способны даже гордецов.

84
Притом он был красив, а это свойство
Смущает женщин, мы должны признать;
Супружествам большое беспокойство
Оно способно часто доставлять.
Пленительную внешность и геройство,
Увы, трудней всего не замечать;
Когда прекрасный образ нас смущает,
Нас никакая книга не прельщает.

85
Аврора больше внешности пленительной
Любила книги. И, служа Афине,
К ней относилась с нежностью почтительной,
Любуясь ею даже на картине.
Но лишь в корсете старости медлительной
Надежна добродетели гордыня.
Сократ, блюститель этики, и тот
Прекрасного влиянье признает.

86
В шестнадцать лет все девы сократически
Чтят красоту невинно — вслед Сократу.
Что ж? Если этот славный муж аттический
И в старости мечтал замысловато
(Платон писал о том метафизически),
То девушкам уж вовсе трудновато
Без грез — ведь их природа такова!
Но скромность для девицы — sine qua.[109]

87
Замечу вскользь: когда свои сужденья
Я, как великий Кук, вам излагаю,
О них всегда свое второе мненье
Я мненью первому предпочитаю,
А может быть, и третье есть решенье,
А может, вовсе нет — почем я знаю!
Но, будь поэт логичен, скуп и строг,
Мир сущего понять бы он не мог.

88
Весь род людской себе противоречит
Ну как же мне другим не подражать?
Все мелкой ложью истину калечат,
Но я правдив и не желаю лгать.
Коль нас от скептицизма не излечат,
Мы ничего не сможем отвергать.
Противоречий много в человеке;
Источник правды чист, но мутны реки.

89
И притчи и стихи способны лгать,
Хотя иной раз могут быть правдивы,
А басня может нравы исправлять,
Клеймя пороки очень справедливо.
Но кто поможет сущее познать?
Философы? Они всегда кичливы!
Религия? Возможно, если знать,
Какой из сект разумней доверять.

90
Конечно, каждый может ошибаться.
А впрочем, может быть, и каждый прав.
Спаси нас боже! Трудно продвигаться,
В тумане маяка не распознав.
Пора пророку новому заняться
Защитой смелых догматов и прав;
Изношенные мненья, в самом деле,
За два тысячелетья потускнели.

91
Но для чего запутался и я
В тенетах метафизики? Не мне ли
Противна эта вся галиматья?
Безумье и судьба мне повелели
О косяки загадок бытия
Напрасно биться лбом. Осточертели
Мне все проблемы эти навсегда;
К терпимости я склонен, господа!

92
Теолог я умеренный (не скрою!),
Пресвитерьянец и мыслитель, право.
Умеренно люблю я Тир и Трою,
Как Элдон, судия сей величавый.
О доле низших классов я порою
Толкую Джону Булю очень здраво,
И, словно Гекла, кровь кипит моя,
Коль произвол тиранов вижу я.

93
Политику, религию, смирение
Вы встретите не раз в стихах моих;
Я придаю огромное значение
Моральной пользе диспутов таких.
Я публике устроил развлечение
Из разных философских заливных.
Желая угодить любому праву, я
Загробной вас попотчую приправою.

94
От споров я отрекся, видит бог!
Теперь ни на какое искушенье
Поддаться бы я, кажется, не мог;
Я полное предвижу исправленье.
А то читатель к музе очень строг:
Опасными слывут ее сужденья,
Хотя она едва ли злее тех
Судей, чей труд велик, да мал успех.

95
Ты веришь ли, читатель, в привиденья?
Конечно, нет! Ты хмуришься? Так что ж!
Тревоги и приятные волненья
Ты в этой пестрой повести найдешь.
Я говорю без всякого глумленья,
Что этот мир таинственный — не ложь;
Я веские имею основанья
Уверовать в его существованье.

96
Серьезно? Вы смеетесь?! Как же быть!
А я предпочитаю улыбаться.
Ведь, право же, могу я допустить,
Что призраки способны появляться!
Я не хочу об этом говорить,
Чтоб на знакомство к ним не навязаться;
Сам Гоббс в себе души не замечал,
А посещенья мертвых ощущал.

97
Я ночью эти песни сочиняю
То как сова, а то как соловей.
Минервы птица мрачная и злая
Над рукописью кружится моей;
Со старых стен, кольчугами сверкая,
Глядят портреты умерших людей,
И угольки в камине слабо тлеют,
И мысли постепенно цепенеют.

98
И посему (хотя при свете дня
Я не привык писать) иные думы
Бывают в яркий полдень у меня;
Но полночи холодной мрак угрюмый
Меня смущает, сердце леденя,
Мне бредятся таинственные шумы…
Кто знал такое состоянье, тот
Пусть это суеверьем назовет!

99
Меж двух миров, на грани смутной тайны
Мерцает жизни странная звезда.
Как наши знанья бедны и случайны!
Как многое сокрыто навсегда!
Прилив столетий темный и бескрайный
Смывает грани, толпы и года,
Лишь мертвых царств угрюмые могилы
В пространствах мира высятся уныло.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

1
Учили персы юношей при Кире
Стрелять из лука, ездить на коне
И правду говорить. И в новом мире
Мы это всё усвоили вполне;
Конечно — лук в музее, а не в тире,
Но конный спорт — по-прежнему в цене,
А что до Правды — то сия наука
Из моды вышла, как… стрела из лука.

2
Эффект дефекта этого велик,
Но сам «эффект сугубо дефективен»,
А почему — судить я не привык;
Одно лишь вам скажу: пусть я наивен,
Пусть часто заблуждаюсь, но язык
Патетики фальшивой мне противен
Уже не раз предупреждал вас я,
Что муза очень искренна моя.

3
Ее неотразимые сужденья
Частенько бьют не в бровь, а прямо в глаз,
И горьким, вместо сладкого варенья,
Она гостей попотчует не раз,
Зато правдивы все ее творенья;
Мы пишем с ней, предупреждаю вас,
Чтоб вы на нас и впредь не обижались
«De rebus cunctis et quibusdam aliis»[110]

4
Весьма правдивым будет мой рассказ
Рассказ о привиденьях, как ни странно,
И даже без особенных прикрас!
Но кто постичь способен смысл туманный
Явлений тех, что окружают нас
Нам скептики мешают постоянно;
Но рот давно пора закрыть тому,
Кто б возражал Колумбу самому.

5
В легендах и преданьях исторических
Нам рассказали Монмут и Турпин
О случаях чудесных и мистических,
Реальных не имеющих причин
Всего искусней критиков скептических
Опровергал блаженный Августин
Какими бы их воэраженья ни были
Своим упрямым «quia impossibile»[111]

6
Жить надо смертным в духе старины,
Придется предков следовать примеру:
Несбыточному верить вы должны
И невозможное принять на веру.
Столь таинства священные сложны,
Что мудрецы, рассудку зная меру,
В них верят, как в Писание Они
От споров только крепче в наши дни.

7
И Джонсон думал, что на протяженье
Шести десятков горестных веков
Тревожат человечество виденья
И выходцы из призрачных миров.
И тщетно им навстречу возраженья
Возводят вал из доводов и слов:
Есть в мире сила выше нашей силы,
Которую сознанье не открыло.

8
Но между тем закончился обед
И даже ужин; танцы замирают,
Замолк оркестр, в гостиных меркнет свет,
Веселый шум и говор затихает.
И вот последний бальный туалет,
Как облачко на солнце, исчезает,
А в окна льются лунные лучи,
И гаснет свет слабеющей свечи.

9
Напоминает прошлых пиршеств чад
Шампанское на самом дне бокала,
Пустую пену пунша, легкий взгляд,
В котором тенью чувство пробежало,
Морскую зыбь, неясный аромат,
Круговорот пленительного бала,
Систем философических туман
И опиума радужный обман

10
Покоя или счастья благодать,
Неясный бред, ничто, одно мгновенье.
Всего трудней бывает понимать
Души и мысля тайные движенья
Искусство тирский пурпур добывать
Так позабыли наши поколенья.
Но пусть же в мире сгинут поскорей
И пурпурные мантии царей!

11
Одеться перед балом, говорят,
Всем трудно, но труднее после бала
Надеть хандрой пропитанный халат,
Как Нессов плащ, и повторять устало,
Что вслед за Титом юноши твердят:
«Опять потерян день, и ночь пропала!»
По мне, однако, было бы умней
Вести учет удачных наших дней.

12
Мой Дон-Жуан один в своем покое
Большое беспокойство ощущал;
Глаза Авроры были ярче вдвое,
Чем он со слов миледи ожидал,
И знай он, что творится с ним такое,
Он, верно, философствовать бы стал;
Но, к философии не прибегая,
Он попросту мечтал, порой вздыхая.

13
Жуан вздыхал. А тут еще луна,
Богиня всех вздыхающих, сияла,
Настолько ослепительно ясна,
Насколько наше небо позволяло.
Лирической тоской уязвлена,
Душа героя нашего пылала,
В ней разгорался пафос нежных слов
И томно — восклицательных стихов.

14
Любовник, астроном и сочинитель,
Поэт или влюбленный свинопас
Луну — фантазий давнюю обитель
Почтили вдохновеньями не раз,
Когда она, блестящая в зените,
Рождает и простуду и экстаз,
Приливами морей повелевает
И томные сонеты навевает.

15
Лирическим раздумьем обуян,
В готическом покое горделивом
Не думал о покое Дон-Жуан,
Он видел, как мерцает прихотливо
Гладь озера сквозь призрачный тумана
Вдали, конечно, наклонялась ива,
И водопад срывался с крутизны,
Сверкая пеной снежной белизны.

16
На столике — верней, на туалете
(Я точности придерживаться рад;
О самом незначительном предмете
Я говорить не стану невпопад!)
Свеча горела тускло. В мутном свете
Героя моего усталый взгляд
Встречал картины, вазы, гобелены
И темные готические стены.

17
Он вышел в зал. В багетах темных рам,
В неясной мгле таинственного света
Мерцали величаво по стенам
Прекрасные старинные портреты
Давно почивших рыцарей и дам,
Кольчуги, шлемы, розы, кастаньеты
Портреты мертвых под лучом луны
Особенно печальны и страшны.

18
Суровый рыцарь и седой монах
При лунном свете будто оживают;
Шаги твои на дремлющих коврах
Таинственные шорохи рождают;
Во всех углах гнездится смутный страх,
Причудливые блики выплывают:
«Как смеешь ты блуждать в ночной тени,
Когда не спят лишь мертвые одни?»

19
Неуловимо — призрачно смеется
Красавица, почившая давно;
Ее истлевший локон резво вьется,
Ее лицо луной озарено…
Портрет навеки юным остается,
Ему бессмертье странное дано;
Ведь и при жизни все портреты наши
Всегда моложе нас — и часто краше!

20
Итак, Жуан мечтательно вздыхал
О том, что все подвластно изменению
И женщины и чувство. Он шагал,
Стараясь заглушить свое волненье,
И вдруг неясный шорох услыхал…
Быть может, мышь? Быть может, привиденье?
(Никто не любит слышать в час ночной
Шуршанье между шторой и стеной!)

21
Но то была не мышь, а тень немая
Монаха в темной мантии, в шлыке;
Он подвигался, глаз не поднимая,
Сжимая четки в призрачной руке,
Ныряя в тень и снова выплывая
На лунный свет, как лодка на реке,
И только поравнявшись с Дон-Жуаном,
Его пронзил каким-то взором странным.

22
Жуан окаменел; хоть он слыхал
О призраках в старинных замках этих,
Но как-то никогда не допускал,
Что человек способен лицезреть их.
Он россказням совсем не доверял:
Что призраки? Вранье! Ведь мы не дети!
Но что-то вдруг мелькнуло перед ним,
Как облако иль стелющийся дым.

23
Три раза кряду это порожденье
Земных, небесных или темных сил
Прошло по галерее; без движенья
За ним Жуан испуганный следил,
И волосы его, как дуновенье,
Неизъяснимый ужас шевелил.
Остановить монаха он пытался…
Увы! Язык ему не подчинялся!

24
На третий раз таинственная мгла
Глубокого глухого коридора
Монаха поглотила. Там была
Простая дверь, а может быть, и штора;
Бесплотные и плотные тела
Способны от внимательного взора
Вдруг исчезать неведомо куда
Без явственной причины и следа.

25
Встревоженный Жуан не шевелился,
Не отрываясь глядя в полутьму,
В которой непонятно растворился
Ужасный дух, явившийся ему.
И каждый бы, я думаю, смутился,
Увидев непонятное уму.
Рассеянный и бледный, еле — еле
Он ощупью добрался до постели.

26
Здесь он протер глаза и поспешил
Взглянуть вокруг: свеча на туалете
Горела безмятежно. Он решил
Найти забвенье в лондонской газете,
Где дипломат, и критик, и зоил
Охотно судят обо всем на свете
О короле, о ваксе, о балах,
О внешних и о внутренних делах.

27
Здесь все напоминало мир живых,
Но все — таки его дрожали руки;
Прочел он несколько столбцов пустых
И, кажется, статью о Хорне Туке;
Под одеялом съежился, притих,
Ловя тревожно все ночные звуки;
И скоро сон — целитель слабых сил
Его глаза усталые смежил.

28
Но часто просыпался он тревожно,
Не понимая, что же видел он:
Виденье ль? Сновиденье ль? Все возможно,
Хоть суеверный страх уже смешон.
К утру он задремал, но осторожно
Слуга прервал его недолгий сон,
Предупредив почтительно и чинно,
Что время одеваться господину.

29
Мой Дон-Жуан оделся. Сей обряд
Обычно развлекал его немало,
Но в этот день его унылый взгляд
И зеркало почти не занимало.
Он локоны расправил наугад
И застегнул жилет довольно вяло,
И галстук у него на левый бок
Подвинулся — почти на волосок.

30
Он появился к утреннему чаю,
Рассеянно к столу придвинул стул
И, на приветствия не отвечая,
Рассеянно из чашки отхлебнул,
Обжегся — и, смешков не замечая,
За ложечкою руку протянул
Тут сразу угадала Аделина.
Что тайная тоска всему причина.

31
Он бледен был — она еще бледней.
Она украдкой что — то прошептала,
Лорд Генри невпопад ответил ей,
Что на тартинках масла слишком мало.
Графиня шалью шелковой своей
Спокойно и задумчиво играла,
Аврора же — святое существо
Во все глаза глядела на него.

32
Печали без достаточной причины,
Как водится, не терпит высший свет.
«Здоровы ль вы?» — спросила Аделина.
Жуан ответил: «Да… Немножко… нет…»
Домашний врач осведомился чинно
По части сердца и других примет,
На что Жуан ответил лаконично,
Что, право, чувствует себя отлично.

33
«Да», «нет», «отлично» — странные слова,
И выглядел Жуан довольно странно:
У бедного кружилась голова,
Да и в глазах темнело непрестанно.
Он отвечал врачу едва — едва,
И понял тот по виду Дон-Жуана,
Что ежели недуг его лечить,
То не врача бы надо пригласить.

34
Лорд Генри между тем разговорился,
Свой шоколад откушав превосходный,
Сказал, что гость, наверно, простудился,
Хотя погода не была холодной,
Потом к графине мило обратился:
«Что граф? И как недуг его природный
Подагра, эта ржавчина господ,
Суставы благородные грызет?»

35
Жуану, как хозяин благосклонный,
Он улыбнулся: «Вид у вас такой,
Как будто наш монах неугомонный
Нарушил ваш полуночный покой!»
С гримасою притворно — удивленной,
Но все-таки бледнея, мои герой
Сказал, тревогу тайную скрывая:
«Какой монах? Я ничего не знаю!»

36
«Помилуйте! Фамильный наш монах!
Легенда, впрочем, часто привирает;
Но все — таки хоть в нескольких словах
Вам рассказать об этом подобает,
Хотя уже давно в моих стенах
Сей древний посетитель не бывает
Не знаю — он ли стал смирней, чем был,
Иль наше зренье разум притупил».

37
«Ax, милый мой! — миледи возразила
(Взглянув на Дон-Жуана моего,
Она весьма легко сообразила,
Что эта тема трогала его),
Я много раз, уж кажется, просил
Не говорить об этом ничего;
Шутить на эти темы неуместно,
А древнее преданье всем известно»,

38
«Да я шутить совсем и не желал)
Сказал милорд. — Припомни, дорогая,
Как нас он после свадьбы напугал,
По галерее в сумерки блуждая!»
Но тут он поневоле замолчал,
Увидев, что супруга молодая
Взялась за арфу, в струнах пробудив
Задумчивый и жалобный мотив.

39
«Баллада о монахе! Это мило!
Вскричал милорд — Но ты прибавь слова,
Которые сама же сочинила:
„Без текста эта музыка мертва!“»
Все общество тотчас же попросило
Хозяйку спеть, на что она сперва
Поколебалась, несколько смутилась
И под конец, понятно, согласилась.

40
Прелестные певицы каждый раз
Разыгрывают милое смятенье,
Обычно умиляющее нас,
И Аделина, начиная пенье,
Ни на кого не поднимала глаз,
Но проявила тонкое уменье
И высший дар изящной простоты
(Что для меня дороже красоты).
Песня леди Амондевилл
Спаси нас, помилуй, пречистая сила!
Монах на могиле сидит,
В полночной тиши за помин души
Молитвы и мессы твердит.
Когда разорил лорд Амондевилл
Обитель отцов честных,
Один не забыл священных могил
Почивших братьев своих.
Губя и деля мечом короля
Угодья господних слуг,
Топтали солдаты леса и поля
И села сжигали вокруг.
Но, строг и суров, не боясь оков,
Печален, угрюм и упрям,
В часовню и в дом, невидимый днем,
Монах приходил по ночам.
Порожденье злых или добрых сил
Не нам рассуждать о том,
Он в замке лордов Амондевилл
Обитает ночью и днем;
Он тенью туманной мелькает, незваный,
На свадебных их пирах
И в смертный их час, не спуская глаз,
Стоит у них в головах.
Встречает он стоном, страданьем бессонным
Рожденье наследников их;
Предвидя невзгоду, грозящую роду,
Является в залах пустых.
Тревожною тенью скользит привиденье,
Но лик капюшоном закрыт,
И взор его странный тоской постоянной,
Могильной тоскою горит.
Спаси нас, помилуй, пречистая сила:
Хозяева в этих стенах
Днем — внуки лорда Амондевилла,
А ночью — этот монах.
В обители древней гнездится страх,
А тень продолжает блуждать,
Ни лорд, ни вассал еще не дерзал
Права его отрицать.
Не трогай монаха, что бродит по залам,
И не тронет тебя монах.
Как ночи туманы, беззвучно, устало
Он движется тихо впотьмах.
Спаси его душу, пречистая сила,
От темных страстей защити,
И что бы страданьем его ни томило,
Грехи его отпусти!

41
Слова замолкли. Слабое дрожанье
Последних струн растаяло, как сон,
И после трехминутного молчанья
(Обычный акустический закон)
Посыпались восторги, восклицанья
Наперебой, но все же в унисон:
Хвалили все в порыве восхищенья
И голос, и манеру исполненья.

42
Прелестная хозяйка им в ответ
Лениво и небрежно улыбалась.
Ведь никакого дива в этом нет,
Она давно уж этим занималась;
Она, мол, дилетант, а не поэт!
(И потому ей как бы позволялось
И творчество других знакомых дам
Причислить к дилетантским пустячкам!)

43
Так, в детской книжке я не раз читал,
Что киник Диоген в дому Платона
Платона гордость с гордостью топтал,
Его ковер порвав бесцеремонно.
На ссору он собрата вызывал,
Но тот хранил довольно непреклонно
В душе философический покой
И был весьма доволен сам собой.

44
Я вспомнил этот маленький рассказ,
Поскольку нашей леди Аделине
Случалось обесценивать не раз
Улыбкой дилетантскую гордыню
И восхвалений родственный экстаз,
Когда порой маркиза иль графиня
Пыталась проявить в кругу семьи
Таланты и способности свои.

45
О, нежные, чувствительные трио!
О, песен итальянских благозвучие!
О, «Mamma mia!»[112] или «Amor mio!»[113]
И «Tanti palpiti»[114] при всяком случае,
«Lasciami»[115] и дрожащее «Addio»[116]
И, наконец, как верх благополучия,
Романсик португальский «Tu chamas»[117]
(Слова, непостижимые для нас!).

46
Миледи пела мрачные баллады,
Туманной Каледонии преданья,
Унылые, как рокот водопада,
И скорбные Ирландии рыданья,
Что за морем изгнанникам отрада,
Уже не ждущим с родиной свиданья.
Стихи и эпиграммы иногда
Миледи сочиняла без труда.

47
И не была чужда ее натуре
Простая краска синего чулка,
То не был цвет возвышенной лазури,
Оттенок бирюзы и василька,
Что ныне принят так в литературе;
Она ценила ясность языка,
Считала Попа подлинным поэтом
И откровенно признавалась в этом.

48
Аврора Рэби по сравненью с ней
Была скромна и говорила мало;
Она невинной грацией своей
Шекспира героинь напоминала.
В стране фантазии, призраков и феи
Ее душа прелестная витала,
Высоких чувств и мыслей глубина
В ее очах была отражена.

49
Но грацией, достойной граций Греции,
Графиня Фиц-Фалк затмевала всех;
Как в небе легкомысленной Венеции,
В ее глазах сиял лукавый смех.
Но тонких яств отнюдь не портят специи
Лукавство не считается за грех.
А чересчур безгрешная красавица
Нам, грешникам, гораздо меньше нравится.

50
К романтике особого пристрастья
Не проявляла, кажется, она;
Героев демонических несчастья
И героинь печальных имена
В ней вызывали слабое участье;
Она была довольно холодна
К поэзии, однако признавала
Сонеты (к ней самой) и мадригалы.

51
Но я не знаю все — таки, ей — ей,
Что именно миледи побудило
Пропеть о том, что, как казалось ей,
Жуана волновало и томило;
Быть может, милой песенкой своей
Его развеселить она решила?
А может быть, — кто женщину поймет!
В нем робость укрепить, наоборот?

52
Всего верней, она имела целью
Ему покой душевный возвратить.
Ни предаваться крайнему веселью,
Ни слишком ощутительно грустить
Не позволяет светское безделье;
Аристократу следует носить,
Как подобает возрасту и чину,
Притворства благовидную личину.

53
И точно — оживился мой герой
И принялся острить весьма охотно
О призраках, полночною порой
По комнатам гуляющих бесплотно
В тоске и жажде мести родовой,
А юная графиня беззаботно
Расспрашивать хозяев принялась,
Откуда вера в чернеца взялась.

54
Никто не мог, конечно, проследить
Источники старинного преданья.
Иные полагали, может быть,
Что этот миф имеет основанья;
Но Дон-Жуан решился утаить
Чудесные свои переживанья
И на вопрос: «Смущал ли призрак вас?»
Едва ответил и не поднял глаз.

55
Тем временем в беседе беззаботной
Уже за полдень стрелка перешла.
Решили все, позавтракавши плотно,
Что время приниматься за дела.
Мужчины в поле двинулись охотно:
Там гонка славная гостей ждала
Борзых отличных свора боевая
И кровная кобыла скаковая.

56
Потом принес какой — то антиквар
Хозяевам творенье Тициана;
Сказал он, что на этот экземпляр
Придворные нацеливались рьяно,
Да им не по деньгам такой товар;
Он даже королю не по карману,
Поскольку урезают каждый год
Теперь его величества доход.

57
Но лорду Генри — первому эстету,
Имеющему щедрость и размах,
Он рад бы подарить картину эту,
Будь он, купец, немного при деньгах.
Художники, артисты и поэты
Так щедро рассыпались в похвалах
Чутью милорда — мол, его сужденье
Имеет колоссальное значенье.

58
Тут архитектор новый появился;
Старинной готики туманный бред
Он воплощал и выяснить стремился
Столетиями нанесенный вред.
Он с планом перемен таких носился,
Что от Аббатства бы пропал и след.
Гордился ев подобной профанацией,
Свой труд провозглашая реставрацией.

59
Английских денег не жалея, лето
Здесь проводил недаром ловкий гот,
И предъявил он выкладки и сметы:
Одиннадцатитысячный расход.
Он бойко уверял, что трата эта
И выгоду и славу принесет,
Способствуя красе и возрожденью
Почтенного старинного строенья.

60
Явились два юриста — обсудить
Залог усадьбы и покупку леса.
Любил лорд Генри тяжбы заводить
И вскоре ждал судебного процесса,
Потом пришлось свинарник посетить,
Хозяйства соблюдая интересы;
Там были свиньи самый первый сорт
Готовил их на выставку милорд.

61
Потом пришли попавшие в ловушку
Два браконьера с хмурым лесником
И девушка — смиренная пастушка
В большом плаще пунцовом с башлыком.
На вид она была совсем простушка;
Но я с плащами этими знаком,
И помню пылкой юности грехи я:
Скрывают полноту плащи такие.

62
Но обсуждать не собираюсь я
Естествознанья тайны и загадки,
Притом и сплетни — тема не моя;
Сограждан исправляя недостатки,
Амондевилл, как мировой судья,
Оберегал законы и порядки,
И сельские констебли посему
Виновную доставили ему.

63
О судьбах мира судьи мировые
Пекутся, охраняя от потравы
Луга, леса, и парки родовые,
И сельские нетронутые нравы.
Но как решить проблемы роковые?
Как отличить проступок от забавы?
Всего трудней охрана диких птиц
И честности хорошеньких девиц.

64
Виновная бледна была ужасно,
Как будто набелилась нарочито.
(Обычно эти щечки были красны;
Румян не знают сельские хариты!)
Меж тем как леди именно прекрасны
Той бледностью особо родовитой,
Что лишь от страсти или от стыда
Сменяется румянцем иногда,

65
Хорошенькие глазки озорные
Туманились слезами, но она
Старалась не заплакать; ведь впервые
Сюда она была приведена
И помнила, что слабости такие
Выказывать на людях не должна,
Тревожилась, робела, трепетала
И с ужасом допроса ожидала.

66
Не всех их, впрочем, — что легко понять,
У лорда в кабинете принимали.
Юриста можно в комнаты позвать,
А племенного кабана — едва ли;
Да и крестьян не принято пускать
В приемную, где бойко толковали,
Как генералы, собираясь в бой,
Купец и архитектор городской.

67
Констебли эль потягивали вяло
С невозмутимым видом важных птиц,
Виновная в гостиной ожидала
Прихода властью облеченных лиц,
Которым совещаться надлежало
О термине, зазорном для девиц,
На языке юристов очень тонко
Звучащем в двух словах: «отец ребенка».

68
Лорд Генри в каждом деле проявлял
Энергию и подлинное рвенье;
Всех поваров он воодушевлял,
Готовивших большое угощенье.
Амондевилл, как водится, давал
Для всех своих друзей без исключенья
Открытый день, когда в открытый дом
Сбирались все соседи на прием.

69
В неделю раз такие дни бывали,
Когда и приглашенья не нужны;
Соседи все отлично понимали
Без приглашенья все приглашены.
Столы большие накрывались в зале,
И, будучи вином упоены,
Все гости выражали без стесненья
За кушаньем общественное мненье.

70
Лорд Генри предавался, как игрок,
Предвыборных страстей соревнованию:
Был выборам в парламент близок срок,
А в округе меж тем имел влиянье
Шотландский граф и с ним его сынок,
И представлял, весьма стремясь к избранью,
«Противный интерес» сей графский сын
Хоть интерес — то был у них один.

71
Амондевилл использовал отлично
Предвыборные средства обольщенья;
С иными он любезничал тактично,
Иным давал он щедро заверенья.
Конечно, эта мера непрактична
И может довести до разоренья,
Но он людей, однако, уважал
И слово по возможности держал.

72
Горячий друг свободы и не менее
Горячий друг правительства, умел
Он среднего придерживаться мнения:
И патриота качества имел,
И скромно получал вознаграждения,
Поскольку он противиться не смел
Монаршей воле; деньги, чин — пустое,
Но колебать не следует устои.

73
Он «смел сказать» (подобный оборот
Парламентский язык нам позволяет),
Что дух прогресса в паши дни живет
И новшества сторицей умножает.
Пусть лести от него смутьян не ждет
Но для сограждан он на все дерзает.
Что до чинов, то тяжки их плоды
Доход ничтожен, велики труды.

74
Тому порукой небо и друзья
Он был рожден для мирного уюта,
Но короля и родину нельзя
Оставить в столь опасную минуту,
Когда, устоям общества грозя,
В народе демагоги сеют смуту,
Рубя, путем коварства и хулы,
И гордиев и прочие узлы.

75
Нет, служит он из уваженья к сану
И, будучи в делах неукротим,
Работает упорно, неустанно,
Предоставляя выгоды другим;
Но он чины отстаивает рьяно,
Недаром пыл его неистощим,
Как без чинов порядок бы хранился?
Гордится он, что бриттом он родился!

76
Себя он независимым считал
И был таким, конечно уж, не менее,
Чем те, кто от казны не получал
За независимость вознаграждения.
Ведь не сравнится профессионал
С непрофессионалами в умении
Так знать на чернь взирает свысока,
А нищему лакей дает пинка.

77
Так говорил наш лорд Амондевилл
(Последнюю октаву исключая).
Предвыборный такой бывает пыл,
Но я ни на кого не намекаю
И лично никого не очернил,
А все — таки разумно умолкаю
Тем более что гонг уже звенит
И рой гостей в столовую спешит.

78
Я не хочу опаздывать к банкету,
Хотя банкетов много я видал.
Все как всегда — закуски, туалеты,
Холодное жаркое, жаркий зал;
Всем скучно, всё — в границах этикета
(Британского веселья идеал):
Остроты слабы, разговоры мелки,
И гости — каждый не в своей тарелке.

79
Усердно сквайры кушают и пьют,
Надменны снисходительные лорды;
Вокруг лакеи чинные снуют,
Держась довольно чопорно и гордо;
Они по рангу яства подают,
Чины гостей запоминая твердо
(Ошибка в том для слуг и для господ
Потерю места за собой влечет).

80
Здесь было много праздных болтунов,
Отъявленных любителей охоты,
Владельцев чистокровных скакунов,
Борзых и гончих лучшего помета;
Здесь были представители дельцов
И пастыри высокого полета,
Любители хоралов и псалмов
И тонкие властители умов.

81
Здесь были и изгнанники столицы,
Потрепанные франты всех пород,
В деревню прискакавшие учиться
Вставать с зарей и умножать доход.
Со мною (не могу не похвалиться!)
Сидел вероучения оплот,
Великий Питер Пит — гроза и слава,
«Гремящим» называемый по праву.

82
Его я прежде в Лондоне встречал,
И уж тогда, отмечу с восхищеньем,
Он на себя вниманье обращал
Остротами и тонким обхожденьем;
Обеды у прелатов посещал
И, взысканный разумным провиденьем,
В Линкольне получил на третий год
Богатый, но запущенный приход.

83
Увы! Его прекрасные тирады,
Его остроты, выдержки, сравненья
На паству — или, правильней, на стадо
Производили мало впечатленья;
Ничьи улыбки нежные и взгляды
Ему не выражали одобренья
И стал он эту паству наконец
Бить шутками с размаху, как кузнец!

84
Есть разница, в народе говорится,
Меж нищенкой и королевой… Да…
Точней — была: трудненько стало житься
Теперь и королевам иногда.
Бифштекс английский, правда, не сравнится
С похлебкою спартанской, господа,
Но все же настоящего героя
И то вскормить способно и другое.

85
Построен на контрастах белый свет;
Закон контрастов, видно, самый древний,
Но большего различья в мире нет,
Как меж столицей пышной и деревней;
Не знаю я, что выбрал бы поэт,
Но деревенский быт всего плачевней
Для тех, кто пуст и сердцем и умом,
Заботясь о тщеславия своем.

86
Но «en avant»![118] Любви всегда вредит
Обилие гостей и сытный ужин;
Лишь тонко утоленный аппетит
Для сердца впечатлительного нужен.
Легенда древних правду говорит:
С Церерой и с Кипридой Бахус дружен
Недаром же придумали они
Шампанское и трюфли в наши дни!

87
Но мой Жуан скучал на самом деле
И думал думу тайную свою;
Вокруг него вес гости пили, ели,
Вокруг него согласно, как в бою,
Ножи и вилки весело звенели,
Рассеянный и близкий к забытью,
Услышал он лишь со второго разу
Соседа умоляющую фразу.

88
С большого блюда добивался он
Достать через Жуана «ломтик рыбки»…
Жуан очнулся и со всех сторон
Увидел изумленные улыбки.
Рассержен, озабочен и смущен,
Воткнул он Вилку (как бы по ошибке)
В огромный неразрезанный кусок
И весь его соседу поволок!

89
Просивший не в убытке оказался
(Он был любитель рыбы, говорят),
Но остальным любителям достался
Лишь маленький кусочек и салат.
И в том, что гость так явно растерялся,
Лорд Генри оказался виноват:
Он потерял трех верных избирателей
За то, что плохо выбирал приятелей.

90
Что Дон-Жуан о призраке мечтал,
Они не замечали, и не диво:
Желудки всех гостей отягощал
Избыток яств; все кушали ретиво,
И каждый поневоле ощущал
Телесности простейшие призывы;
В телах с таким составом, так сказать,
Духовный дух не может обитать!

91
Но быстрые внимательные взоры
Помещиков и их лукавых жен,
Конечно, уловили очень скоро,
Что бледен Дон-Жуан и раздражен;
И это стало темой разговора,
Таков уж сельской психики закон
Все мелочи из жизни лиц известных
Для мелкоты ужасно интересны.

92
Но ничего Жуан не замечал;
Его томило новое явленье:
Глаза Авроры вдруг он повстречал,
И странное в них было выраженье.
Конечно, этот взор не обещал
Любви или надежды на сближенье,
Но он (не знаю, право, отчего)
Совсем смутил героя моего.

93
Лицо ее, однако, выражало
Лишь удивленье и участье, но
Он сильно рассердился поначалу,
Что было, несомненно, неумно,
Подобное участье предвещало,
Что штурмом крепость взять не мудрено;
Но призрака вчерашнего явленье
Жуана привело в оцепененье.

94
Она была спокойна и мила;
Она не покраснела, не смутилась,
Глаза свои небрежно отвела
И ни на миг в лице не изменилась.
Аврора очень сдержанна была
Но чувство в ней заветное таилось;
Так ясное спокойствие волны
Скрывает тайну светлой глубины.

95
Тем временем, распределяя вина,
Улыбки и зернистую икру,
Вела весьма умело Аделина
Тщеславия азартную игру.
Имеющие мужа или сына
В предвыборном парламентском жару
Стремятся обезвреживать заранее
Все рифы на пути переизбрания.

96
Но как миледи ни была умна,
А все — таки Жуану показалось,
Что этой ролью, в сущности, она,
Как танцем, поневоле увлекалась
Хотя порой, слегка утомлена,
Она ему печально улыбалась,
Он в искренности взглядов и похвал
Все большее сомненье ощущал.

97
Она пленяла всем — и красотой,
И грациозной лаской обхожденья.
Мы часто называем пустотой
Изменчивость такого поведенья,
Рождаемого светской суетой.
Искусство лжи ведь редкое явленье;
Порою даже просто не поймешь
Где искренность, где искренняя ложь?

98
Сей дар рождает множество актеров,
Ораторов, героев, романистов,
Поэтов, дипломатов и танцоров
И — чрезвычайно редко — финансистов,
Однако что ни век, то новый норов!
Теперь и наши канцлеры речисты:
Преподносить умеют нам они
Не цифры, а метафоры одни.

99
Увы! Сии поэты арифметики
Уже почти берутся доказать,
По правилам финансовой поэтики,
Что дважды три не шесть, а только пять,
И принципы платежной новой этики
Пытаются на этом основать,
И — как народу от того ни грустно
С балансом балансируют искусно.

100
Графиня стушеваться предпочла,
Пока миледи чары расточала;
Мечтательна, лукава и мила,
Она тайком смешное примечала;
Так собирает светская пчела,
Оружием которой служит жало,
Злословия пленительного мед
Для метких и безжалостных острот.

101
А между тем уж свечи зажигают,
А там, глядишь, и ужин подают;
Кареты торопливо запрягают,
И сельские жеманницы встают.
Их робкие мужья сопровождают,
Как верные лакеи, тут как тут,
Хваля закуски, сладкое и вина,
Всего же пуще — леди Аделину.

102
Иные в ней ценили красоту;
Другие — тонкой лести обаянье,
Игру ума и сердца чистоту,
Правдивости приятное сиянье;
Иные — туалета простоту
И тонкий вкус; такое сочетанье
Арбитр Петроний — где-то я читал
«Felicitas curiosa»[119] называл.

103
Миледи, проводив гостей своих,
Восстановив слабеющие силы,
За каждый взгляд, потраченный на них,
Старательно себя вознаградила;
Коварная не только их самих,
Но даже их семейства обсудила,
Их жалкие наряды, глупый вид
И даже их нелепый аппетит!

104
Она, конечно, не судила прямо,
А косвенно, как хитрый Аддисон:
Друзей насмешки, злые эпиграммы
С ее «хвалами» слились в унисон.
Так музыка, вплетаясь в мелодраму,
Трагический подчеркивает тон.
(Не страшен враг, разящий нас открыто;
Страшна друзей коварная защита!)

105
Но к фейерверку светской болтовни
Аврора оставалась безучастна;
Молчал и Дон-Жуан; они одни
Держались равнодушно и бесстрастно.
Мой юный друг старался быть а тени,
Точней — вдали от общества; напрасно
Блестящий дождь острот его прельщал
Он как бы ничего не замечал.

106
В глазах Авроры чувство одобренья
Он мог, ему казалось, прочитать;
Она предполагала, без сомненья,
Что ближних он не любит осуждать.
Прелестных глаз живое выраженье
По-разному мы можем толковать,
Но мы всего охотней в них читаем
Лишь то, о чем мы сами же мечтаем.

107
На Дон-Жуана призрак оказал
Отчасти благотворное влиянье
Мой юный друг задумываться стал
И впал в непостижимое молчанье.
Аврора Рэби — светлый идеал
Вновь разбудила прежние желанья
В его груди — и начал он опять
По-прежнему лирически мечтать!

108
О, лучших лет высокая любовь,
Пора надежд, невинности небесной,
Когда блестит в тумане светлых снов
Грядущий мир волшебно — неизвестный,
Когда везде мы слышим тайный зов
Счастливых сил и радости чудесной,
И в сердце, словно в озере — луна,
Она, одна сна отражена!

109
Кто не вздохнет, любезная Киприда,
В ком сердце было или память есть?
Мы все твои проказы н обиды
Готовы вновь простить и перенесть!
Сменяется светильник Артемиды;
Всему судьба, состарившись, отцвесть.
Но, Alma Venus,[120] ты воспета нами,
Анакреона верными сынами.

110
Что ж мой герой? Тревогою объят,
Предчувствуя монаха приближенье,
Он облачился в шелковый халат,
Но спать не мог в подобном настроенье.
Мне скептики поверить не хотят;
Но юности живой воображенью
Рисуются туманы, и луна,
И, вместо маков, ива у окна.

111
Как накануне, полночь наступила,
Луна взошла на синий небосвод,
А на постели, съежившись уныло,
Сидел Жуан в халате, sans culotte[121]
В нем сердце настороженное ныло,
Предвосхищая призрака приход.
(Кто не бывал в подобном состоянье,
Того не убедят и описанья!)

112
Чу! Осторожный шорох за дверьми!
Чу! Половица скрипнула немножко!
Все ближе, ближе, ближе… не томи!
Мелькнула тень у самого окошка…
Но это, это что же, черт возьми?!
Да это, в самом деле, просто кошка,
Спешащая, как ветреная мисс,
На первое свиданье — на карниз!

113
Но снова шорох… Ветра дуновенье?
Шуршанье беспокойное листвы?
Нет… Неподвижны люди и растенья…
Из лунной возникая синевы,
Монаха роковое привиденье
Идет, не поднимая головы.
Ничто остановить его не в силах,
И кровь Жуана застывает в жилах.

114
Так от скрипенья мокрого стекла
Мы ощущаем приступы озноба;
Так ночью нас пугают зеркала,
Хотя пугаться, в сущности, смешно бы
И вера б вас от страха не спасла,
Когда б, приподнимая крышку гроба,
Какой-нибудь общительный скелет
Вам навязать стремился tete-a-tete.

115
И страх способен наносить увечья!
Жуан открыл глаза и даже рот.
Когда врата открыты красноречья,
Ни звука наш язык не издает…
Слаба, конечно, воля человечья,
Когда момент ужасный настает.
Итак — открылся рот, как говорилось,
А вслед за сим — о ужас! — дверь открылась.

116
Казалось, петли издавали хрип,
«Lasciate ogni speranza voi ch’entrate»,[122]
Как Дантовы терцины, — и могли б
Перепугать и бравого солдата…
Ужасен каждый шорох, каждый скрип
В глухую полночь, под лучом Гекаты,
Когда дрожит — прости ее господь!
Перед бесплотным духом наша плоть.

117
Открылась дверь с каким — то плавным взмахом,
Подобным взмаху птичьего крыла,
И в тот же самый миг (клянусь аллахом!)
Сама собой обратно отошла.
И вот, колебля как бы тайным страхом
Огонь свечи посереди стола,
Явилось на пороге черной тенью
Монаха роковое привиденье.

118
Сперва Жуан, понятно, задрожал,
Но на себя тотчас же рассердился,
Что пред бесплотным духом оплошал;
В нем дух иного сорта пробудился;
Он кулаки и зубы крепко сжал
И доказать обидчику решился,
Что, если плотью дух руководит,
Бесплотный дух ее не победит!

119
Ужасный гнев Жуана охватил,
Старинная вскипела в нем отвага.
И что же? Призрак сразу отступил,
Когда в его руке увидел шпагу.
Однако вовсе он не уходил,
Но пятился, не прибавляя шагу;
Жуану он рукою погрозил
И, очутившись у стены, застыл.

120
Жуан смотрел в упор на привиденье
И, замирая страхом и тоской,
Холодное стены прикосновенье
Вдруг ощутил дрожащею рукой.
(Всего страшней подобные явленье:
Какой-нибудь ничтожный домовой
Героя напугать способен боле,
Чем тысячное войско в рангом поле!)

121
Но все-таки монах не уходил.
Жуан заметил глаз его сверканье,
Он даже, как ни странно, ощутил
Виденье осторожное дыханье
И, приглядевшись ближе, различил
Неясные живые очертанья:
Румяные уста, изящный нос;
И легкий локон шелковых волос.

122
Тут мой герой невольно встрепенулся,
Решившись снова руку протянуть.
И что же? Неожиданно наткнулся
На нежную трепещущую грудь!
(Когда стены он давеча коснулся,
Он, видимо, ошибся как-нибудь!)
На этот раз рука не заблудилась:
Вздымалась грудь, и даже сердце билось.

123
Прелестный дух испуганно дышал,
Потупившись лукаво и смущенно;
Его лица почти не защищал
Унылый, мрачный траур капюшона
Он медленно на плечи опадал…
Кого ж узрел герой мой удивленный
В игриво-нежном образе мечты?
Графини Фиц-Фалк милые черты!

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

1
Мир полон сирот; говоря точней,
Есть сироты в прямом значенье слова,
Но одинокий дуб порой пышней
Дерев, растущих тесно, бестолково.
Есть сироты, чья жизнь еще грустней:
Их нежности родительской сурово
В младенчестве лишил жестокий рок
И на сиротство их сердца обрек.

2
Единственные дети представляют
Особый случай, именно о них
Упрямо поговорка заявляет:
«Единственный ребенок — баловник!»
Я знаю точно, — если нарушают
Родители при воспитанье их
Любви границы, — бедное созданье
Растет, как сирота, без воспитанья.

3
Словечко «сирота» рисует нам
Измученных ребят в приходских школах,
Носящихся по жизненным волнам,
Как жалкие обломки. Рок тяжел их;
Их мулами не зря назвали там.
Нам грустно видеть сирот полуголых;
Но если суть вещей уразуметь
Богатых сирот надо бы жалеть.

4
Самим себе предоставляют рано
Подобных сирот их опекуны,
Хотя их охраняют неустанно
Закон и все законники страны;
А в результате все — таки нежданно,
Как курица, они поражены,
Когда утенок, высиженный ими,
Бежит к воде, чтобы уплыть с другими.

5
Есть пошлый довод; все им защищаются
От света новых истин искони:
«Когда ты прав, так, значит, ошибается
Весь мир», — а это ереси сродни.
Но и обратный довод представляется
Возможным — небывалый в наши дни:
«Раз ты не прав — так остальные правы!»
Но может ли так быть? Не знаю, право.

6
Свободу слова я бы учредил
Для всех и вся. Ведь это — благодать!
Пусть каждый век стремится что есть сил
Предшествующий бурно обвинять,
Мол, был он зол, и глуп, и туп, и хил,
А ведь того не хочет замечать,
Что прежний парадокс сугубо лют, ортодоксом став;
тому примером Лютер.

7
Из таинств признавал он только два,
А ведьм и вовсе отрицал. Ну что же?
«К чему нам жечь старух?» — сии слова
Вполне гуманны, но — прости мне, боже,
Есть суки, чья природа такова,
Что нужно бы подпаливать их все же!
А жечь старух невежливым считается,
Хотя сэр Мэтью Хэйлс и огорчается.

8
Когда поставил солнце Галилей
На место, поместили Галилея
В тюрьму, чтоб он не совращал людей.
Провозглашая странную идею
Вращения Земли. И много дней
Томился он, слабея и старея,
А ныне мудрецом объявлен он.
Наверно, прах его весьма польщен!

9
Локк, Пифагор, Сократ — я мог бы с вами
Назвать десятки скорбных сих имен
Все мудрецы считались чудаками,
Пока их тезис не был утвержден
Умнейшие из них готовы сами
Откладывать до будущих времен,
Когда от лавров проку будет мало им,
Всю славу, коей мы великих балуем.

10
Но если и титаны так скромны,
Мы, мелкий люд, на рок не обижаясь,
Уж вовсе быть покладисты должны.
Я, например, от всей души стараюсь,
Да желчь меня замучила, вредны
Мне впечатленья — сразу я взрываюсь;
Я стал бы totus teres,[123] как мудрец,
Но дунет ветер — и всему конец!

11
Я выдержан, но часто не хватает
Мне выдержки; я скромен, но упрям,
Я тих, когда меня не раздражают,
Я весел, но грущу по пустякам,
Я — semper idem,[124] но порой пылает
В моей крови Hercules furens[125] сам;
Во мне всегда, насколько мог постичь я,
Две-три души живут в одном обличье.

12
Итак, остался мой прекрасный дон
В том щекотливом, «лунном» положенье,
Когда принять мужчина принужден
Без колебаний смелое решенье.
Но сохранил ли добродетель он
Иль сгоряча поддался искушенью,
Я не скажу, меня не подкупить;
Вот разве поцелуем, может быть.

13
Вопрос я оставляю нерешенным.
Итак, настало утро. Завтрак. Чай.
(Его не петь, а только пить дано нам.)
Но лиру я попортил невзначай,
Бренча хвалы влиятельным персонам
Гостям Амондевилла. Примечай:
Последними изволили явиться
Графиня и Жуан невиннолицый.

14
От встречи ль с призраком (боюсь сказать)
Иль от чего другого — полусонным
Был мой герой. Он мог бы так устать,
Когда бы дрался с целым батальоном!
Он жмурился, стараясь не дремать;
Графиня тоже с видом истомленным
Сидела тихо и бледна была,
Как будто до рассвета не спала.

Примечания

1. «Отче наш» (лат.)
2. Черт побери (англ.)
3. «Злой умысел» (лат.)
4. «Пастух Коридон к Kрасавцy» (лат.).
5. Сказанного достаточно! (лат.)
6. «Между нами» (лат.).
7. «Между нами» (франц.).
8. Пробел (лат.).
9. Любовная записка (франц.).
10. «Она всюду следует за вами» (франц.).
11. Путеводитель; буквально: иди за мной (лат.).
12. «Я не стерпел бы этого в дни пылкой юности» (ит.).
13. Водка; буквально: жизненная вода (лат.)
14. Ум, разум (греч.).
15. И прочее (лат. и франц.).
16. Здесь поклонник замужней женщины (итал.).
17. Связь (франц.).
18. Наклонности (франц.).
19. «Раздражительные певцы» (лат.).
20. «Боже, храни короля!» (англ.).
21. «Дело пойдет на лад!» (франц.).
22. Длинноты (франц.).
23. Скука (франц.).
24. Певец комической оперы (итал.).
25. Буквально: тело Кая Мария; восклицание, выражающее возмущение или удивление (итал.).
26. Жалованье (итал.).
27. Оперный премьер (итал.).
28. «Аркадские пастухи» (лат.).
29. То есть (лат.).
30. «Красавица» (итал.).
31. Разрешение к печати; буквально: «Да будет напечатано» (лат.).
32. Хладнокровие (франц.).
33. «И, забыв о могиле, строишь дома» (лат.).
34. «Ничему не удивляться» (лат.)
35. Свидание наедине (франц.).
36. Перевод Н. Дьяконовой.
37. «История России нового времени» (франц.).
38. Я разумею закон государственный, ибо законы человеческие более мягки, но, поскольку законники всегда толкуют о законе, пусть они его н соблюдают в полной мере. (Прим. Байрона.)
39. Из их числа следует исключить Каннинга. Каннинг — талант почти всеобъемлющий: оратор, острослов, поэт, государственный деятель. Ни один одаренный человек не может долго идти по пути его покойного предшественника лорда К. Если кто-нибудь вообще способен спасти свою страну, то это именно Каннинг. Но захочет ли он? Я, со своей стороны, надеюсь на это. (Прим. Байрона)
40. «Стыдливость покинула сердца и нашла прибежище на устах» (франц.).
41. «Чем более развращены нравы, тем более сдержанны выражения, чистотой речи пытаются компенсировать утрату добродетели» (франц.).
42. Когда лорд Сэндвич сказал, что он не понимает разницы между правоверием и иноверием, епископ Уорбертон ответил: «Милорд, правоверие — это моя вера, а иноверие — это вера другого человека». Один современный нам прелат, видимо, открыл веру третьего рода — которая, однако, не очень высоко стоит в глазах избранных. Бентам называет ее «англиканской церковностью» (Прим. Байрона).
43. «Идя средним путем, ты идешь самым безопасным путем» (лат.).
44. «Ты» (лат.)
45. «Лес называется так потому, что там нет света» (лат.).
46. В целом, в большом масштабе (франц.).
47. Дурной тон (франц.).
48. «О, крепкие желудки жнецов!» (лат.).
49. «Что я знаю?» (франц.)
50. «Худшая причина» (лат.).
51. «Воин» (лат.).
52. Испытательница (франц.).
53. «Доброе старое время», «давние времена» (шотл.).
54. Смесь из ипекакуаны и настойки сенны (лат.).
55. Принимать пилюли сернокислого калия и трижды в день пить микстуру (лат.).
56. По правилам искусства (лат.).
57. «Моя старая гвардия!» (франц.)
58. Водкой (нем.).
59. «Проклятая собака!» (нем.).
60. Любезность, сердечность (франц.).
61. «Черт меня побери» (англ.).
62. Прекрасный союз (франц.).
63. «Позолота» (франц.).
64. «Лови мгновение» (лат.).
65. Мой дорогой друг (франц.).
66. Немногим больше; здесь: более важное (лат.).
67. Столь ли (лат.).
68. Острые словечки, остроты (франц.)
69. Великая страсть (франц.).
70. Пресыщенный (франц.)
71. «Я — Дав» (лат.).
72. Грешки (исп.).
73. Ничему не удивляться (лат.).
74. «Мы были» (лат.)
75. «Быть» (лат.)
76. «Так путешествуют богачи!» (итал.).
77. Сельская дачная жизнь (итал.).
78. «Та получает всеобщее одобрение, которая соединяет приятное с полезным» (лат.).
79. Тоска, скука (франц.).
80. Бывшие молодые люди (франц.).
81. „Я говорю о том, что всем известно“ (лат.).
82. „Пустяки, малой частью которых я был“ (лат.).
83. Я запрещу тому, кто разгласил таинства Цереры» (лат.).
84. «Плутни» (франц.)
85. Ложный шаг (Франц.).
86. «Не знаю что» (франц.).
87. Прекрасная Елена (франц.).
88. «Вот барвинок!» (франц.).
89. «Блажен тот, кто далек» (лат.).
90. «Дел» (лат.).
91. «Каждый познается по своим друзьям» (лат.).
92. Так называемое, так сказать (франц.).
93. Точка опоры (франц.).
94. «Импровизатор» (итал.).
95. «Матон хочет все говорить наилучшим образом, говори когда-нибудь и хорошо, говори средне, иногда говори плохо» (лат.).
96. «Пусть все идет своим чередом» (франц.).
97. «Хорошей жены» (франц.).
98. Любительница удовольствий (франц.).
99. «Женевские соуса» (франц.)
100. «По-испански» (франц.).
101. «По-немецки» (франц.).
102. «Пирог с дичью» (франц.).
103. «Пряное рагу» (франц.).
104. «Гарниры» (франц.).
105. «Кладези любви» (франц.)
106. «Без варенья» (франц.)
107. Дичь (франц.)
108. «Вкус» (франц.).
109. Непременное условие (лат.).
110. «Обо всех вещах и еще о некоторых других» (лат.)
111. «Ибо невозможно» (лат.)
112. «Мамочка моя!» (итал.).
113. «Любовь моя!» (итал.).
114. «С таким трепетом» (итал.).
115. «Оставь меня» (итал.).
116. «Прощай» (итал.).
117. «Ты зовешь» (португ.).
118. «Вперед» (франц.).
119. «Удивительным счастьем» (лат.).
120. Благодатная Венера (лат.)
121. Без штанов (франц.)
122. «Оставьте надежду все, сюда входящие» (итал.).
123. Совершенно гладкий, округлый (лат.).
124. Всегда один и тот же (лат.).
125. Неистовый Геракл (лат.).