- Глава шестьдесят четвертая ПАРОХОД «НАДЕЖДА»
- Глава шестьдесят пятая ДИНКА
- Глава шестьдесят шестая У КАПИТАНА «НАДЕЖДЫ»
- Глава шестьдесят седьмая ГОРЬКИЕ МЫСЛИ
- Глава шестьдесят восьмая ПЕСНЯ-УТЕШИТЕЛЬНИЦА
- Глава шестьдесят девятая ТРЕВОЖНЫЕ ВЕСТИ
- Глава семидесятая ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ…
- Глава семьдесят первая «ЗАПАД ГАСНЕТ В ДАЛИ БЛЕДНО-РОЗОВОЙ…»
- Глава семьдесят вторая ДАЛЕКО ЛИ СИБИРЬ?
- Глава семьдесят третья ГДЕ ЛЕНЯ?
- Глава семьдесят четвертая СВЕТЛОЕ ОТКРОВЕНИЕ
- Глава семьдесят пятая ОЖИДАНИЕ
- Глава семьдесят шестая ТЯЖКОЕ ПРОЩАНИЕ
- Глава семьдесят седьмая ОПУСТЕВШЕЕ ГНЕЗДО
- Глава семьдесят восьмая ПАДАЮТ ЖЕЛТЫЕ ЛИСТЬЯ…
- Глава семьдесят девятая КРАСНЫЕ САПОЖКИ
- Глава восьмидесятая НЕОЖИДАННЫЙ ВЕСТНИК
- Глава восемьдесят первая ТРУДНАЯ ДЕВОЧКА
- Глава восемьдесят вторая ПОСЛЕДНИЕ ХЛОПОТЫ
- Глава восемьдесят третья НАСОВСЕМ…
- Глава восемьдесят четвертая «НАЙДИ МЕНЯ, ЛЕНЬКА!»
- Глава восемьдесят пятая ВРЕМЯ ЕХАТЬ
- Глава восемьдесят шестая БРАТ И СЫН
- Глава восемьдесят седьмая «ПАПА, Я НЕ УСПЕЛА ИСПРАВИТЬСЯ!»
Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Глава шестьдесят четвертая
ПАРОХОД «НАДЕЖДА»
На пристани горели слабые огни. Последний пароход давно ушел. Ленька в отчаянии присел на бревна и опустил голову. С базарной площади доносился деревянный стук колотушки, У трактира «Букет» слышался одинокий испитой голос заблудившегося пьяницы. По Волге плавали красные огоньки, указывающие пароходам на мель. Темная вода набегала на берег, выметая на мокрый песок кучи сора. Ночная сырость забиралась под пиджак, волосы Леньки стали влажными, босые ноги закоченели…
Ленька думал о Косте, о Макаке… Если при обыске ничего не нашли, то Костя не оставит Макаку одну. Но у Кости могли найти и другие запрещенные вещи; кроме того, Леньке было уже ясно, что побег из тюрьмы Николая Пономаренко устроен с помощью Кости — значит, его вообще могли разыскивать… А может, уже выплыл где-нибудь труп сыщика и на Костю легло подозрение в убийстве? От этой мысли по телу Леньки пробежал озноб. Что делать тогда? Сознаться? Рассказать, как было дело, пойти на вечную каторгу?..
Ленька натянул на голову пиджак, спрятал в рукава онемевшие от ночного холода руки.
Ну что ж, на каторгу так на каторгу! Не допустит же он, чтоб пострадал за него другой человек. Да еще такой человек, как Костя… Спаситель дяди Коли…
Ленька вспомнил ночную борьбу на обрыве, ясно ощутил в своих руках поднятый край доски, услышал короткий вскрик и глухое падение тела, но в душе его уже не было ни страха, ни тяжести.
«Не человека я убил, а предателя. И опять убью, коль повстречаю еще раз такого гада!» — с упрямым спокойствием подумал он и поднял голову.
Далеко-далеко на Волге виднелось светлое пятно. Пятно это росло, ширилось и словно бежало по темным волнам, освещая путь идущему пароходу. Ленька оглянулся на пристань — там замигали вдруг огни, послышались голоса… Мимо бревен, сонно покашливая и поеживаясь, прошли грузчики. Ленька встал и, жмурясь, как от солнца, поглядел на Волгу. Свет делался все ярче, пароход приближался… Издали донесся длинный певучий гудок. Потом стал слышен стук колес… Пароход дал еще один гудок, широко развернулся и замедлил ход… На берегу все задвигалось, зашумело; мимо мальчика пробежали запоздавшие грузчики.
Широко раскрыв глаза, Ленька смотрел на подходивший к пристани пароход. Он был похож на сказочную белую птицу лебедь, и на борту его четко и красиво вырисовывалось одно слово: «Надежда».
У Леньки дрогнуло сердце, и в один миг он очутился на пристани…
Пароход причаливал медленно и важно. За решетчатыми бортами палубы пробегали матросы. Они были похожи друг на друга, как близнецы. Их черные ленты взлетали над синими матросскими воротниками, и рубахи, вздуваясь от ветра, белели, как гребни крутых волн. А на капитанском мостике стоял высокий, красивый человек, и Ленька, как во сне, слышал его звучный голос и слова, обращенные к грузчикам:
— Разгрузка начнется завтра. Ложитесь, ребята, спать! Отдыхайте пока. Мы простоям здесь долго.
* * *
На первый утренний пароход прибежали Марина и Катя. Продрогший за ночь и ослабевший от волнений Ленька, увидев их еще издали, обрадовался:
«Едут за Макакой… Я теперь там не нужен… Пойду на утес, согрею чаю».
Он вспомнил оставленный Макакой Линин пирог, укрытую от дождей и ветров пещеру, ватное одеяло и, почувствовав вдруг манящее тепло своего угла, горько улыбнулся:
«Последние денечки на свободе доживаю. Завтра поговорит с капитаном Вася, и уйду я на матросский харч, под начальство чужого человека…»
Ленька тихо побрел по берегу… Белоснежный пароход «Надежда», показавшийся ему ночью сказочным лебедем, теперь хмуро и неприязненно вырисовывался в предутреннем тумане, палуба его была пуста, огни погашены… Этот пароход, о котором мальчик столько мечтал в голодные дни и суровые осенние ночи, отнимал у него теперь самое дорогое: вольную жизнь, независимость и Макаку. Правда, взамен он снимал с него уличное звание бездомного бродяги, наделяя его достоинством работающего человека, облекая в черные брюки и матросский воротник. Но сейчас все эти блага меркли перед домашним уютом его пещеры, перед разлукой с единственным близким существом Макакой.
И Ленька брел к себе домой, беззащитный и слабый, как выпавший из гнезда птенец; как подбитый орел, ковылял он на свой утес, волоча но песку обломанные крылья.
Глава шестьдесят пятая
ДИНКА
Приехав в город, Марина и Катя первым долгом бросились к дворнику Герасиму. Они были уверены, что Динка ночует там. Сонный Герасим объяснил, что в квартире Арсеньевых был обыск, что Костя арестован, а девочка ночевать в дворницкой отказалась. Измученные тревогой за Динку и убитые сообщением о Костином аресте, сестры молча прошли по двору; торопясь и волнуясь, открыли дверь в свою квартиру.
— Диночка! — окликнула Марина, но никто не отозвался на ее голос.
Тогда, переступая через брошенные в беспорядке вещи, сестры прошли в одну комнату… в другую…
— Диночка! Дина! — в страхе звала мать. Она заглянула в кухню, потом снова вернулась в комнату.
— Тише! — остановила ее Катя, к чему-то прислушиваясь.
Марина замерла, глядя сухими тревожными глазами на голые стены, на сдвинутую мебель…
— Дина! — в отчаянии крикнула она.
Под столом что-то зашевелилось, и оттуда высунулась маленькая нога, обутая в белый башмачок. Марина всплеснуло руками и, присев на корточки, подняла край свисающей до полу скатерти:
— Дина!..
Девочка сладко потянулась и села, протирая обеими руками глаза. Лицо у нее было сонное, волосы вихрастым веером стояли на голове.
— Ах, боже мой! — вздохнула Марина, помогая ей вылезти из-под стола.
— Мама! — еще не совсем проснувшись, пробормотала Динка.
Катя, хрустнув пальцами, нетерпеливо сказала:
— Пусть умоется и расскажет, что здесь было… Динка сразу пришла в себя, глаза ее широко раскрылись.
— Я не умоюсь, я так расскажу… Мамочка, здесь был такой сильный обыск! — указывая на разбросанные вещи, быстро сказала она. — Пришли всякие жандармы и офицер с белыми перчатками…
— Пусть только не врет! Марина, скажи ей — пусть говорит правду! — нервно стискивая руки, перебила Катя. Динка испуганно вскинула брови и раскрыла рот.
— Диночка, — ласково сказала Марина, привлекая ее к себе, — нам нужно знать правду… Не придумывай ничего, это может повредить, Косте. Расскажи все, как было.
Динка вспомнила бледное, по спокойное лицо Кости, вспомнила, как крепко он обнял ее перед уходом. Нет-нет! Если ее вранье может хоть немного повредить Косте, она не будет ни лгать, ни выкручиваться. И, глядя прямо в глаза матери, она громко сказала:
— Я расскажу всю правду, мама! Я взяла у тебя ключ от черного хода… Мы с Ленькой прошли через сарайчик, а во дворе уже были жандармы…
Динка рассказывала все честно, не щадя себя во имя спасения Кости. Когда она дошла до того места, как жандармский офицер требовал у нее куклу, Катя не выдержала:
— Говори скорей… Нашли?
— Ничего не нашли! Потому что когда Костя ушел в другую комнату, то я этот револьвер перепрятала…
— Ты перепрятала? Куда же? — с тревогой спросила Марина.
Катя недоверчиво пожала плечами и взглянула на сестру.
— Подожди… — остановила ее Марина. — Диночка, говори правду! — повторила она с оттенком строгости.
— Ну, мама… Я дала его Леньке и сказала: «Беги, беги!» И Ленька убежал, он больше не пришел. Он совсем не пришел, я так боялась одна…
Губы у Динки дрогнули, она мельком взглянула на свое место под столом, потом взяла себя в руки и стала рассказывать дальше… Она не забыла ничего, и, слушая этот рассказ, мать задумчиво перебирала ее спутавшиеся кудри, не глядя на Катю…
— Костя сказал: «Ты умница…» — тихо закончила Динка и с надеждой взглянула на тетку.
Катя ответила ей растерянной улыбкой и, отвернувшись, вытерла платком глаза.
— А Ленька не пришел… — тоскливо повторила Динка. Марина успокоила ее, сказав, что мальчик приходил к ним ночью и, видимо, опоздал на пароход… Динка запросилась домой. Но ей пришлось ждать, пока Марина и Катя убирали квартиру и разговаривали с дворником Герасимом. Потом Марина заспешила на службу.
Динка ехала домой с Катей. И первое, что увидела она около дачной пристани, — это большой белый пароход, на борту которого было написано: «НАДЕЖДА».
Глава шестьдесят шестая
У КАПИТАНА «НАДЕЖДЫ»
Вася так красочно описал историю жизни Леньки, что капитан «Надежды» растрогался.
— Ну что ж! Если он толковый мальчишка, то сделаю из него хорошего матроса! — сказал он.
А когда Вася, обрадованный согласием взять мальчика, прибавил к своему рассказу трагическую и смешную сцену, разыгравшуюся на барже, то капитан пожелал видеть и Динку:
— Пусть придут вместе… Такая дружба дорого стоит! Ленька собирался недолго — почистил пиджак, вымыл ноги и взял Динку за руку:
— Пойдем, решается моя судьба! Девочка пошла, но, по мере того как они приближались к пристани, ее начала охватывать робость.
— Лучше б ты пошел один, Лень… — замедляя шаг, сказала она. — Ведь я совсем не знакома с этим капитаном…
— А я разве знаком? — возразил Ленька. И, оглянувшись на подружку, усмехнулся: — Не больно-то ему нужно наше знакомство!
— Я делаюсь больной… — вздохнула Динка. — Может, он очень важный?
Ей не раз приходилось слышать, как капитаны подают зычную команду со своих мостиков, да еще, не довольствуясь своим голосом, opyт в какую-то трубу… Что, если он вздумает вот так же заорать на них с Ленькой? Динка боялась слишком громких голосов, она видела также, что и матросы боялись своих капитанов, потому-то они всегда молча и быстро выполняют их приказания.
«Лучше б мне не идти… — тоскливо думала Динка. — Трудно понравиться такому строгому, взрослому человеку. Можно нечаянно сказать что-нибудь не так, как надо. И вообще нужно сидеть пришитой к стулу…»
В конце концов Динке начало казаться, что капитан должен быть похож на какого-то водяного учителя, потому что учителя, которых она знала, были сухопутные. В прошлом году, когда Катя хотела устроиться на службу, девочку отдали в гимназию. Но она удержалась там только одну неделю… Для начала ее сильно запугала Алина.
«Смотри не болтай зря и не забывай делать реверансы!» — несколько раз внушала она.
Динка не болтала и делала реверансы, но уроки казались ей слишком длинными, и, соскучившись, она попросту выходила из класса. За это ее приводили в учительскую и читали ей длинные, строгие нотации.
«Что тебе говорили и учительской?» — спрашивала мать.
Но Динка не помнила слов.
«Я помню только мотив, — простодушно сознавалась она и, подняв вверх палец, с точностью старалась воспроизвести полученный выговор: — Тра-та-та, тра-та-та, та-та-та-та… Но я все время приседала», — оправдываясь, добавляла она.
Марине посоветовали оставить ее еще на год дома. Динка перестала ходить в гимназию, но воспоминание о запертом вместе с детьми классе и о скучных, строгих учителях осталось у нее на всю жизнь. И теперь, приближаясь к пристани, она еле тащилась сзади Леньки, тихонько повторяя:
— Я делаюсь больной…
А Ленька, наоборот, сильно ободренный ее присутствием, шел смело. Он был уверен, что Макака понравится капитану и при ней этот первый трудный разговор с его будущим начальством пройдет легче.
— Иди, не бойся, — говорил он, поднимаясь по сходням и чувствуя дрожь под коленками. — Не бойся…
Матросы с любопытством смотрели на длиннополый пиджак Леньки и вихрастую голову его подружки. Один из них велел им обмахнуть шваброй пыльные босые ноги и с веселой ухмылкой проводил к капитану.
Перед дверью каюты Динка окончательно оробела и всунулась туда вслед за Ленькой боком.
«Не болтай зря и не забывай делать реверансы», — вспомнились ей слова Алины, и, не разглядев еще никого из-за Ленькиной спины, она поспешно и низко присела.
— Нам нужно господина капитана… — неуверенным голосом сказал Ленька.
— А-а! Пришли? — откликнулся из-за стола высокий человек в белом кителе. Идите сюда поближе… Я не господин, а просто капитан, — с улыбкой сказал он, откидываясь на спинку стула и внимательно разглядывая вошедших.
Динка бросила на него быстрый взгляд и увидела загорелое лицо с блестящими темными глазами, ястребиный нос, загибающийся книзу, и подпирающий шею высокий воротник кителя.
— Поближе… — повторил капитан, словно клюнув воздух своим длинным носом.
Ленька двинулся на два шага вперед. Динка на всякий случай сделала еще один реверанс и удивленно подумала:
«Вот так нос! Если б Кате такой нос, то она разбила бы зеркало».
Потом взгляд ее скользнул по каюте… Она заметила, что койка капитана была подвесная, а стол и стулья привинчены полу.
— Я слышал о тебе, — сказал Леньке капитан.
Голос у него был сочный, густой, и Динка, испугавшись, снова присела.
Капитан начал о чем-то спрашивать Леньку, как-то особенно внимательно и часто взглядывая на Динку, а она, заметив его взгляд, молча приседала с вытянутым, постным лицом. И чем больше она приседала, тем чаще и удивленнее взглядывал на нее капитан. Ленька тоже начал беспокоиться…
Но от испуга и тупого приседания в девочку вдруг вселился какой-то новый образ — полудурочки… Глаза ее приняли тусклое, сонное выражение, рот полуоткрылся, руки повисли вдоль тела…
Ленька, разговаривая с капитаном, потихоньку дергал ее за платье.
Динка поспешно закрывала рот и смотрела себе под ноги, стараясь сделать умное лицо; испуг ее давно прошел, так как капитан совсем не кричал в трубу, а говорил спокойным, звучным и приятным голосом, но новая роль молчаливой, тупой дурочки настолько властно овладела уже Динкой, что выкарабкаться из нее она никак не могла. И, представляя свой полураскрытый рот и бессмысленное выражение глаз, она с трудом удерживалась от желания тоненько замычать.
А Ленька, расстроенный и красный от волнения, дергал ее, шипел, сердился…
— Ну, что вы там шепчетесь? — недовольно спросил капитан.
Ему нравилось открытое, честное лицо Леньки и безмерно раздражала его тупая подружка. Совсем не то ожидал он увидеть, судя по рассказу Васи. И, вспомнив, как девочка, вступившись за товарища, повисла на бороде его хозяина, капитан неудержимо расхохотался. Неужели это была она?
— А ну-ка, поди сюда! — сказал он, поворачиваясь к Динке. — Так это ты схватила за бороду его хозяина?
Динка мгновенно насторожилась и, выскочив из своей роли, быстро ответила:
— Но у вас ведь нет бороды… И потом, вы же не будете бить Леньку?
Капитан провел рукой по бритому подбородку, и в глазах его забегали веселые смешинки.
— Леньку бить я не буду, но тебя с удовольствием вздул бы за одни твои реверансы! Ну, что ты все время приседаешь? Что я тебе, учитель, что ли?
— Конечно, нет! Я просто так, из вежливости приседаю… Учитель — это плохое дело! — пожав плечами, ответила Динка. Быстрая перемена в ее лице заинтересовала капитана.
— Вот как! — желая продолжить разговор, сказал он. — За что же ты так не любишь учителей?
— Я не то что не люблю, а просто не хотела бы иметь с ними никакого дела, потому что один раз я уже еле-еле унесла ноги из их гимназии.
— Ого! — усмехнулся капитан. — А учителя, верно, очень гнались за тобой?
— Нет, они не гнались, — махнув рукой, сказала Динка. — У них еще много осталось детей. Мне просто очень не понравилось сидеть в запертом классе и ждать звонка.
— Да-да, пожалуй… Для всех лентяев урок всегда идет очень долго! — сочувственно сказал капитан.
Его сочувствие расположило Динку, и, присев рядом на соседний стул, она начала рассказывать про гимназию:
— Вы знаете, даже сам Никич сказал, что в гимназии учатся одни белоручки! Ведь нам ничего не велят делать, и руки мы все время держим под партой, как будто они мертвые. Да еще в этом запертом классе все время разговаривает только одна учительница. И она такая эгоистка, что никому из детей не дает раскрыть рта!
— Но учительница знает больше, чем дети, — возразил капитан.
— Вовсе нет! Дети могли бы рассказать такое, что никакой учительнице не придет даже в голову! — убежденно заявила Динка.
Капитан снова засмеялся. Ленька, обрадовавшись, что Динка стала сама собой, весело кивнул головой.
— Она кого хочешь насмешит! — сказал он с гордостью и, желая оправдать в глазах капитана недавнюю дурость своей подружки, добавил: — А то ишь какой дурочкой притворилась!
— Я не притворилась… Я просто сильно запугалась, и у меня сделались куриные мозги, — пояснила Динка.
— Но почему же ты запугалась? Разве я такой страшный? — спросил капитан.
— Нет, вы оказались не страшный. Но ведь я же не знала, какие бывают капитаны… И потом, я всегда боюсь очень умных взрослых людей. Потому что в голове у меня такая суматоха… — засмеялась Динка, встряхивая своими кудрями.
— У тебя не в голове, а на голове суматоха. Вот Ленька поедет со мной в Казань и привезет тебе в подарок красивую ленту! — сказал капитан.
— Нет, не ленту, а красные сапожки. Да, Лень?.. Он привезет мне красные сапожки! — похвалилась Динка. Капитан, улыбаясь, взглянул на Леньку.
— Ну, где они еще… Это я так, подумал только… — застеснялся мальчик.
— Раз обещал, надо привезти, — сказал капитан и снова спросил Динку: — А ты не будешь скучать, когда он уедет?
— Я день и ночь буду… — вздохнула Динка и, соскочив со стула, подошла к Леньке: — Правда, Лень, мы обое будем очень скучать?
— Ничего… — сказал Ленька и, боясь, что она расстроится, стал поспешно прощаться.
— Не опаздывай. Послезавтра мы уходим, — напомнил капитан.
— Я не опоздаю! — сияя, сказал Ленька и легонько подтолкнул Динку к двери, — Попрощайся! — шепнул он ей.
Динка подошла к капитану, взяла обеими руками его руку.
— Прощайте! — сказала она. — Я еще приду проводить Леньку.
Глава шестьдесят седьмая
ГОРЬКИЕ МЫСЛИ
Домой Динка не шла, а бежала и тащила за собой Леньку. — Пойдем скорей на утес, — говорила она. — Там это все забудется…
— Что забудется? — не понимал Ленька.
— Ну, вот этот пароход… и капитан…
— А что ж капитан? Разве он тебе не понравился? — удивился мальчик.
— Нет, понравился. Но ведь он сказал, что ты с ним уедешь, — вздыхая, говорила Динка.
— Вот глупая! Так мы же сами просили! — грустно усмехался Ленька.
Его тоже пугала близкая разлука, но при мысли, что теперь он станет настоящим человеком и будет служить на большом, красивом пароходе, даже предстоящая разлука казалась ему легче. Леньку радовало, что капитан действительно оказался простым и добрым человеком.
«Стараться буду вовсю!» — с благодарностью думал мальчик, представляя себе, как мчится он на зов капитана, быстрый, ловкий, сообразительный. Нравилось ему также, что он будет есть и спать вместе с матросами. Койки у них небось тоже подвесные, как люльки… Широка, глубока Волга, плывет по ней пароход «Надежда», на пароходе служит лихой матрос Леонид Славянов — не принято там называть по имени.
«Эй, Славянов!» — станут величать Леньку матросы, и вместе с собственной фамилией получит он собственное достоинство, придет в гости к Макаке, подаст всем руку. А пока… Что ж, пока надо расставаться. Может, на неделю, а может, и на две…
Ленька бросает украдкой взгляд на идущую рядом подружку, и мечты его тускнеют. Кажется, что в ней особенного? Суматошная она девчонка, беспокойная… А брось ее — и заскучаешь! Когда б еще знать, что не ревет она, не бегает, не ищет его. А то хоть вплавь бросайся и греби назад, да и только! «Вроде няньки я ей», — с грустной усмешкой думает Ленька, ощущая в своей руке маленькую цепкую руку.
— Ты слышь, Макака… Не реви тут, как я уеду, — говорит он вздыхая.
Девочка поднимает на него глаза и молчит.
— Эх, ты, — говорит Ленька, — надсада…
Потом снова думает о капитане, о большом белом пароходе и матросском воротнике, только мысли эти короткие, не за что им зацепиться надолго; а вот та жизнь, с которой он расстается, имеет уже глубокие корни, крепко сидят эти корни в Ленькиной душе, глубоко вросли в нее.
— Ты спроси дома, не слыхать ли чего о Косте, а то уеду я и ничего знать не буду… И про дядю Колю узнать бы, а то ведь толком ничего я о нем не слышал больше… А еще, может, Степана уже выпустили… Повидать бы его мне, когда приеду… — говорит Ленька.
— Пойдем к моей маме… У нас теперь все тебя знают, почему ты не идешь? — тоскливо спрашивает Динка.
— Я приду… Вот приеду и приду. А сейчас нет… — упрямится мальчик и, сдвинув брови, вспоминает свой ночной визит. — Шарахнулась тот раз от меня ваша Алина, как от жулика. А ты вот что скажи, если кто спросит… — Ленька вдруг поднимает голову и веско говорит: — Ты скажи: у него, мол, другая одёжа есть. Штаны черные, навыпуск, бескозырка с лентой и воротник матросский, ни разу не надеванный… При матери скажи, ладно?
— Ладно… Только зачем моей маме твоя одёжа? — удивляется Динка.
— А вот чтоб не жалела она меня, как нищего.
* * *
На утесе Ленька чувствует себя дома, и дети, забыв о предстоящей разлуке, весело болтают до самого обеда. Потом Динка уходит.
— Если мама и Катя приехали уже, то я не приду… А где ты будешь ночевать, Лень? — уходя, забеспокоилась она.
— Как — где? На утесе. Мне теперь наплевать, я себя переборол. Завернусь в твое одеяло и засну, как медведь в берлоге. Ведь последние ночки дома, вздыхает Ленька.
— Как — последние? — пугается Динка.
— Ну эта да еще завтра… Конечно, последние! — говорит Ленька, но, взглянув на расстроенное лицо девочки, быстро меняет разговор. — Утром на баштан пойдем! Арбузов тебе нарву и ребятам закажу, чтоб без меня носили!
— Пускай, — соглашается Динка. — Мы их съедим, когда ты вернешься, — и, кивнув ему головой, ныряет в свою лазейку.
Под ногами уже шуршат опавшие листья, сад очень поредел, и сквозь желто-красные кусты далеко видно забор Девочка оглядывается. Ленька стоит все на том же месте и смотрит ей вслед. Она быстро поворачивается и спешит назад.
— Ты что? — спрашивает ее Ленька.
— A ты что? — отвечает тем же вопросом девочка.
— Вот мартышка! — легонько дернул ее за вихор, хохочет Ленька.
— Ты сам Мартын! — веселится Динка и, схватив пригоршнями желтые листья, швыряет их в товарища.
Ленька тоже не остается в долгу. Наигравшись, они наконец расстаются. Только теперь первым уходит Ленька.
— Иди ты, а то мне очень скучно уходить, — говорит Динка.
Но едва скрывается среди деревьев длиннополый Ленькин пиджак, ей все равно делается скучно. В затуманенных глазах встает белый, как лебедь, пароход «Надежда» и новый, незнакомый Ленька в матросской рубашке.
Проходя мимо кухни, девочка отворачивается: там теперь живет Никич. Кряхтя и покашливая, поднимается он рано утром; потирая ладонью поясницу, выходит на порог, колет дрова, ставит самовар…
Динке не хочется встречаться с ним. Что-то разладилось в ее отношениях с Никичем. Один раз старик упрекнул ее за нечищеные кастрюли, другой раз назвал «барышней».
И правда, совсем не помогает в хозяйстве Динка: картошку чистит Мышка, посуду мост Алина, обед готовит Катя. А Динка все бегает да бегает… И за столом уже не стучит ложкой, не протягивает раньше всех свою тарелку, а ждет.
Сегодня и совсем будет совестно, потому что Катя уезжала и обед готовил Никич. Он может спросить:.
«А вам, барышня, налить супу?»
У Динки делается совсем скверно на душе, и, пробираясь сторонкой мимо кухни, она спешит узнать, приехала ли Катя. На крокетной площадке слышен голос Алины. Она по-прежнему занимается с Анютой и сейчас объясняет ей скучным, печальным голосом:
— Мы будем еще долго жить здесь, а потом, может быть, уедем на Украину, потому что туда переводят дядю Леку…
Динка останавливается, прислушивается.
«Опять она про эту Украину! Мама же сказала, что еще ничего не известно», — недовольно думает девочка. Им с Ленькой совершенно не подходят эти планы; лучше сидеть и сидеть на даче, пока не наступит зима и не остановится Волга. А потом… Но что будет потом, Динка не думает. Если еще думать далеко вперед, то вовсе не хватит головы. И, успокоившись, Динка идет на террасу. Там уже накрыт стол, и Мышка режет хлеб. Она прижимает весь каравай к груди и, покраснев от натуги, пилит его ножом прямо на себя.
— Пусти! Ты зарежешься! — хватая у нее нож, кричит Динка и, положив хлеб на стол, начинает резать сама.
— Нельзя на клеенке! Сними клеенку! — пугается Мышка.
— Ничего ей не будет, вашей клеенке! — ворчит Динка, отгибая с угла клеенку и бросая мельком взгляд на озабоченное лицо сестры. — Ты что такая? Разве Катя еще не приехала? — спрашивает она.
— Нет, Катя уже приехала… И дядя Лека приехал. Они пошли в сад поговорить…
— Дядя Лека приехал? — оживляется Динка и, вспомнив наказ Леньки узнать что-нибудь о дяде Коле, немедленно приступает к допросу: — Он что-нибудь сказал? Ты слышала? Он приехал веселый?
— Да, он очень веселый приехал. Он сказал, что какой-то Николай уехал со своей матерью за границу и что теперь уже все хорошо, — шепотом рассказывает Мышка, но глаза ее снова делаются грустными. — А Катя сначала обрадовалась, а потом сказала ему про Костю… И они пошли в сад.
Динка смотрит на Мышку; она рада за Ленькиного дядю Колю, но ей жаль Костю. Она так старалась защитить его но время обыска, и, уходя, он так ласково сказал ей: «Спасибо, умница».
У Динки набухает нижняя губа, ей тоже становится очень грустно.
— Подожди, Мышенька… А Катя ведь ездила — разве она ничего не узнала про Костю?
— Нет, она ничего не говорила… Она сказала только дяде Леке, что в полиции есть карточка Кости. И что это может повредить ему… А потом они ушли в сад… — шепотом добавила Мышка.
— И больше ты ничего не знаешь? — нетерпеливо спросила Динка, оглядываясь на сад.
— Нет… я знаю только, что и мама… приедет поздно, — совсем поникнув, говорит Мышка.
Динка быстро чмокает сестру в щеку:
— Ладно… я пойду пройдусь. Но Мышка хватает ее за руку:
— Нет! Не мешай им! Ты, наверное, в сад… Но там Катя. Она плачет… Не ходи туда!
— Зачем мне мешать? Я же не сумасшедшая! Пусти, — вырывается Динка и для успокоения сестры бежит по дорожке в кухню. — Я к Никичу! — кричит она стоящей у перил Мышке.
Но она идет не к Никичу, а, скрывшись из глаз Мышки, тихонько идет вдоль забора. Ей хочется послушать, что рассказывает дяде Леке Катя. Ведь она ездила в город, к Косте…
Но нигде не слышно голосов. Динка пробирается на крокетную площадку. Катя и дядя Лека молча прохаживаются по дорожке. Когда они подходят ближе и останавливаются под большой березой, Динка видит, что Катя плачет, а дядя Лека ласково, как ребенка, гладит ее по голове… Динка садится в колючие кусты терна и затаив дыхание слушает… Но никто ничего не говорит, а дядя Лека вдруг крепко обнимает сестру и, прижав ее голову к своей груди, тихонько запевает: «Запад гаснет в дали бледно-розовой, небо звезды усеяли чистые…» Голос его звучит так нежно, так грустно поет он над плачущей Катей, что Динка глубже зарывается в кусты, и горячая жалость приливает к ее сердцу.
Соловьи свищут в роще березовой,
И цветами запахло душистыми…
тихонько поет дядя Лека, и чем нежнее звучит его голос, тем тоскливее сжимается Динкино сердце. Теперь уже не одну Катю ей жаль — сердце ее разрывается от жалости ко всем, кого она любит. Всех, всех жалко Динке: и маму, и Костю, и Мышку, а больше ВСЕГО себя… Надолго, надолго останется она без Леньки… Не придет к забору Ленька, не пойдут они вдвоем на утес… Не пойдет она туда и одна… Осиротеет утес, и вместе с ней будет глядеть он на Волгу: не появится ли пароход «Надежда»…
Знаю, что тебе в думушку вкралося,
Знаю сердца немолчные жалобы…
Не хочу я, чтоб ты притворялася
И к улыбке себя принуждала бы…
поет дядя Лека, и горькие мысли Динки разрастаются. Все самое печальное собирается в ее сердце. Она вспоминает Лину… Уехала, бросила ее Лина… Никому не нужна Динка. Все заняты своими делами. Мышка жалеет Катю… Как сирота живет Динка, некому утешить ее песнями… Нет у нее брата.
Твое сердце болит безотрадное,
В нем не светит звезда ни единая…
доносится из сада… Динка вытирает подолом мокрое лицо и сквозь слезы смотрит, как дядя Лека ласково гладит по голове прильнувшую к нему Катю…
«Папа! — вдруг вспоминает Динка. — Если б у меня был папа, он так же утешал бы меня…» Но папы нет, и девочке вдруг хочется вскочить, зареветь в полный голос, заорать на весь сад: «Папа!..»
Но в это время Катя поднимает на дядю Леку глаза и улыбается. Свежее, розовое лицо ее, обрызганное, как росой, слезами, кажется Динке нежным и красивым, как цветок. Катя уже не плачет. Катя улыбается; дядя Лека тоже улыбается, и Динка чувствует себя еще более одинокой и брошенной.
Выбравшись из кустов, она с опустошенным сердцем идет в дальний угол сада.
Глава шестьдесят восьмая
ПЕСНЯ-УТЕШИТЕЛЬНИЦА
Динка приходит на утес расстроенная, тихая. Ленька мешает кашу. Девочка усаживается рядом с ним… В ушах ее все еще звенит песня дяди Леки.
— Лень, — говорит она вдруг, — когда я заплачу, утешай меня песней.
— Чего? — вскидывая на нее глаза, удивленно спрашивает Ленька.
Динка тихо и упрямо повторяет свою просьбу.
— Еще что придумаешь! — усмехается Ленька. — Ты заревешь, а я запою! Цирк!
— Никакого цирка! — с обидой говорит Динка. — Так все братья утешают сестер, а у меня нет брата… И некому меня утешать…
— Как это — некому? — хмурится Ленька. — Я все равно что брат тебе, а ты говоришь: некому! Не ври уж лучше! Но Динка горестно качает головой, и губы ее дрожат.
— Некому мне… петь…
Ленька оторопело смотрит на нее и, бросив ложку в котелок, подсаживается ближе:
— Да чего тебе петь? Вот ведь глупая! Сама глупая и другого человека дураком хочешь сделать!
— Пой мне… — всхлипывает Динка.
— Цирк! Ей-богу, цирк! — с недоумением качая головой, говорит Ленька.
— Пускай цирк… — уже по-настоящему ревет Динка.
— Вот ведь беда! Бедовская беда мне с тобой! Ну, давай буду петь, только молчи! — сердится Ленька.
Динка замолкает и, вытирая слезы, искоса смотрит на своего утешителя.
— «У попа-то рукава-то — батюшки! Ширина-то, долина-то — матушки!» весело выкрикивает Ленька и, усмехнувшись, спрашивает: — Хватит, что ли?
Слезы Динки сразу высыхают, глаза загораются злыми огоньками.
— Ты совсем не то поешь! Просто как дурак какой-нибудь! — сердито кричит она.
— Ну вот! Теперь злишься, а сама ведь сказала: «Я буду реветь, а ты пой!» — хохочет Ленька.
— «Сказала, сказала»! Зачем мне про попа какого-то. Надо вот какую песню…
Она вытирает ладонью глаза и, глубоко вздыхая, старается войти в настроение другой песни.
— Сейчас… только отозлюсь, — тихо говорит она, видя, что Ленька ждет.
— Ну ладно, отозлись… А то подожди, поедим каши… — мирно соглашается Ленька, пробуя разваренную бурую жидкость.
Но Динка не хочет каши.
— Вот, слушай! — говорит она. — И сразу выучи эту песню…
— Ладно! — весело кивает Ленька, с улыбкой глядя в изменившееся лицо девочки.
Запад гаснет в дали бледно-розовой,
Небо звезды усеяли чистые…
медленно запевает Динка, копируя дядю Леку. Лицо у нее делается проникновенно-грустное, в голосе слышится глубокая, недетская тоска… Сердце Леньки сжимается… И, как всегда, он оправдывает подружку одними и теми же словами: «Маленькая она, глупая. Ну, скапризничала, просит петь… А зачем мне ее дразнить! Петь так петь!»
И, подтягивая за Динкой песню, он искренне старается запомнить слова и мотив… Динка довольна, глаза ее блестят, растревоженное сердце успокаивается.
И, только уходя уже домой, она вдруг вспоминает, что не передала Леньке услышанные от Мышки новости.
— Лень! — торопливо говорит она. — А дядя Коля уже за границей вместе со своей матерью… А про Костю ничего не известно, только в полиции есть какая-то карточка…
Ленька всплескивает руками, в глазах его радость и укор.
— Что ж ты молчала? Два часа я за тобой, как дьячок на клиросе, твою песню вытягивал, а про главное ты молчала?! — возмутился он.
— Песня — тоже главное… — пробует оправдаться Динка. Но Ленька уже не слушает ее, а смотрит куда-то далеко-далеко, за Волгу, за желтеющий на той стороне реки лес; может быть, ему кажется, что где-то в этой дали скрывается «заграница»…
— Дядю Колю теперь не достать! Вот еще Костю да Степана жаль… — Он поднимает вверх сжатые кулаки, и серые глаза его вспыхивают гневом. — Эх, разбить бы эту тюрьму, раскидать ее по камушку!
А про Костину карточку Ленька и не думает.
«Это так что-нибудь… Карточка к делу не касается. Это просто фотография».
Глава шестьдесят девятая
ТРЕВОЖНЫЕ ВЕСТИ
Олег и Катя с нетерпением ждали Марину. Динка тоже ждала мать и ни за что не хотела ложиться.
— Я дождусь и тогда лягу, — упрямо отвечала она на все уговоры.
Но Динка не дождалась и заснула не раздеваясь.
Марина приехала с последним пароходом, усталая и расстроенная. Она даже не зашла к детям, а сразу заперлась в своей комнате с Олегом и Катей. Новости были плохие. Фотографическая карточка Кости, заботливо доставленная в полицию сыщиком Меркурием, вызывала подозрение, что организатор весеннего побега из тюрьмы Григорий Мордуленко и Костя — одно и то же лицо.
Настоящей фамилии Кости Меркурий не знал, хотя долгое время числился в среде товарищей своим человеком… Это затрудняло сыщику поиски, пока он не побывал на даче Арсеньевых…
Новый дерзкий побег, освободивший из тюрьмы важного политического преступника Николая Пономаренко, поставил на ноги всю полицию. Сыщик Меркурий предполагал, что Костя снова принял участие в организации побега и что вместе с Николаем Пономаренко временно скрывается на даче у Арсеньевых… С этой целью в день побега он выехал на Барбашину Поляну и вечером пробрался в сад, под окно Марины… О флигеле на даче Крачковских он, очевидно, не знал или не предполагал, что известные в городе богачи и аристократы Крачковские приютят у себя политического преступника.
План Меркурия — немедленно сообщить в полицию о местонахождении Кости и Николая — провалился и сам сыщик бесследно исчез… Казалось, против Кости не было серьезных улик, но фотографическая карточка, под которой стояла подпись «Григорий Мордуленко», новый побег из тюрьмы и самое исчезновение сыщика вызывали тяжелые подозрения…
Все это, волнуясь и торопясь, рассказала брату и сестре Марина.
— Выдать Костю могла бы только квартирная хозяйка, у которой он был прописан как Мордуленко, но товарищи уже приняли меры, и сегодня у меня было свидание с этой женщиной… — оживленно добавила Марина.
— Как, ты виделась с ней? — быстро спросила Катя.
— Конечно. Виделась и говорила… Это очень бедная женщина, вдова какого-то чиновника; у нее пятеро детей.
— Она поставила какие-нибудь условия? — живо спросил Олег.
— Никаких условий! Она очень хорошо помнит Костю. И как начала мне рассказывать, сколько он сделал для нее и для детей… Я просто не знала, как остановить ее: говорит и говорит… А я сижу волнуюсь… Ну, потом наконец рассказала ей, в чем дело… И оказалось, что назавтра ее уже вызвали в полицию… Хорошо, что я не опоздала. Она, конечно, не признает в Косте своего бывшего постояльца Мордуленко, но беда в том, что даже в разговоре со мной она все время называет его Гришей.
— Это ужасно!.. Она просто может ошибиться! — взволновалась Катя.
— Так ты бы хорошенько внушила ей, — покачав головой, сказал Олег.
— Ну конечно… она все понимает, но в ней избыток искренности, и вообще она привыкла к этому имени! — пожала плечами Марина.
Все трое замолчали. За дверью раздался тихий шепот Алины:
— Мамочка, это я… Марина открыла дверь.
— Я на минутку… — сказала Алина, встретив неодобрительный взгляд дяди Леки, и поглядела на низко опущенную голову Кати. — Мама! Ты рассказываешь что-то плохое? Разве я не могу знать о Косте, ведь он все-таки доверял мне… — обратилась она к матери.
— Пока ничего нет хорошего, Алиночка!.. А это главное. Завтра я все тебе расскажу… а пока иди спать, — устало откидываясь на спинку стула, сказала Марина. — Мы тоже ляжем сейчас!
— Мама, и еще я хотела спросить… Почему мы не переезжаем в город? — снова сказала Алина.
— Потому что нам здесь спокойнее. В городе сейчас проходит волна арестов, и товарищи просили меня впредь до их распоряжения пожить на даче… Вот я получила на днях коротенькую записку… Ты знаешь, кто нам пишет… улыбнулась мать.
Алина кивнула головой и, не решившись спросить, как же будет с ее гимназией и с переездом на Украину, ушла.
Олег поглядел ей вслед и покачал головой, потом вдруг, вспомнив что-то, быстро сказал:
— Ну, а где же этот мальчик Николая? Вот этот Бублик-Леня, что ли?
— Ах да! — вспомнила Марина. — Приходил он? — спросила она Катю.
— Нет, не приходил… Но Динка, наверное, видела его…
— Надо сказать, чтобы он обязательно пришел. Но я бы хотела, чтобы первый раз это было при мне. Говорят, он очень независимый и самолюбивый мальчик, надо как-то убедить его… Я говорила с товарищами… — взволновалась Марина.
— Ну, я думаю, ты сумеешь… Тем более он так привязан к Динке… Только не будет ли тебе трудно все-таки, знаешь…
Со своими ты как-то справляешься, а ведь это мальчишка… — озабоченно сказал брат:
— Не знаю… Но он, кажется, очень хороший… Помимо всяких его подвигов с этими бубликами и с револьвером, он просто трогательный какой-то… в отношении к Динке… И вообще, ему двенадцать лет. Это уже большой мальчик! Мне с ним, может быть, легче будет… Только надо как-то сразу взять правильный тон… — задумчиво сказала Марина.
Катя подняла на Олега измученные, выплаканные глаза:
— Не знаю… Но мне кажется, что этот мальчик — новое осложнением нашей жизни… Ведь если Костю вышлют, я поеду за ним… я не могу оставить его одного… А что будет здесь? Наши дети да еще этот мальчик… Марина не справится с четырьмя детьми…
— Ну в крайнем случае она отдаст его в пансион… Товарищи ведь ни на чем не настаивают, они, конечно, хотели бы поместить мальчика в семью, — сказал Олег.
— Ну, это все впереди, а сейчас надо мне повидать его… Ведь уже осень и холодно… Где он живет?
— Динка знает, конечно, пусть позовет его, когда ты будешь дома, — сказала Катя.
— А когда я буду дома? Завтра, наверное, опять задержусь… Динке пока ничего говорить не надо, а то она сейчас же передаст, и выйдет какая-нибудь ерунда…
— Да, это надо пока скрыть от нее, да и от других девочек тоже… Тут нужна Маринина подготовка, — улыбнулся Олег.
Разговор снова вернулся к Косте.
— Конечно, он знает, что товарищи думают о нем, заботятся, хлопочут. Но каково ему в одиночной камере! — покачала головой Марина.
— Его посадили в одиночную? — страдальчески морща брови, спросила Катя.
Марина с огорчением посмотрела на нее:
— Катя, нам нужно еще много сил! А тебе особенно… Скрепи свое сердце, нельзя так поддаваться горю… Ты всегда была такая стойкая!
— Все разбилось, Марина… Впереди неизвестность… Если Костю сошлют… Ехать за ним? Оставить тебя, детей? — тихо сказала Катя.
— Да, оставить нас и ехать! Поскучаем, поплачем, будем писать друг другу… Но что же делать? Надо быть решительной, Катя! И главное, нельзя опускать голову!
Катя беспомощно, по-детски прижалась к плечу брата и закрыла глаза.
— Не ругай ее, — сказал Олег. — Мы с тобой уже многое пережили, а у нашей Катюшки это первое большое горе. Справится и она с ним… Но не сразу, постепенно… Да, Катюшка?
Катя кивнула головой и еще крепче уткнулась лицом в плечо брата.
В комнате наступила тишина. Из детской было слышно сонное дыхание Мышки и Динки.
Глава семидесятая
ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ…
В последний день перед отплытием Ленька снова сбегал на пароход. Капитан встретил его приветливо вызвал в каюту толстого пароходного кока и приказал временно взять мальчика к себе в помощники.
— Откорми его там хорошенько, Никифорович! Чтоб через две недели я не видел этих украшений! — сказал капитан, указывая на торчащие лопатки Леньки.
Круглолицый, румяный, как на картинке, кок подмигнул мальчику:
— Подправим! Это дело в наших руках!
Леньке показали койку, где он будет спать, выдали постельное белье, научили заправлять одеяло…
Обо всем этом, захлебываясь от восторга, мальчик рассказал Динке.
— И про тебя капитан спрашивал: «Чего, говорит, не пришла? Славная, говорит, у тебя подружка!» — с гордостью добавил он.
Пароход «Надежда» уже принял груз и готовился к отплытию в шесть часов вечера.
— Еще не скоро… Все матросы на берегу… Я Васю видел, он с артелью в чайной обедал… «Садись, говорит, с нами!» Но я только воблу купил и ушел… Давай сходим еще на баштан, я ребятам напоследок арбузов натаскаю! — предложил Ленька.
Они пошли на баштан. День был солнечный, над головой кружились белые пушинки, желтые и красные листья делали вес вокруг нарядным, праздничным. В пожелтевшей траве доцветали поблекшие васильки и ромашки… Динка шла, крепко держась за руку своего товарища. Ленька был лихорадочно весел, все время вспоминал капитана, и оба они, не чувствуя приближающейся разлуки, болтали о пустяках…
— «Запад гаснет в дали бледно-розовой…» — бойко запевала Динка.
— «Небо звезды усеяли чистые…» — звонким мальчишеским голосом подтягивал Ленька и, прерывая себя, говорил: — Эх и сапожки привезу тебе! Красные, с серебряными подковками… Сафьяновые!.. Вот поставь ногу на мою ладонь — я длину смеряю!
Он опустился на корточки, положил на траву руку с растопыренными пальцами. Динка поставила на его ладонь свою пыльную босую ногу и весело наказала:
— Самые красненькие привези!
— Что ни на есть красные! — подтвердил Ленька.
— И с подковками… — сказала Динка.
— Это уж обязательно! — кивнул головой Ленька. На баштане мальчишки встретили их весело, угостили лучшим арбузом. Трошка и Минька были тут же. Ребята уже знали от них, что Ленька теперь станет матросом, и обращались с ним почтительно.
— В кругосветное не пойдешь? — спрашивал рыжий, веснушчатый Васька, подмигивая одним глазом.
— Может, и пойду… А сейчас в Казань плывем! — важно ответил Ленька, подтягивая свои залатанные штаны и подбрасывая вверх подаренный Динкой перламутровый ножичек.
— Это известно… Сначала в Казань, по Волге, а там, глядишь, и по океану, — соглашались ребята.
— А что, капитан твой по морде бьет аль нет? — спрашивал черненький мальчик, похожий на испуганную птицу.
— Ну да! Такого капитана по всей России поискать, так не сыщешь! Он своих матросов и пальцем не тронет! — хвастался Ленька.
— Ну, а как внутри парохода? Машины и прочее… Глядел ты? — завистливо спрашивали мальчишки, которым никогда не удавалось пробраться внутрь парохода.
Ленька начал рассказывать; мальчишки слушали, раскрыв рты и вставляя свои замечания; а Динка, восседая среди них, молча, с уважением глядела на Леньку… Трошка и Минька, чувствуя себя более близкими приятелями будущего матроса, старались держаться поближе к нему и Динке.
— Он пошел тот раз к капитану, а мы с пристани глядели… — вставлял Минька.
А Трошка, улыбаясь во всю ширь своего круглого, румяного лица, указывал пальцем на Динку:
— Она тоже с им на пароход ходила…
Насладившись беседой о дальних и ближних плаваниях, припомнив вычитанные из книг и прослышанные где-то страшные истории про морских пиратов, мальчишки вспомнили про баштан.
— Хошь, чичас накрадем тебе арбузов на дорогу? — предложил Леньке веснушчатый паренек.
— Куда я на пароход с арбузами пойду! — усмехнулся Ленька.
— В плавание — да с арбузами! Сообразил тоже! — смеясь, подхватили мальчишки.
— Там он и так сыт будет. Матросский харч завсегда хороший, — сказал Минька.
— Ну, это не скажи… Как где. Это от капитана зависимо Ежели он себе не скрадет, — задумчиво поковырял в носу рыжий Васька.
— Мой не скрадет! — строго сказал Ленька. — Харч у него знатный. Хлеба сколько хошь и шти с мясом! Мальчишки с завистью посмотрели на него. Увидев их голодные глаза, Ленька заторопился:
— Сейчас я вам натаскаю этих арбузов целую кучу! Может, продадите да хлеба купите! — сказал он, выдалбливая себе арбузный шлем.
Мальчишки оживились, подтянули штаны и живо распределили роли, кому где стоять… Динка с нетерпением ждала конца их приготовлений. Между тем Ленька уже надел на голову свой арбузный шлем и по-командирски распорядился рыть волчьи ямы.
— Сейчас выкачу вам штук сорок, а то и поболе. А вы прячьте в ямы… А то скоро баштанщики все арбузы снимут, тогда и останетесь ни с чем! — предупредил он, отправляясь на «охоту».
Мальчишки во главе с Васькой, отыскав в овражке укромное местечко, принялись рыть яму… Кто-то сбегал за лопатой и топором… А с баштана Минька и Трошка уже скатывали в овраг добытые Ленькой арбузы.
Динка, не в силах долго сидеть в бездействии, начала собирать хворост, чтоб завалить им волчью яму… Время шло незаметно, Минька и Трошка уже натаскали целую гору арбузов, когда потный и усталый Ленька наконец вернулся.
Мальчишки бросились рассовывать «урожай» по кустам; часть прятали в неглубокую свежую яму и заваливали хворостом.
Прощался Ленька со всеми за руку и, кивнув на Динку, сказал:
— Вот ей без меня пару арбузов снесите! Трошка знает, где она живет.
— Я знаю, я найду… — заторопился Трошка, а все мальчишки дружно подтвердили, что самый что ни на есть лучший арбуз будет выделяться Динке.
С баштана пошли на утес.
На утесе пробыли долго, пили чай, говорили о последних событиях, вспоминали сыщика.
— А что, Лень, может, и он где-нибудь плывет до Казани? — испуганно спросила Динка.
— Ну, какая ему Казань… — хмуро сказал Ленька. — Он, скорей всего, тут где-нибудь, в камнях, застрял… Ведь не нашли тело-то…
— Фу!.. — брезгливо поежилась Динка. — Не стоит говорить о нем.
— Ну, а когда б был жив, то несдобровать бы Косте, — серьезно сказал Ленька и, придвигая к девочке разложенные на плоском камне кусочки сахара, переменил разговор: — На, доедай! Когда еще вместе чай пить будем! Может, я из Казани конфет привезу! — снова размечтался он.
Динка с удовольствием слушала его мечты. Они были все те же: красные сапожки с серебряными подковками. Теперь к ним прибавлялись конфеты и пряники, расписные казанские. С этими конфетами и пряниками они будут пить чай, когда Ленька вернется. А к тому времени, может, выпустят Костю и Степана… Тогда они пойдут ходить по гостям. Сначала к Динке домой, потом к Степану… На брюках чтоб ни пылинки… бескозырка на одном ухе… ленты на плече… Матрос — человек при своем деле…
Динка слушала, Ленька мечтал, а время шло.
Глава семьдесят первая
«ЗАПАД ГАСНЕТ В ДАЛИ БЛЕДНО-РОЗОВОЙ…»
Заходящее солнце освещает темные волны большой реки. Пароход «Надежда» готов к отплытию… Чуть-чуть поднимаются и опускаются около пристани его белоснежные борта, нетерпеливо роет воду серебряный нос. Редкие пассажиры, едущие в Казань, расположились на палубе; между ними мелькают веселые, загорелые лица матросов. Динка стоит на пристани, прижавшись головой к гладким деревянным перилам. Весь день отъезд Леньки казался ей еще далеким и ненастоящим, но сейчас, когда из» трубы парохода уже с пыхтением вырывается пар, сердце ее сжимается от горя. Испуганная и притихшая, она растерянно смотрит то на пробегающих мимо матросов, то на стоящего рядом Леньку.
— Макака… погляди! Вон где капитанский мостик-то… И труба тама… стараясь отвлечь ее от грустных мыслей, говорит мальчик. Но голос его постепенно затихает, и в глазах появляется тревога.
— Лень… ты сейчас уже… совсем уедешь? — беспомощно оглядываясь вокруг, спрашивает Динка.
— Я скоренько… Только туда и обратно, ты не бойся, — теряясь от ее вопроса, торопливо уверяет Ленька.
— А я… как же… пойду одна домой? — все так же растерянно спрашивает девочка.
— А ты бережком, бережком… по песочку — и домой… Ладно? А я тебе сапожки красные… с подковками, — наклоняясь к ней, расстроенно говорит Ленька.
Но Динка, не спуская с него испуганных глаз, медленно качает головой:
— Не надо… Мне ничего не надо. Лень… Капитан в белоснежном кителе быстро взбегает по сходням и, остановившись наверху, машет рукой грузчикам:
— До свиданья, ребята! Ждите через недельку-другую.
— Счастливо возвратиться! — дружно желают ему грузчики, толпясь около сходней.
Капитан бросает взгляд на стоящего у перил Леньку.
— Прощайся, прощайся! — кивает он ему головой. — Сейчас отправляемся!
— Макака… — взволнованно шепчет Ленька. — Я пойду… Я оттуда глядеть на тебя буду… Ладно?
И, не дожидаясь ответа, он бросается вслед за капитаном.
— Макака!.. Я вот где!.. — кричит он через секунду уже с палубы, налегая грудью на перила.
Динка поворачивает голову, ищет его взглядом. — Вот я! Вот я! — кричит Ленька. Матрос, проходя мимо, легонько толкает его в спину:
— Не ори… Это тебе не дома. Раньше прощаться надо… Из трубы парохода вдруг вырываются черные клубы дыма, резкий гудок оглушает пассажиров… Сходни поспешно убираются…
— Отдать концы! — командует с мостика капитан. Матросы втягивают тяжелые канаты, за кормой, вздымая пенистые брызги, бурлит винт, сбоку медленно поворачивается огромное колесо, и пароход отрывается от пристани. Динка громко всхлипывает и закрывает руками лицо.
— Макака… не плачь!.. — налегая на перила, кричит Ленька.
Но девочка горько плачет, и, по мере того как растет темная щель между пристанью и пароходом, плач ее становится все громче и жалобней…
— Макака!.. — в отчаянии мечется по палубе Ленька. — Макака! Не плачь! Слушай!
Запад гаснет в дали бледно-розовой,
Небо звезды усеяли чистые…
перегнувшись через перила, выкрикивает он высоким срывающимся голосом.
Девочка поднимает залитое слезами лицо и прислушивается. За спиной Леньки переглядываются пассажиры, добродушно посмеиваются матросы… Капитан поворачивает голову и смотрит на пристань. Горькая, залитая слезами улыбка бродит по лицу девочки.
— Полный вперед! — командует капитан.
Все быстрее и быстрее вертятся колеса, все дальше и дальше отступает пристань… Уже далеко над Волгой рвется с удаляющегося парохода звонкий мальчишеский голос… И плач на берегу затихает.
Глава семьдесят вторая
ДАЛЕКО ЛИ СИБИРЬ?
На другой день шел дождь. Он шел и шел вперемешку с Динкиными слезами, желтые листья прилипали к мокрой земле, сухими завитушками плавали в лужах; ветер гнул в саду деревья, и ветки их нещадно хлестали друг друга, царапая стекла окон и теряя последнюю осеннюю листву. Алина и Мышка прибегали из кухни с красными, посиневшими руками, кутались в старые платки. Никич, держась за поясницу, подкладывал в плиту дрова… Ни мамы, ни Кати не было… По хмурому виду Никича и по бледному встревоженному лицу Алины Динка чувствовала, что с Костей что-то случилось нехорошее, но спросить было некого. Мышка знала только, что мама и Катя повезли в город какие-то теплые вещи, папино пальто, меховую безрукавку и валенки… Все это они собирали спешно вчера вечером, рылись в папиных вещах, в старом, обитом жестью сундуке…
Динка пришла с пристани наплакавшаяся и усталая; еле волоча ноги, она добралась до своей постели и сразу уснула. Никто не обращал на нее внимания, одна Мышка, ложась спать, подошла к сестре и попробовала сунуть ей под мышку градусник; но Динка так брыкнула во сне ногами, что Мышка отошла ни с чем… Подумав, она поставила градусник себе и, проспав с ним до утра, отнесла в мамину комнату. Бедной Мышке казалось, что все больны; она мало что знала о происходящих событиях, но видела вокруг себя бледные, осунувшиеся лица, слышала тревожные тихие голоса в комнате матери… Мышка знала, что все разговоры сейчас касаются Кости, который арестован и сидит в тюрьме… Страдая за всех и за каждого и отдельности, Мышка плохо спала, в тревожные ночи огромная жалость разрывала ее сердце, топила в слезах подушку. Увидев, как младшая сестра бессильно свалилась вечером на постель, Мышка решила, что она заболела. Но утром Динка встала, умылась, помыла в луже ноги и, захолодав на ветру, вернулась в комнату.
— Ты здорова? — с беспокойством спросила ее Мышка.
— Да, — коротко ответила Динка, глядя на нее безразличным, отсутствующим взглядом.
— У тебя какое-то длинное лицо… — испуганно сказала Мышка, вглядываясь в застывшие, словно замороженные, черты, втянутые щеки и посеревшие глаза сестры. — Улыбнись скорей, не смотри так! — взмолилась она, пораженная странной переменой, происшедшей в этом живом, смешливом лице, знакомом ей до последней черточки. Динка махнула рукой и ничего не ответила. Чай пили в комнате… На столе нарезанный большими кусками хлеб и чашки без блюдец выглядели скучно и неуютно. Масла не было.
— Посоли хлеб и ешь… Вот горбушечку бери, — сказал Динке Никич.
— Я посолю сахаром, — отодвигая соль, сказала Динка. Мышка и Алина отщипывали корочки хлеба и ели молча.
Каша Никича, сваренная на воде, пропахла дымом, и никто не стал ее есть.
— Проголодаетесь, так съедите, — спокойно сказал старик, унося продымленную кастрюлю в кухню.
«Мы, наверное, стали очень бедные», — равнодушно подумала Динка, вылезая из-за стола. И, вспомнив слова Леньки о том, что на пароходе «Надежда» знатный «харч», повеселела.
Дождь все еще шел, мелкий, тягучий, досадный, но Динка не могла усидеть дома… Ее тянуло к утесу… на обрыв. Казалось, где-то там еще ждет ее Ленька… Она прошла по скользкой тропинке; измокшее платье липло к ее коленям, с кустов и деревьев сыпались на голову крупные капли дождя, ветер холодил спину… На обрыве Динка остановилась… Внизу сердито шумела Волга… Динка несмело подошла к доске, которую Ленька второпях забыл убрать.
«Сяду в пещере, там сухо», — подумала Динка, но перед ней встало испуганное лицо Леньки… Она вспомнила данное ему обещание не переходить одной на утес и поспешно отступила. На обрыве в примятой пожелтевшей траве валялись обгрызенные половинки арбуза. В одной из них, как в розовой чашке, стояла вода… Динка села около этих двух половинок.
«Одна моя, одна Ленькина…» — подумала она и снова взглянула на утес.
Там еще лежали котелок и две миски, из которых они пили чай… Но доска была мокрая, скользкая, и откуда-то, словно издалека, Динке слышался предупреждающий голос Леньки:
«Не ходи!..»
— Нет, Лень, нет! Я не пойду, не бойся! — громко ответила она и задумалась.
«Недельку-другую…» — сказал капитан. Динка насчитала четырнадцать дней и с упавшим сердцем пошла домой.
— Четырнадцать дней, четырнадцать дней, — повторяла она, растопыривая пальцы обеих рук. — Даже пальцев не хватает у меня…
Домой Динка пришла промокшая насквозь, с красными, окоченевшими руками, но ни от дождя, ни от ветра она не пряталась и от калитки шла не спеша, покусывая сорванную по пути травинку.
— Вот бесчувственная! Дождь идет, а ее вроде и не касается! — ворчал, стоя на террасе, Никич и, не выдержав, прикрикнул: — Чего разгуливаешь? И так вся мокрая как мышь! Схватишь насморк или кашель, тогда возись с тобой!
— Это у тебя все насморки да кашли… — буркнула Динка и, войдя на крыльцо, встряхнулась, обдавая Никича фонтаном брызг.
— Стой, стой! Чтоб тебя мухи съели! Чего встряхиваешься, как кудлатка… Снимай с себя все мокрое. Не ходи в комнату — наследишь везде! Несуразница ты эдакая! — замахал на нее руками старик.
Динка встряхнулась еще раз и громко засмеялась. Это был первый смех после отъезда Леньки.
Из комнаты вышла Алина и велела сестре немедленно раздеться. Мышка принесла сухое платье, чулки… Динка переоделась и хотела уже идти в комнату, как калитка стукнула и Алина громко ахнула:
— Катя!
Катя, согнувшись под тяжестью узла и надвинув на лоб мокрый шарфик, с трудом шла по дорожке. Никич бросился к ней навстречу, за ним поспешила Алина… Мышка, не смея высунуться под дождь, ждала на крыльце… Только что переодетая и высушенная Динка стояла у перил и смотрела на подходившую тетку… Лицо у Кати было усталое, измученное.
— Назад? — спросил Никич, указывая на узел и взваливая его себе на спину.
— Костю увезли… сегодня ночью… — чужим, упавшим голосом сказала Катя.
Алина испуганно метнула глазами на Никича и, опустив голову, пошла рядом с Катей.
— Марина знает? — спросил Никич, подходя к террасе.
— Знает… Мы были вместе.
Они вошли на крыльцо; Никич положил на стол узел-Мышка бросилась к Кате, обхватила обеими руками ее мокрый жакетик. Катя нагнулась, обняла девочку.
Наступило тягостное молчание…
Никич закашлялся.
— Д-да… вот так… значит… Без суда и следствия… — пробормотал он.
Катя выпрямилась, блеснула зелеными глазами.
— По высочайшему повелению… В тобольскую тюрьму… Как государственного преступника!.. — отрывисто, с ядовитой усмешкой и ненавистью сказала она.
Алина, прижав к груди руки, большими остановившимися глазами смотрела на тетку. Динка вспомнила, как ласково прощался с ней Костя… В горле у нее защекотало, она отвернулась… У Никича затряслась голова, и, пробежав мелкими, старческими шажками через террасу, он схватил со стола самовар и потащил его в кухню…
Холодный ветер вместе с дождем полоснул Динку по лицу, она отодвинулась от перил и тревожно спросила:
— А где это тобольская тюрьма? Это далеко? Там холодно?
Но ей никто не ответил. Катя молча обнимала старших девочек, и все трое молчали.
Динка потрогала Катин узел и тревожно заходила по террасе, припоминая вслух, в чем был одет Костя, когда его увела полиция.
— На нем была куртка… и летнее пальто… А шапку он не мог найти… его увели без шапки… — Она вдруг остановилась посреди террасы и тихо попросила: — Скажите же кто-нибудь, где тобольская тюрьма? Там холодно? Там Сибирь?
Но вопросы ее казались праздным и неуместным любопытством в этот тяжелый момент.
— Молчи! — отрываясь от плеча тетки, сказала Алина. — Стыдно тебе! У нас горе, а ты…
Динка широко раскрыла глаза, растерянно улыбнулась.
— У вас горе?.. — переспросила она и, почувствовав себя одинокой и лишней, поспешно вышла.
Глава семьдесят третья
ГДЕ ЛЕНЯ?
К вечеру приехала Марина. Как всегда, она внесла в поникшие сердца бодрость и надежду. Костя действительно был выслан, но никаких важных улик против него не было. Вызванная на очную ставку квартирная хозяйка показала, что жилец, по фамилии Мордуленко, был человек пожилой и ничего общего с Костей не имеет.
«Этого я и в глаза не видела… Напрасно вы меня и побеспокоили», обиженно говорила вдова, не глядя на Костю.
Улик не было; но среди рабочих, которые хорошо знали и любили Костю, начались волнения. Испуганное тюремное начальство доложило о беспорядках, и по «высочайшему повелению» Костя был срочно выслан в Тобольск.
Марина рассказывала все это громко, не скрывая от детей.
— Единственная улика — это карточка Кости, доставленная в свое время Меркурием. Но сыщик исчез, и доказательств нет… — взволнованно заключила Марина, глядя на сестру.
— Да, но полиция ведет розыски… И ей уже известно, что в день своего исчезновения этот Меркурий был здесь. Известно и про ночные выстрелы, и про то, что Костя в это время был на даче у Крачковских… — с опасением сказала Катя.
— Ну и что ж? — пожала плечами Марина. — Мало ли кто был на даче! Все это недоказуемо… А Меркурий уже не появится!
— Конечно, не появится! — вдруг весело сказала Динка. — Его давно съели раки.
Взрослые с удивлением переглянулись; на щеках Марины вспыхнул румянец.
— Не смей говорить о том, чего ты не знаешь! — потеряв на минуту самообладание, закричала она на девочку. — Не смей! Слышишь, не смей!
Динка испуганно попятилась, она никогда не видела мать такой сердитой.
— Я же молчу… я только вам сказала… Но Марина уже взяла себя в руки:
— Ты большая девочка, Дина, и если мы что-нибудь говорим при тебе, то это только потому, что мы знаем, что ты все понимаешь и будешь молчать. Всякая лишняя болтовня может очень повредить Косте…
Марина, чувствуя себя виноватой, не нашла больше слов и с досадой замолчала. Бледное лицо Кати выражало упрек и недовольство. Никич тоже хмурился. Алина обиженно дулась… И все молчали…
Динка не могла перенести этого молчания.
— Я знаю больше всех вас, но я никому не скажу, потому что это страшная тайна, а я не выдавальщица! — с обидой сказала она и, уткнувшись в плечо матери, заплакала.
— Ну, будет, будет! — нахмурилась Марина и быстро переменила разговор. Завтра воскресенье, я буду дома. Скажи своему Лене, чтобы он обязательно пришел. Мне надо очень серьезно поговорить с ним.
— Он придет, — всхлипывая, сказала Динка, — только не завтра… Он придет в новой одёже, у него уже есть ненадеванный матросский воротник… и бескозырка… Он придет…
— Какая бескозырка? Я ничего не понимаю! Скажи, чтоб обязательно пришел завтра, Дина… Я буду дома… — нетерпеливо перебила ее Марина.
Динка вытерла слезы и глубоко вздохнула:
— Он уехал, мама… На пароходе «Надежда». Его взял хороший капитан… Там будут давать знатный харч…
— Подожди! — взволнованно остановила ее Марина; Катя и Никич тоже вопросительно смотрели на девочку. — Говори правду! Где Леня? Послушай меня внимательно! Ты знаешь, кто такой дядя Коля? Ты слышала о нем когда-нибудь?
Динка снисходительно усмехнулась:
— Конечно, слышала.
— Тебе говорил Леня? Так вот, дядя Коля хочет, чтоб мальчик учился и стал настоящим человеком… Он просил всех своих товарищей устроить Леню в хорошую семью, чтобы он ни в чем не нуждался, — стараясь объяснить Динке, чтобы она не упорствовала и говорила правду, волновалась Марина. — И если ты не приведешь его завтра, когда я свободна…
— Но я же говорю тебе, мама, что он уехал! Он нанялся служить матросом! — взволновалась, в свою очередь, Динка и, чувствуя на себе недоверчивые взгляды, сердито добавила: — И он ни в какую семью не пойдет! Он не нищий. У него есть новая одёжа и харч… И подвесная койка. Он поехал в Казань. Это такой город на Волге… Но он приедет. И привезет мне красные сапожки, вот! — с гордостью глядя на всех, закончила Динка.
Взрослые переглянулись.
— Это, очевидно, правда… — неуверенно сказала Марина. Катя чуть приметно улыбнулась:
— Фантазия… Какие-то красные сапожки… Неужели ты веришь?
Динка между тем быстро считала что-то по пальцам.
— Один день уже прошел. Осталось тринадцать, — задумчиво, словно про себя, сказала она.
— Мама, — раздраженно крикнула Алина, — она все врет!
— Нет, — выскальзывая из-под теплой руки Кати, вдруг откликнулась Мышка. Она не врет! Я знаю по ее лицу. Динка не врет!
— Хорошо. Мы поговорим с ней наедине, — глядя на девочку, сказала Марина.
Но Динка была занята своим трудным счетом; капитан сказал: недельку-другую… Другую это не наверное, это только в крайнем случае, если на Волге будет буря или еще что-нибудь. В общем, одна неделька… И уже прошла ночь…
Динка вдруг засмеялась и громко сказала;
— Теперь моих пальцев даже больше, чем нужно. Осталось шесть дней…
— Шесть дней до чего? — быстро спросила Марина.
— До приезда Леньки! — гордо пояснила Динка.
— Значит, все правда, — сказала Марина, бросив взгляд на Катю. — Но какая же досада, что я не поговорила с ним раньше…
— А может быть, это к лучшему. Сейчас столько всяких дел и волнений… поверив наконец, сказала Катя.
А Динка уже забыла о разговоре с матерью и, сбежав в сад, уселась на мокрый гамак.
— Ленька при… Ленька при… приедет! При-едет!.. — раскачиваясь изо всех сил, напевала она, забыв обо всем на свете.
Глава семьдесят четвертая
СВЕТЛОЕ ОТКРОВЕНИЕ
Под вечер дождик утих, но скамейки в саду были мокрые, с веток сыпались дождевые капли.
— Здесь негде сесть, — оглянувшись, сказала Марина.
Динка сбегала за одеялом, постелила его на гамак. Она была счастлива, что мама захотела побыть с ней наедине.
Марина накинула на девочку один конец своего теплого платка и, усевшись вместе с ней на гамак, сказала:
— Я хочу поговорить с тобой о Лёне… И если ты считаешь себя настоящим другом этого мальчика, то будешь говорить мне только правду.
Динка высунула из-под платка лохматую голову, лицо ее посветлело, и синие глаза засияли глубоким, проникновенным чувством:
— Я и так буду говорить правду!.. Я уже давно, очень давно ничего не врала, мама!
Губы Марины дрогнули, на щеке вспрыгнула ямочка.
— Ты как будто жалеешь об этом, Диночка?
— Он, нет, мама, нет! Я никогда не хотела врать тебе, но у меня была такая трудная жизнь… — порывисто прижимаясь к плечу матери, сказала Динка, и вдруг, словно желая оправдаться или покаяться во всех своих грехах, она сбивчиво и лихорадочно стала рассказывать о себе, о Леньке, о злом бородатом хозяине, о заработках, которые так плохо кормили Леньку, о своем хождении по дачам со стариком шарманщиком. — Я знаю, я плохая, — говорила она, заглядывая в лицо матери. — Но я сейчас все расскажу и тогда сразу исправлюсь… — И, стараясь ничего не забыть, Динка вспомнила даже сухие корки, которые не мог разжевать старик шарманщик. — Мама, он не дал мне мои денежки, и я очень плакала, но сейчас, мамочка, он, наверное, голодает, потому что все дачники уехали…
Динка рассказывала, часто перебивая себя… Дойдя до того места, как Ленька познакомился со Степаном, она вдруг припомнила базар:
— Я торговала там рыбой… Я кричала: «Сахарная, сахарная!» — и у меня покупали…
Мать слушала ее затаив дыхание и не прерывая ни единым вопросом, но, по мере того как раскрывалась перед ней глубоко скрытая от взрослых, трудная жизнь ее девочки, глаза ее широко раскрывались и по лицу медленно катились слезы.
— Не плачь, мамочка, не плачь, — припадая к ней, бормотала Динка. — Я исправлюсь, я сейчас исправлюсь…
Она рассказала про утес и про то, как они пили там чай с Ленькой и как Ленька разменял полтинник, чтоб купить бубликов… В эти бублики он прятал запрещенные бумажки, я она, Динка, макала в чай ниточки и перевязывала эти бублики…
Динка близко наклонилась к матери, понижая голос и тревожно оглядываясь… Потом зашептала ей в самое ухо про спрятанный на утесе револьвер и, захлебнувшись от своих беспорядочных, взволнованных слов, вдруг примолкла.
Тогда, вспомнив непонятное замечание девочки, что сыщика, верно, уже «съели раки», Марина тихо спросила:
— А почему ты сказала, что сыщик уже не появится? Разве ты знаешь что-нибудь о нем?
Лицо Динки вдруг потемнело, и сияющее, светлое откровение ее души померкло.
— Нет, мама… я ничего не знаю… Я просто так сболтнула…
Перед ней снова встала тайна… Это была Ленькина страшная, вечная тайна, о которой никому и никогда нельзя сказать… Но мать ни о чем больше не допытывалась. Она крепко прижала к своей груди голову Динки и молча старалась побороть волнение, вызванное рассказом девочки.
— Диночка! — сказала она, помолчав. — Мы возьмем к себе Леню… Я всегда мечтала иметь сына… И мне будет очень жаль, если он не захочет…
— Он захочет, мама! Я скажу ему, чтоб он захотел! — радостно откликнулась Динка.
— Да… И ты скажешь ему, что это не чужой хлеб… Я буду ему только матерью, а деньги нам дадут наши товарищи, они дадут их Леньке-Бублику… О нем просил дядя Коля. Леня будет учиться, вы вместе пойдете учиться…
— Опять? — упавшим голосом переспросила Динка, и в глазах Марины снова промелькнула улыбка.
— А ты считаешь, что уже выучилась? — тихо спросила она.
Обе засмеялись.
— Ну ладно! — весело тряхнув головой, сказала Динка. — Я, мамочка, с Ленькой хоть к черту на кулички пойду! Только ты купи нам ранцы. Знаешь, такие меховые ранцы, в которые можно все класть, — заглядывая в лицо матери, попросила она и тут же добавила: — А если они очень дорого стоят, то хотя бы одному Леньке. Ладно, мамочка?
Глава семьдесят пятая
ОЖИДАНИЕ
Дни шли, Динка загибала уже третий палец, но ей казалось, что с отъезда Леньки прошло уже тысячу дней. Тысячу дней и тысячу ночей! Она садилась на обрыве и, обхватив руками коленки, смотрела на Волгу… Осеннее солнце золотило темные волны; по-прежнему шли по реке баржи, тащились нагруженные плоты, стрекотал буксирный пароходик… Динка смотрела всегда в ту сторону, куда ушел пароход «Надежда». Где-то там, за дальней далью, был город Казань… Динка подробно расспросила маму, какой это город, и на карте видела маленький кружочек. Но это не уменьшило ее тоски, и только об одном думала она, глядя на Волгу: если бы там, за желтыми обрывистыми берегами, показался белый пароход! Динка вскакивала и, прикрыв глаза рукой, смотрела вдаль…
Однажды она действительно увидела дымок… По Волге шел большой белый пароход… Девочка помчалась по краю оврага; царапая руки, спустилась на берег; задыхаясь, добежала до пристани… Но пароход шел мимо, и на борту его было написано большими буквами: «Витязь».
Динка повернула обратно… Она шла и плакала, а сзади нее тихо тащились Минька и Трошка. Трошка держал в руках большой арбуз и каждый раз, когда Динка замедляла шаг, уныло повторял:
— Поешь арбуза-то, слышь? Смерть какой сладкий… Разбить тебе об камень?
Но Динка молча махала рукой.
Так они дошли до обрыва. Динка, цепляясь за корни, полезла наверх, а мальчики остались внизу. Трошка, прижимая к груди полосатый арбуз, смотрел вслед плачущей девочке, и на его расстроенном круглом лице блестели капельки пота.
С тех пор под вечер у Динкиной калитки всегда появлялся большой арбуз. Иногда его вкатывали прямо на дорожку, и за забором слышались мальчишеские голоса:
— Дин-ка! Выйди! Дин-ка, выйди! Если на террасе появлялась Алина или кто-нибудь из взрослых, голоса мгновенно стихали, но арбуз оставался.
— Мама! Какие-то мальчики носят Динке арбузы! — широко раскрывая глаза, жаловалась матери Алина.
— Это мои арбузы. Им велел Ленька, — без всяких объяснений заявляла Динка.
— Знатный арбуз! — хвалил Никич, раскладывая по тарелкам красные сахаристые ломти. — Я сам мальчишкой, бывало, на баштаны лазил…
Марина рассеянно смотрела на Никича, на арбуз, на Динку… В последние дни она стала озабоченной и молчаливой. Катя тоже притихла… Один раз Динка проснулась утром от стука швейной машинки… Она испуганно прислушалась, протерла глаза и бросилась к Мышке:
— Мышка, слышишь? Катя опять шьет какое-то приданое… Что это, кому это Мышка?
Мышка открыла сонные глаза и, не успев еще окончательно проснуться, глубоко вздохнула:
— Катя уезжает… Разве ты не знаешь? Она уезжает к Косте… И это не приданое… Она шьет нам формы, чтобы маме не пришлось отдавать портнихе…
Динка вышла на цыпочках из комнаты, выглянула на террасу… Катя шила, склонив над коричневой материей бледное, грустное лицо. У Динки больно сжалось сердце. Катя уезжает? Она представила себе опустевший дом без Кати, без Лины…
Что же это такое? Как они будут жить, как будут жить без Кати мама, Мышка?.. Ей захотелось вдруг броситься к Кате, Обнять ее, просить не уезжать, не оставлять их одних…
Но на террасе была уже Мышка. Посиневшая от холода, В белой ночной рубашонке, она стояла около Кати, обхватив обеими руками ее шею.
Динка поспешно спряталась за дверью…
После завтрака она покорно стояла перед Катей, примеряла старую Мышкину форму, черный передник… Катя подшивала подол, подрезала рукава, закалывала булавками продольный шов… Динка стояла молча и терпеливо, чтоб хоть чем-нибудь угодить Кате… Она словно в первый раз вдруг почувствовала нежную и горячую привязанность к своей тетке.
«Катя, Катя, неужели ты уезжаешь? Как же ты будешь жить без нас? Как будем мы жить без тебя?..» — горько думала Динка, не смея ничего спросить и с трудом удерживая слезы… О Катином отъезде никто не говорил… Может, Мышка ошиблась?
В воскресенье приезжала Лина, мыла, стирала, торопилась, уговаривала бросать дачу.
— В городе я почаще забегать буду, а сюда пока доберешься! И чего сидите? Все добрые люди уже давно переехали… — выговаривала она Кате.
Динка по-прежнему льнула к Лине, и Лина, закармливая ее гостинцами, жалобно говорила:
— Господи! Похудел ребенок, нос как пуговка, ручки тоненькие… Переезжайте скорей, за ради Христа…
Приезжал Олег и тоже озабоченно спрашивал Марину:
— Когда же ты переедешь в город?.. Что это значит, наконец?
Марина показывала ему записку, читала ее вслух… Кто-то писал, что товарищи беспокоятся о судьбе Марины и детей, что через несколько дней вопрос этот окончательно решится.
— Я сама не хочу сейчас переезжать в город. Мне так противна наша городская квартира, там все перевернуто вверх дном после обыска и так живо напоминает арест Кости… — говорила Марина.
Олег с болью смотрел на обеих сестер; он уже знал, что Катя уезжает… В его глазах Катя была все еще маленькой девочкой, той Катюшкой, которую они вместе с Мариной вырвали из рук мачехи и воспитывали, стараясь постоянной лаской и нежностью заглушить в ней тяжелые воспоминания раннего детства. Она казалась Олегу совсем еще юной и беспомощной… Его пугала далекая, занесенная снегом Сибирь, неизвестная судьба заброшенной туда младшей сестренки… Но он знал, что ехать ей необходимо, что Костя ей так же дорог, как брат и сестра. Олег переводил глаза на Марину… Она всегда удивляла его своей стойкостью и мужеством! Так держалась она и теперь, но брат хорошо понимал, чего стоит ей разлука с Катей и как одиноко и тяжело старшей сестре остаться одной с тремя детьми… А может, и с четырьмя, если она возьмет этого сироту, мальчика Леню…
Но Марина ничего не боялась; спокойно и грустно улыбалась она брату, спокойно говорила об отъезде Кати.
В последний день перед разлукой с сестрой на Марину свалилась еще одна беда.
— Меня уволили со службы, — сообщила она домашним и, глядя на пораженные, остолбеневшие лица, вдруг громко и весело расхохоталась.
— Марина! — всплеснула руками Катя. — Как ты можешь смеяться?
— Ну, а что мне делать? Плакать? — Марина пожала плечами. — С какой стати!
— Но как же ты будешь жить? — в отчаянии прошептала Катя.
Марина посмотрела на детей.
— Как мы будем жить? — с улыбкой повторила она. — Сначала, верно, плохо, а потом я снова найду работу! Мы ничего не боимся, правда, дети?
— Конечно, мамочка! Мы не боимся, мы ничего не боимся! — закричала Мышка.
— Мы не боимся! — гордо заявила Алина, хотя большие голубые глаза ее были полны тревоги.
— Я заработаю! — весело махнула рукой Динка.
— Вот и хорошо! Посиди немножко дома, — сказал, узнав о Маринином увольнении, Олег. — Пока я жив, никто с голоду не пропадет!
Все эти события дома Динка переживала глубоко и горько. Мечтая о Ленькином возвращении, она верила, что ее друг и товарищ принесет успокоение в их грустный, опустевший дом.
Глава семьдесят шестая
ТЯЖКОЕ ПРОЩАНИЕ
Катя уехала внезапно. Из Тобольска пришло известие, что Костя в дороге заболел и лежит в тюремном лазарете. Никича послали за билетом. Катя молча, без слез, запихивала в чемоданы какие-то вещи, Марина укладывала в портплед теплое одеяло, шерстяные носки, беличью телогрейку. Дети толклись около взрослых. Алина пыталась чем-то помочь. Мышка не отходила от Кати, Динка, прижимаясь спиной к перилам, растерянно смотрела на разбросанные вещи, на связанные узлы и раскрытые чемоданы, на Катю, которая одной рукой прижимала к себе Мышку, а другой укладывала вещи. Потом, оторвавшись от Мышки, она обнимала Алину, и обе они, вытирая слезы, что-то обещали друг другу.
— Мама останется одна… — доносился до Динки взволнованный шепот Кати.
— Я буду помогать ей, не беспокойся за маму, — серьезно отвечала Алина.
Динка ежилась и, чувствуя себя лишней, смотрела в сад. Больше всего она боялась, что Катя забудет попрощаться с ней, забудет обнять ее, как обнимала Мышку и Алину. И, может быть, никогда уже не придется Динке попросить у нее прощения за все плохое, что она делала, и никогда не придется сказать, что она, Динка, так же любит Катю, как Алина к Мышка…
А Катя, замученная беспокойством за Костю, убитая горем от разлуки со своей любимицей Мышкой, встревоженная мыслью, что старшая сестра останется одна с детьми, действительно забыла о Динке.
Марина, мельком взглянув на младшую дочку, подозвала ее к себе:
— Возьми щетку, почисти вот это платье!
Динка схватила платье — она была рада хоть что-нибудь сделать для Кати.
Платье было серое, шерстяное. Марина готовила его сестре в дорогу, Динка, размахивая щеткой, изо всех сил трясла и чистила это платье, потом, подбежав к матери, обняла ее за шею и взволнованно прошептала:
— Скажи Кате, чтобы она не забыла обнять меня, мама… Я ведь тоже люблю ее…
Марина удивленно вскинула на нее глаза, грустная тень пробежала по ее лицу, и, не найдя других слов, она тихо сказала:
— Катя вспомнит сама…
Но Катя не вспомнила сама. Присев около нее на полу, Марина с горьким упреком зашептала, склонясь над чемоданом:
— Ты забыла Динку… Ты забыла, как она старалась спасти Костю… Катя закрыла лицо руками.
— Динка, Диночка… — позвала она.
Динка оторвалась от перил, бросилась в ее объятия… Они плакали вместе, крепко обнимая друг друга.
— Я буду хорошей девочкой… — захлебываясь от слез, бормотала Димка.
— Прости меня, прости меня, маленькая, родная моя… — шептала Катя.
На вокзал поехали все вместе. Олега не было. Наступало время охоты, и его сиятельство граф потребовал, чтобы умелый стрелок-лесничий неотступно сопровождал его на охоте… О внезапном отъезде младшей сестры Олег не знал…
Сиротливой кучкой стояли около поезда дети… Катя и Марина молча смотрели друг на друга.
— Я никогда не говорила тебе… но я преклоняюсь перед твоим мужеством, Марина… — не отрывая глаз от лица сестры, сказала Катя.
Марина улыбнулась ей, голубые глаза ее, обведенные темными кругами, просияли. И, как всегда в самые трудные минуты жизни, она твердо сказала:
— Я верю, Катя… Верь и ты…
Когда поезд двинулся, дети бросились за ним… Катя замахала платком.
— Пойдемте, — сказала Марина, положив руки на головы младших детей. Пойдем, Алина!
Глава семьдесят седьмая
ОПУСТЕВШЕЕ ГНЕЗДО
Снова идут дни… Динка уже потеряла им счет на своих пальцах… По-прежнему прибегает она на обрыв, садится на сухую порыжелую траву и, опустив голову в колени, ждет. И кажется ей, что, пока она так сидит на обрыве, время идет да идет, шумит над ее головой осенними ветрами, окрашивает в желтые и красные цвета листья, покрывает рябью темные волны реки… Динка вспоминает густую сочную траву с колокольчиками, с крупными ромашками, вспоминает белые нежные кувшинки на желтом откосе и, протянув руку, ласково дотрагивается до сухих, мертвых цветов. Ей не жаль уходящего лета. Пусть идет время…
«Пусть скорей идет время», — думает она и медленно плетется домой. Ей нельзя надолго отлучаться из дому. Все изменилось там теперь. Нет Кати… нет Лины… Правда, мама уже не ездит на службу, она целый день проводит с детьми. Накинув на голову платочек, она готовит обед. Алина, Мышка и Динка втроем вертятся вокруг нее, стараясь изо всех сил помогать маме.
— Идите, Никич! Нас много, мы сварим! Отдыхайте! — говорит старику Марина.
Никич, качая головой, смотрит, как все четверо толкутся около плиты, как суп с шумом выбрасывается из-под крышки, как бешено бурлит каша…
— Все поставлено, теперь оно само будет вариться! Пойдем почитаем до обеда! — весело говорит Марина.
Она усаживается на гамак вместе с Мышкой, Алина и Динка устраиваются около нее на стульях. Мышка на особом положений.
— Не давайте ей плакать! — говорит мама. — Она очень тоскует по Кате…
По Кате тоскуют все, но Мышка больше всех… Она часто забирается в свою кровать и, спрятав голову под подушку, тихонько плачет. Но Алина и Динка неусыпно следят за сестрой.
— Мама, иди скорей! Мышка плачет! — взволнованно сообщает Алина.
— Мышка, Мышенька! Вот мама! Мама с нами! Она всегда будет с нами! — обнимая сестру, утешает ее Динка.
— Мышенька! — говорит мама, присаживаясь на кровать. — Катя скоро напишет нам письмо, а летом она приедет! Не плачь, моя голубочка! Мама с тобой…
— И мы тут, Мышка… Вот мы с Динкой… — успокаивает ее Алина.
Никто теперь не претендует на самое лучшее место около мамы, там всегда из-под маминой руки торчит острый носик осиротевшей Мышки.
Марина читает веселую книжку, громко смеется… Дети смотрят на мать растерянными глазами и улыбаются… Им почему-то не хочется смеяться, и мамин смех звучит так одиноко, что у Динки щекочет в горле.
«Бедная мама! Она хочет нас развеселить, а самой ей еще хуже, чем нам…»
За обедом Никич сердито выговаривает хозяйкам за пригоревшую кашу и выбежавший суп.
— «Ложись, Никич! Ложись! Отдыхай!» А чего тут отдыхать, когда в кухне дым и чад! Как теперь кашу будете есть? — ворчит старик.
— Так и будем есть! Правда? — накладывая на тарелки пригоревшую кашу и с улыбкой глядя на детей, говорит Марина.
— Правда! Правда! — кричат все трое, хватая ложки.
— Ешь, не подводи маму, — шепчет Мышке старшая сестра, торопясь доесть спою порцию.
— Ничего! — весело заявляет Динка. — Если сильно проголодаться, то и черта можно проглотить!
На завтрак, по совету Динки, варится картошка в мундире, на второе и третье блюдо появляются на столе арбузы.
— Дин-ка, вый-ди! Вый-ди! — по-прежнему выкликают девочку Минька и Трошка, являясь под забор со своими дарами.
Со времени отъезда Кати пошел уже пятый день…
— Мама, — шепотом спрашивает Алина, — когда же мы переедем в город?
Марина уходит с дочерью на большую скамейку и долго что-то объясняет ей. Они сидят рядышком, как две подружки, Алина изо всех сил старается заменить маме Катю.
— Мы пойдем посоветоваться. Не ходите за нами, — строго говорит она младшим сестрам.
Но они не советуются. Мама сама ждет совета.
— Я сказала товарищам, что хочу уехать на Украину… Сейчас они решают вопрос, как помочь нам. А пока просили меня посидеть с вами на даче…
— Но почему же так долго, мамочка? Ведь уже становится холодно. И потом, я пропускаю гимназию… — зябко поводя плечами, говорит Алина.
Но мать ничего не может ей сказать. Она сама беспокоится, что так долго нет никаких указаний от товарищей.
— Подождем еще недельку… Кстати, вернется Леня… Мне надо с ним серьезно поговорить, — отвечает она дочери.
Алина замолкает. Ей кажется, что уже давно все ее подруги учатся, одна она все еще сидит на даче. Алине не нравится и переезд на Украину: ей жаль расстаться со своими подругами и особенно с Бебой. Алина любит свою гимназию, но она молчит. Ей жаль маму. Маме так тяжело без Кати… И от папы уже давно-давно нет писем… Алина уже не спрашивает о нем…
— Будем ждать, Алина, — поднимаясь со скамьи, устало говорит мать.
Девочка смотрит на нее с глубокой грустью, но, верная Катиному завету, безропотно отвечает:
— Конечно, подождем, мама.
Оставшись одна, Марина неподвижно сидит в кресле. Она думает о Кате, о муже, думает о своей трудной жизни, о детях, которые так болезненно чувствуют свое одиночество.
Но Марина не плачет. Тонкая морщинка прорезает ее лоб, темные ободки вокруг ее светлых глаз с каждым днем становятся глубже, в длинных косах серебрятся новые ниточки… Марина не думает о себе, она думает о детях… Она всегда там, где готовы брызнуть, слезы… Чаще всего она с Мышкой. Но однажды, спрятавшись в уголок террасы, тихонько всхлипывает Динка.
— О чем ты? — спрашивает мама.
— Я боюсь… что… Ленькин… пароход вдруг… утонет… — безутешно шепчет Динка.
Мама, всплеснув руками, поднимает ее голову, смеясь вытирает ей лицо своим платком.
— Пароход не утонет, — говорит она, и Динка успокаивается.
Пароход и правда не тонет, но откуда же может знать Марина, сколько горьких слез еще готовит судьба ее дочке…
Глава семьдесят восьмая
ПАДАЮТ ЖЕЛТЫЕ ЛИСТЬЯ…
Марина сидит на крыльце. Сбоку, под большим теплым платком матери, прилепилась Мышка. По другую сторону — Алина. А около колен, как всегда, сжалась в комочек Динка…
Солнце уже давно спряталось. Свежий ветер сметает в кучи сухие листья… Желтыми листьями усыпано и крыльцо… Медленно кружась, падают они на головы детей, на пушистые косы Марины…
Поредел и словно вымер сад. Опустели цветочные клумбы. Пусто и грустно в маленькой даче. Давно-давно не слышно здесь веселого шума голосов, детского смеха. Все реже и реже бегает на обрыв Динка.
«Нас и так мало осталось…» — думает она, глядя на печальные лица сестер и матери. Каждый вечер сидят они теперь на крылечке, но все грустней и грустней это тихое сидение на опустевшей даче. Лежит на коленях Марины раскрытая книга…
— Не надо читать, мамочка! Посидим так… — просят дети. Марина смотрит на их осунувшиеся, вытянутые лица, глубокая усталость охватывает ее. Кажется, что иссякли все слова утешения, не звучит смех, и вместо веселой улыбки горькая складочка ложится у губ.
— Давайте споем что-нибудь… — предлагает Марина, стараясь вспомнить бодрую, веселую песню, но вместо этой песни на память невольно приходят другие. — «Поздняя осень, грачи улетели…» — запевает она и, с невеселым смехом обрывая себя, машет рукой: — Нет, не эту!
— Давайте дяди Лекину: «Так ветер всю красу наряда с деревьев осенью сорвет…» — тихо начинает Динка.
— Нет-нет, я сейчас вспомню… — говорит Марина, но песни, веселые песни, не приходят ей на ум. — Давайте я скажу вам стихи, — предлагает она. — Вот Шевченко. Вы ведь любите Шевченко?
— Мы любим… — хором откликаются дети. Марина читает стихи. На последних строчках голос ее звучит все тише и неуверенней:
…i не знаю,
Чи я живу, чи доживаю,
Чи так по свiту волочусь,
Бо вже не плачу и не смiюсь…
Нет, не читается сегодня, — решительно говорит Марина. Маленькая сиротливая кучка сдвигается ближе…
— Мы не можем петь, мамочка. Нас так мало… Нас было много раньше, жалобно говорит Мышка.
Никто не отвечает ей… Стучит оторванной ставней ветер, а кажется всем, что в уголке террасы стучит швейная машинка, а может, это стучит в калитке Марьяшка своей неизменной ложкой… А может, в кухне месит тесто Лина, налегая на доску…
Динка смотрит на сад, и каждый падающий лист представляется ей цветным флажком, взлетающим над забором И Динка не выдерживает.
— Мама, почему у нас все время какое-то горе? — уткнувшись в колени матери, спрашивает она.
— У нас нет горя! — резко отвечает Марина, словно встряхнувшись от тяжкого сна. — У нас никто не умер… Папа жив, Костя жив… Лина недавно приезжала… У нас нет горя… а если бы даже оно и было, то мы не поддались бы ему, не опустили головы… Надо думать о хорошем, а не о плохом, Дина!
— Конечно… — неуверенно поддерживает ее Алина. — Если Катя поехала, так ведь она поможет Косте и другим несчастным людям…
— А Лина вышла замуж за хорошего человека. Малайку, — это ведь тоже надо радоваться, да, мама? — стараясь попасть в тон сестре, предположила Динка.
— А папа наш любит нас… и тоже мы радуемся… — высунув из-под платка распухший нос, добавила Мышка. Марина откинула назад голову и засмеялась.
— Значит, у нас нет горя? — весело сказала она. — Вот видите! Надо уметь во всем находить хорошее! Горе — это враг человека, с ним надо бороться не слезами, а мужеством! — твердо закончила Марина.
— Ну да! — вдохновленная ее словами, встряхнула головой Динка, — Горе это враг! Но мы не поддадимся! — И, решив сразу проявить мужество, она вскочила и показала сестрам шиш. — Вот ему!
Алина шутя хлопнула ее по руке, все засмеялись.
— и еще… — сказала Марина, радуясь, что дети развеселились. — Еще часто бывает, что за горем следует радость… Вот как на небе: тучи, тучи, и вдруг солнышко…
— Динка! Вый-ди! Вый-ди! — вдруг раздалось за забором.
— Арбузы кричат! — засмеялась Динка и побежала к калитке.
Навстречу ей выдвинулся Трошка; круглая физиономия его лоснилась от удовольствия.
— Погоди, я скажу… — оттолкнув выпрыгнувшего из кустов Миньку, заторопился он. — Слышь, Динка! Пароход «Надежда» вышел из Казани! Мы от Минькиного отца узнали! Динка взвизгнула, хлопнула калиткой и помчалась к даче.
— Мама, мама! Ленька едет! — кричала в буйной радости Динка — Ленька едет! — повторяла она, ликуя и кружась.
— Ну вот, и пришла радость! — сказала с облегченным сердцем Марина.
— Но ведь это только для Динки… — разочарованно откликнулась старшая девочка.
— И для меня! — выскочила вдруг Мышка.
— И для нас! — строго сказала Марина. — Нам всем нужен такой верный, стойкий товарищ, как Леня.
— Он старше меня? — ревниво спросила Алина. Мать ничего не ответила. Она смотрела на младшую дочку и радовалась ее радости. Широко раскрыв руки и закинув голову, Динка смеялась и пела, кружилась и падала, надувая пузырем платье… Скучные осенние листья вдруг ожили. Красные, желтые, оранжевые, как разноцветные птицы, они веселыми стайками слетали с деревьев на голову и плечи девочки.
И Марине снова захотелось, чтобы на крыльце бодро и радостно зазвучали голоса детей.
— Ах, как же я не могу вспомнить ни одной хорошей песни! — с досадой сказала она, проводя ладонью по лбу и тщетно роясь в своей памяти. — Вспомните хоть вы, Алина, Мышка!
Но девочки тоже не могли попомнить веселой песни, все, что они предлагали, в конце, или в середине, или с самого начала было грустное… А звонкий голос Динки раздавался уже в другом углу сада, и желтые печальные листья снова медленно и скучно падали на крыльцо.
Глава семьдесят девятая
КРАСНЫЕ САПОЖКИ
Вот и Казань… Ленька стоит на борту парохода и смотрит на кривые улички предместья, убогие домишки с плоскими крышами.
— Это еще, брат, не Казань… Это так коло берега беднота ютится. Сама Казань эвон где! — говорит повар Никифорович, указывая рукой на затонувшие в желтеющих садах золотые маковки церквей. — Старинный город… Казань-матушка!
— А сколько здесь стоять будем? — спрашивает мальчик. Ему кажется, что прошло уже много дней и ночей, с тех пор как пароход «Надежда» отчалил от родной пристани… Сильно скучает Ленька. Плохо ест, не идет ему «знатный матросский харч» на пользу.
— Не в коня корм… — ворчит толстый кок Никифорович, подкладывая Леньке не в очередь лучшие куски. — Не могу откормить, ваше благородие, — говорит он капитану. — Шибко задумывается мальчонка…
Не радовала Леньку и подвесная койка. По ночам тяжело ворочался он с боку на бок, слышался ему горький плач покинутой Макаки… Представлялось ему, что идет она по берегу одна-одинешенька, остановится, оглянется… Нет Леньки!
Больше всего мучили мальчика ночные кошмары: никак не мог он забыть перекинутую на утес и оставленную второпях доску. Снилось: идет по этой доске Макака, пошатнулась, взмахнула руками: «Лень!.. Лень!..»
А доска тихо поворачивается под ней…
Ленька вскакивал, крупный пот катился по его лицу…
«Нет, не работа это, не жизнь это..» — тоскливо думал он.
А все было бы хорошо, когда б не тоска по оставленной подружке. Матросы относятся к Леньке бережно и любовно: каждому бросается на помощь Ленька, не гнушается никакой работой. И промеж взрослых держится скромно; сидя за общим котлом, хлебает щи аккуратно, позади всех протягивает ложку…
— Хороший малец! Старательный, только уж больно невеселый, — докладывают капитану матросы.
Капитан зовет мальчика к себе в каюту, подолгу разговаривает с ним.
— Скучаешь, Леня? — часто спрашивает он. Ленька молчит и смущенно улыбается.
— Ты, малец, к нам привыкай. Дружба — она, конечно, первеющее дело, только на воде подружек забывать надо. Не до них тут!.. — глядя на Леньку, говорят старые матросы.
Без шуток, конечно, тоже не обходилось.
— Ну, вот пел ты ей… Пел не пел, а кричал чегой-то во всю глотку… начинает, посмеиваясь, какой-нибудь молодой матрос. — Ну ладно! Сейчас она девчонка маленькая… И дружба у вас, видать, крепкая… А вот как подрастет, тогда песней не утешишь… — Матрос смотрит на Леньку смеющимися глазами и подталкивает локтем соседа. — Да, подрастет и, глядишь, сменит тебя на какого ни на есть сухопутного Ваньку… А ты скучаешь…
— Не сменит! — гордо отвечает Ленька, и губы его растягиваются в улыбку.
— Чего там — не сменит! — сердито прикусывая хлеб, вступает пожилой матрос. — Подружка твоя с господского дому. Барышня! А ты — сирота без роду, без племени… Тебе за ней не гоняться, вот что!
— Верно, верно! — качает головой молодой матрос. — Она себе подберет почище… Вот как ездят у нас пассажиры иногда… Чудные имена у барчат… Все Мунчик да Пунчик, али Гогуся какой-либо… Вот и бросит она тебя ради Гогуси али Пунчика… Эх, ты!
— Не бросит! — повторяет Ленька, и, представив себе, как сердито налетает Макака на неугодных ей пунчиков и гогусек, он вдруг звонко хохочет. — Вот знала б она!
— Ну, вот и развеселился! — добродушно улыбаются матросы. — А как повернем назад от Казани, так и вовсе запрыгаешь!
Ленька ждет Казани. Долго стоит пароход в Симбирске. Капитан снова берет груз… Матросы носят на плечах мешки с зерном, ящики с сушеной рыбой.
Ленька суетится вместе со всеми, тянет на плечи тяжелый мешок.
— Иди, иди! — гонят его матросы. — Куда лезешь? Не подужаешь ведь.
Ленька выходит на пристань. Заработать бы тут, да пассажиров мало, и, того гляди, капитан рассердится. «Ты, — скажет, — сыт, чего матросскую честь мараешь? Как нищий за пассажирами вяжешься…» Эх! Не на что Леньке купить обещанные красные сапожки, негде заработать ему на эту покупку…
Перед Казанью капитан вызывает мальчика в каюту:
— Пойдешь со мной в город. В Казани сейчас выставка. Вот тебе рубль — купи что-нибудь на память!
— Спасибо, — сияя, говорит Ленька и бежит чистить своя новые брюки.
По всей форме нарядили Леньку матросы. Портной Силыч перешил ему брюки и рубаху, воротник пришлось сзади присобрать, бескозырка нашлась в аккурат.
Гордо сходит на берег Ленька. Рядом с ним идет капитан в своем белом нарядном кителе. Кажется мальчику, что все встречные пялят глаза на его капитана. Да и на него, Леньку, тоже небось посматривают — матрос! По всей форме матрос, только ростом маловат. Ленька выпячивает грудь, тянется вверх, непривычные к ботинкам ноги его зажаты как в колодки, но он все готов стерпеть! И на душе у него радостно. Целый рубль дал ему капитан! На это не только сапожки купишь, а и тюбетеечку Макаке можно привезти.
Долго идут по кривым уличкам и переулкам капитан с Ленькой, а города все не видно.
— Вон город! Там улицы красивые, просторные… Магазины, лавки… Татары прямо на улицах коврами торгуют, тюбетейки, чувяки продают… А на выставке всего много! — говорит капитан.
«Мне, самое главное, сапожки…» — оглядываясь, думает Ленька.
Они проходят мимо большой, красивой церкви. На паперти сидят нищие. Из широко раскрытых резных дверей слышен однообразный певучий голос попа.
Капитан замедляет шаги.
— Ты богу молишься? — спрашивает он Леньку.
— Нет, — усмехается Ленька. — Не молюсь.
— Что ж так? — удивляется капитан.
— Разочаровался я в боге. Два раза просил его заступиться, и оба раза надул он меня, — серьезно говорит Ленька и машет рукой: — Бог с ним, с этим богом!
— О чем же ты просил его? — с улыбкой спрашивает капитан.
— Да один раз послал меня хозяин за хлебом и три копейки дал. А я, уж не знаю как, обронил эти три копейки. Ну, думаю, запорет меня злодей… Искал, искал — нету… А тут церковь, народ молится… Бросился я туда; бился, бился головой об пол, плакал, просил: «Господи, подкинь мне мои три копейки либо защити меня от хозяина…» — Ленька грустно усмехнулся и махнул рукой: — Два дня после этого без памяти лежал от побоев…
Капитан внимательно и серьезно глядел на тонкое, бледное лицо мальчика, на лучистые серые глаза с глубоким, недетским выражением…
— Бог — это наша совесть, Леня, — сказал он, помолчав. — У каждого человека свой бог.
Они вышли на главную улицу. Здесь бойко цокали по мостовой экипажи, звенели конки… Встречалось много нарядной публики, между ними важно шествовали богатые татары в пестрых длинных халатах, в расшитых цветной шерстью тюбетейках… Около входа на выставку толпился народ. Капитан взял два билета, и они прошли на главную аллею; от нее шли еще аллеи. Между ними огромная клумба с цветами. Цветочки были всех сортов, но очень маленькие, кукольные; они густо синели, краснели, розовели в поблекшей, но все еще густой бархатной траве. На дощечке было написано: «Американский газон. За топтание штраф!»
«Сорвать бы Макаке… Не видала она еще таких-то…» — подумал Ленька, но сорвать не посмел.
Они прошли с капитаном мимо богатых лавок. В одной торговали яркими, расшитыми цветной шерстью коврами; ковры были раскинуты прямо на траве; в другой Ленька увидел, как из зерен какао делают шоколад… Шоколаду было много; среди плиток, уложенных на громадный противень, были белые, зеленые и розовые шоколадины.
«Не едала еще Макака таких-то, — сжимая в кармане свой рубль, подумал Ленька. — Вот куплю сапожки, тогда уж что останется…»
Рубль казался Леньке несметным богатством. Он зорко глядел по сторонам, не висят ли, не стоят ли где красные сапожки со светлыми подковками… Эх, обегать бы живо-два всю выставку, да капитан идет рядом…
Прошли еще аллею. Широкие, усыпанные песком дорожки были тщательно подметены, только кое-где стояли непросохшие лужицы, но день был хороший, солнечный.
— Последний день выставки, — сказал капитан. — Завтра закроется…
Ленька беспокойно забегал глазами по раскинутым палаткам, рундукам и лавкам. Около одной, прямо на земле, лежала толстая кошма, люди сидели на высоких подушках и пили чай из круглых цветных пиал. Тут же продавались восточные сладости: халва, кишмиш и сваренные в сахаре золотистые орехи… Капитан купил пакетик засахаренных орехов, разделил их пополам с Ленькой и сунул свою долю в карман. Ленька осторожно взял в рот один орех, остальные тоже спрятал.
У лавки с глиняной расписной посудой стояли долго… Ленька соскучился глядеть на чашки, миски и кувшины, искусно раскрашенные и отполированные, словно покрытые лаком.
В глубине аллеи толпился народ… Капитан и Ленька подошли ближе.
— «Король и королева с Малайских островов», — громко прочел капитан наверху балагана.
За железной решеткой на деревянном возвышении сидел высокий курчавый негр. Черное тело его, натертое маслом, лоснилось, на жестких волосах торчали во все стороны цветные перья, сквозь нижнюю губу было продето медное кольцо, на шее брякали бусы, пальцы на руках были унизаны дешевыми кольцами… Рядом с ним сидела такая же пестрая, разукрашенная цветными бусами и лентами черная королева. Костюмы обоих состояли только из коротких юбочек; на женщине был еще красный, расшитый блестками лифчик…
Черные лица короля и королевы блестели от пота, белки черных глаз медленно поворачивались то вправо, то влево, по тихому звону колокольчика толстые красные губы обоих раздвигались, обнажая блестящие белые зубы… К решетке липла гогочущая толпа, протянутые руки бросали неграм куски сахара, бублики и дешевые побрякушки…
Капитан быстро вышел из толпы.
Ленька протиснулся ближе к решетке. Рядом с ним встала какая-то женщина с ребенком. Ребенок, увидев незнакомых черных людей, заплакал. Королева вдруг поднялась и, напряженно прислушиваясь к плачу ребенка, медленно подошла к решетке… Ленька увидел совсем близко от себя огромные, полные слез и тоски черные глаза…
Он дрогнул, схватился за решетку:
— Пустите ее! Сволочи!
Притихшая было толпа громко охнула.
— Ты что в присутственном месте выражаешься? — накинулась на мальчика стоявшая сзади старуха. — Сейчас полицию позову!
— Шныряет тут в толпе, жулик эдакий! А еще матрос! — поддержали ее в толпе.
Ленька, боясь попасть в перебранку и осрамить своего капитана, молча нырнул между людьми и, отойдя подальше, оглянулся. Он был зол и расстроен.
«Тьфу с ней, с этой выставкой! Знал бы, не ходил…» Он поискал глазами капитана, но капитана нигде не было. «Ну и ладно! — подумал Ленька. — Какой интерес мне с ним ходить… Я один-то быстрее все обегаю да сапожки куплю».
Он пробежал еще несколько аллей, заплутался, попал к выходу, потом снова обошел все ряды лавок… В одном месте детей катали на осликах, в другом вертелась карусель… Наконец начались ряды лавок с одеждой… Дальше шли палатки с обувью — чувяками, сапожками. Сердце Леньки замерло, остановилось. В одной из палаток, над головой старого татарина в тюбетейке, висели красные сафьяновые сапожки со светлыми подковками. Сапожки были всех размеров, и Ленька, вытянув вперед растопыренную ладонь, несмело подошел к торговцу.
— Мне сапожки… Вон энти сымите… — охрипшим от волнения голосом сказал он.
Татарин ловко поддел связанные шнурком сапожки и, бросив их на прилавок, спросил:
— Какой нога надо?
Ленька, трепеща, положил на прилавок свою ладонь, примерил подошвы.
— Велики… Меньше давай…
Татарин полез под прилавок, вытащил еще две пары. Сапожки были мягкие, с кожаной подошвой и светлыми подковками на каблучках. Наверху голенищ шли зеленые и желтые полоски с двумя кисточками посредине… Ленька поставил один сапожок к себе на ладонь и засмеялся:
— Как раз! Как раз будут!
— Ну, бери. Спасибо скажешь — хорош товар. Плати деньги! — обрадовался и торговец.
— А сколь денег-то? — оробел вдруг Ленька, вытаскивая из кармана свой рубль.
— Два рубля с полтиной давай, — протягивая руку, сказал торговец.
Ленька сжал свой рубль, лицо его посерело, глаза испуганно поглядели на продавца.
— За рубль отдай… Нет у меня больше, — безнадежно прошептал он, крепко держа одной рукой красные сапожки.
— Чего рубль?! Два с полтиной давай, дешевле нет… Смотри товар, не жалей! — звонко стукнув о прилавок каблуками, нахмурился татарин.
— Нету у меня… — умоляюще пробормотал Ленька, — Уступи, дяденька…
— Чего уступал? Зачим торгуешь, если денег нет! Ступай, ступай! — рассердился татарин.
Ленька, крепко держась за сапожки, тянул их к себе, торговец — к себе…
— Уступи! Я тебе чем ни чем отработаю, — безнадежно бормотал мальчик.
— Иди! Выпускай сапог! Караул кричать будем! — толкал его татарин.
— В чем дело? Сколько тебе не хватает? — раздался вдруг за спиной мальчика знакомый голос.
Стоя в отдалении, капитан уже давно наблюдал Ленькину торговлю. Глядя на упрямое и несчастное лицо мальчика, он вспомнил кудрявую встрепанную девчушку и обещание Леньки привезти ей из Казани красные сапожки.
— Ну, бери сапожки… Вот еще полтора рубля; — бросая на прилавок деньги, сказал капитан.
Ленька, не смея верить своему счастью, вынул из вспотевшей ладони драгоценный рубль и, прижимая к груди завернутые в бумагу сапожки, отошел от прилавка. Лицо его сияло, на бледном лбу выступили крупные капли пота.
— Спасибо… Я заслужу… Отработаю… — сказал он капитану.
* * *
На другой день пароход «Надежда» двинулся в обратный путь. Ночью Ленька беспокойно вертелся на своей койке. Под подушкой у него лежали красные сапожки, и во сне скупой татарин требовал их назад, а из-за решетки вдруг выступала черная женщина с огромными тоскливыми глазами… Ленька стонал, просыпался, ощупывал под подушкой сапожки и, прислушиваясь к стуку колес, взволнованно думал:
«Еду… Домой еду… На утес к Макаке…»
Глава восьмидесятая
НЕОЖИДАННЫЙ ВЕСТНИК
Снова грустный осенний вечер на крылечке. Веселится одна Динка. Она уже не сидит около маминых колен, а, подхватив прыгалки, скачет по всем дорожкам, весело распевая:
Из Казани-Наказани
Пароход идет!
Ленька едет, Ленька едет,
Здравствуй, Новый год!
— Господи, при чем тут Новый год? — смеется Марина.
— А я знаю, — говорит Мышка. — Это она поет, что все, у нее будет по-новому, и потом просто для рифмы.
— Вот чепуха какая! Поди-ка догадайся! — усмехается Марина.
— А я все у нее знаю. Я даже по ее лицу могу сказать, когда она говорит правду, а когда врет, — уверяет Мышка.
Марина вспоминает светлое откровение Динки и грустно качает головой:
— Узнаешь, когда она сама скажет.
— А она всегда скажет — Динка ведь очень болтливая, мама, — говорит Алина.
— И болтливая и скрытная, — поправляет мать.
— Ну! — машет рукой Алина. — Я бы ей ничего не доверила!
— А я бы доверила, — серьезно говорит Марина.
— А ты знаешь, мамочка, что она один раз сказала! — вдруг оживляется Мышка. — Она сказала, что ее вранье одно вкладывается в другое, как деревянные яички, и только самый шарик внутри взаправдашний!
— Ну вот, поди-ка, доберись до этого шарика! — смеется Марина и, вспомнив Динкиного друга Леньку, начинает рассказывать о его тяжелом детстве, о злом хозяине.
Девочки слушают молча, но еще печальней и тоскливей становится на крыльце от этого грустного рассказа… Марина хочет пробудить в Алине и Мышке любовь и сочувствие к Леньке: ведь мальчик завтра придет в их семью… Она не сомневается в Мышке, но как отнесется к нему Алина?
— Пусть каждая из вас поставит себя на место Лени. Вот он придет в нашу семью, и все мы, кроме Динки, еще чужие ему. И так важно хорошо и ласково встретить человека… Показать, что его ждали…
Марина ищет нужных слов, но Мышка подсказывает их ей из глубины своего доброго сердечка:
— Мы сразу будем любить его, мама. Мы скажем ему, что теперь он — наш брат.
— Конечно, мы не обидим его, но согласится ли папа? Ведь ты хочешь, чтобы он был тебе как сын? — строго спрашивает Алина.
Лицо матери вспыхивает румянцем. Холодный взгляд голубых глаз останавливается на старшей дочери вопросительно и гневно:
— Ты должна знать раз и навсегда, что папа во всем полагается на меня! И каждый отец будет гордиться таким сыном, как Леня…
— Конечно! Я же ничего не сказала, мама. Почему ты сердишься? — пугается Алина.
Мать спохватывается и, горько улыбаясь, говорит:
— Я ничего не требую от тебя, я только боюсь, чтобы Леня не почувствовал себя чужим в нашей семье.
— Пускай наравне, мамочка: как мы, так и он, — подсказывает Мышка.
— Вот именно: как вы, так и он. Это не гость, не случайный человек… Тут нужно сердце и чутье, Алина! — волнуется мать и, слыша приближающийся топот по дорожке, быстро меняет разговор. — Я хочу тихонько-тихонько спеть одну песню… Знаете, какую?
Алина, еще не остывшая от волнующего разговора, молча поднимает на мать обиженные глаза… Но Марина знает, чем успокоить старшую дочку.
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут…
с улыбкой запевает она,
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут…
торжественно подхватывают обе девочки.
— «Но мы поднимем гордо и смело…» — волоча за собой прыгалки и примащиваясь около матери, вступает в хор Динка.
Дети хорошо знают, что песня эта запрещенная, голоса их звучат тихо и торжественно. Они стараются петь так твердо и храбро, как поют настоящие революционеры, они знают, что с этой песней в девятьсот пятом году шли по улицам толпы народа… За эту песню казаки били людей нагайками, топтали лошадьми…
— «В бой роковой мы вступили с врагами…» — выпятив худенькую грудь, поет Алина. Она так честно и гордо выводит эти слова, что даже кончики ее торчащих ушей из-за туго стянутых кос покраснели от волнения и глаза стали огромными.
Мышка тоже преобразилась, и звонкий голос ее уверенно ныряет то вверх, то вниз, выскакивая из общего хора, но с жаром повторяя знакомые слова…
Динке просто нравится, что песня эта запрещенная, что их всех вместе с мамой могут арестовать и даже побить нагайками, но ей это нипочем: она чувствует себя очень смелой и, в случае чего, сама побьет всякого полицейского с нагайкой.
— «В бой роковой мы вступили с врагами…» — с особенным удовольствием поет она, размахивая крепко сжатым кулаком.
Марина знает, что на дачах сейчас пустынно, даже ночные сторожа уже не стучат по ночам в колотушки, но, когда маленький хор разрастается, она предупреждающе поднимает вверх палец и понижает голос… Динка и Алина послушно следуют за ней, но Мышка сама не владеет своим голосом.
— «На бой кровавый, святой и правый…» — серебристо выкрикивает она, и вдруг… калитка громко хлопает. — «Марш, марш вперед, рабочий народ…» испуганно заканчивает в наступившей тишине Мышка.
— Здесь живет госпожа Арсеньева? — громко спрашивает мужской голос.
Марина медленно поднимается, поправляя растрепавшиеся косы… Уши у Алины делаются малиновыми, но она тоже встает и вместе с матерыо сходит с крыльца.
— Вы кто? Зачем? — опережая их, громко кричит Динка и, широко раскинув руки, останавливается посредине дорожки. — Не пущу!
— Это Кулеша, — говорит Марина, и с лица ее медленно сбегает краска. — Он привозил нам весной письма от папы…
— Кулеша… Кулеша… — удивленно и испуганно повторяет Алина.
Мышка молча пытается понять, что привез им гость.
Глава восемьдесят первая
ТРУДНАЯ ДЕВОЧКА
Приезжий человек — небольшого роста, но у него широкие, мощные плечи, крепко посаженная круглая голова, усыпанное желтыми веснушками лицо и веселые, широко открытые голубые глаза…
— А ну-ка, сверни с дороги! — сильно нажимая на букву «о», запросто говорит он Динке, и большие ручищи его мягко вскидывают девочку на воздух. Давай сюда свою маму!
Динка вырывается, дрыгает ногами и, очутившись снова на дорожке, весело хохочет.
— Кулеша… — встревоженно говорит Марина и бросает быстрый взгляд на детей. — Вы что-нибудь привезли мне?
Сердце ее бьется неровными толчками, губы крепко сжимаются. Гость снимает фуражку и, пожимая ее холодную руку, весело улыбается:
— Не бойтесь, не бойтесь! Я — добрый вестник! Я привез вам оглушительную новость! Мне поручено вызволить вас из дачной неволи… Сейчас передам вам деньги, билеты, и начнем укладываться!
— Как — укладываться? Какие билеты? — удивленно вскинув брови, спрашивает Марина.
— Билеты на поезд. Завтра, ровно в шесть, вы должны выехать. Не позже и не раньше… Вот письмо. Что не дописано, то дополню устно, — спокойно говорит приезжий, шествуя рядом с Мариной к дому и на ходу вынимая из бумажника сложенный вдвое конверт. — Вот, читайте и располагайте мной, как упаковщиком, грузчиком, носильщиком — одним словом, как вам будет угодно!
— Вы что-то шутите, Кулеша… — недоуменно пожимая плечами и раскрывая письмо, говорит Марина.
— А, старина, здорово! — окликает гость выглянувшего из-за террасы Никича.
Старик обрадованно семенит ему навстречу:
— Здравствуй, землячок! С чем приехал? Гость подмигивает ему одним глазом:
— Экстренное поручение! Сейчас все станет ясным!.. Он входит на террасу и, оглядываясь, качает головой:
— Ну, вы действительно всех дачников пересидели! Ни одной души вокруг… Товарищи уже волновались, что вас тут похитят, убьют, обокрадут…
— Ничего! У меня кое-какое ружьишко при себе… — улыбается Никич.
Марина уходит с письмом в свою комнату. Алина проскальзывает за ней.
— Мамочка, от кого это? Когда мы едем? Почему так быстро? — нетерпеливо допытывается она.
— Письмо от товарищей, но я сама ничего не могу еще понять, — распечатывая письмо, говорит Марина.
— Мамочка, читай громко. Может, тут что-нибудь о папе… Мать, перескакивая через строчки, шепотом читает вслух выхваченные фразы: «Отъезд на Украину… одобряем… Фамилия Арсеньевых слишком хорошо известна полиции. Посылаем деньги и всяческие пожелания… Поспешность отъезда объяснит Кулеша… он же поможет выехать с вещами… Бери всех четверых детей… Не опаздывай…» Марина опускает на колени письмо:
— Выехать завтра же… Но это невозможно… И почему так срочно?.. Билеты… деньги…
Алина напряженно смотрит в лицо матери.
— Кулеша! Идите скорей сюда! — раскрывая дверь, кричит Марина. В руке ее смятое письмо, в глазах — голубые взволнованные огоньки. — Кулеша! Что это за билеты? Почему мы должны выехать так срочно, завтра?
— A-a! — говорит Кулеша, просовываясь своим тучным телом в узкую дверь. Это сюрприз! — Губы его расплываются в широкую улыбку, глаза лукаво блестят, толстый па-лед указывает на девочку.
— Говорите при ней! — волнуется Марина.
Но Кулеша поворачивается лицом к террасе, где стоят Мышка и Динка, осторожно прикрывает за собой дверь, потом снова открывает дверь и манит пальцем Никича. Динка и Мышка остаются одни.
— Кулеша привез какую-то тайну… — шепчет Динка.
— Мы, кажется, завтра уезжаем… — неуверенно предполагает Мышка.
— Завтра? Ну что ты!.. Ведь Ленька еще не приехал… — бормочет встревоженная Динка.
За дверью раздаются радостные восклицания, взволнованный смех.
— Кулеша, вы ужасный человек! Почему вы не сказали сразу? — весело кричит Марина, и в распахнутую настежь дверь выбегает Кулеша.
Пригнув вниз голову и прикрывая ее своими огромными ручищами, он с хохотом прячется за табуретку. Марина, расшалившись, настигает его своим зонтиком, дети, моментально включаясь в игру, загоняют Кулешу под стол. На столе со звоном падают чашки, Никич хватает самовар… На террасе стоит визг и хохот.
— Ловите его, ловите! Мама, вот он, вот он! — кричат дети. Марина останавливается, хлопает в ладоши.
— Складываться! Складываться! — кричит она, бросая в угол зонтик.
Кулеша на четвереньках вылезает из-под стола.
— Что, попало? — потирая руки, хихикает Никич. — У нас, брат, хорошее подавай сразу!
Алина с раскрасневшимся лицом, запыхавшаяся от беготни, бросается к сестрам:
— Мы едем! Едем! Мы будем всю ночь складываться! Мы едем!
— Нет… нет… — пятясь от нее, говорит Динка и ищет глазами мать. Ленька не найдет меня… Я потеряюсь… — растерянно бормочет она и вдруг с отчаянным криком бросается на пол. — Не складывайтесь! Не складывайтесь! Я никуда не поеду! Я останусь здесь, на утесе… Я буду ждать Леньку…
Марина поспешно наклоняется к девочке и крепко обнимает ее, пытаясь поднять с пола. Но Динка, плача, отталкивает ее руки…
Кулеша, растерянный и удивленный, стоит посреди террасы с пустым чемоданом и молча хлопает глазами.
— Лени нет… Он уехал в Казань. Но он должен приехать… Дина! Диночка! Мы пойдем утром на пристань! Я все узнаю.
— Это Леня-Бублик? Так он может приехать потом с Никичем… Вы поедете раньше, а он позже, — придя в себя, громко говорит Кулеша.
Но Динка вскакивает, растрепанная, красная, злая…
— Пошли вон! — кричит она, топая ногами. — Пошли вон! Мы поедем вместе!
— Oro!.. — пятясь от нее, бормочет озадаченный Кулеша. — Вот так перец… Марина поспешно уводит девочку в комнату. Алина и Мышка, тихо советуясь о чем-то в сторонке, несмело подходят к Кулеше.
— Вы не сердитесь… Вы знаете, Динка не злая… Это она из-за Леньки, краснея, бормочет Мышка.
— Нам очень стыдно… Вы гость… Простите, пожалуйста… Она у нас трудная девочка… — с пылающими щеками добавляет Алина.
Глава восемьдесят вторая
ПОСЛЕДНИЕ ХЛОПОТЫ
В эту ночь беспокойно спит Динка… Она слышит быстрые, легкие шаги матери и тихий разговор на террасе, слышит, как скрипят дверцы шкафа, выдвигаются ящики комода… Слышит, как Никич увязывает корзину и, кряхтя, выносит ее на террасу… Опершись локтем на подушку, Динка смотрит в темноту сухими, выплаканными глазами… Из тоненькой щелки маминой двери просачивается свет… Почему так спешит мама? Почему она не может подождать хоть один день? Ведь пароход «Надежда» уже вышел из Казани. Горькая обида сжимает сердце девочки. Никому, никому нет дела до нее и до Леньки…
«Мама, я потеряюсь… Он не найдет меня…» — плакала вчера Динка.
Но мама не согласилась подождать Ленькиного парохода.
Голова девочки падает на подушку, глаза бессильно закрываются… Какой-то большой город снится ей. В нем не видно домов — одни большие деревья. На деревьях прямые, как свечи, белые цветы… «Это каштаны», — догадывается во сне Динка… А цветы вдруг раскрываются, и из них падают блестящие коричневые каштаны… совсем такие, как рассказывала мама… «Значит, мы уже на Украине…» — смутно соображает девочка и, беспокойно оглядываясь, ищет Леньку…
«Лень! Лень!» — кричит она во сне и с усилием открывает глаза. За окном серенькое утро. Динка приникает горячим лбом к стеклу. По дорожке проходит нагруженный вещами Кулеша, рядом с ним семенит Никич с двумя узлами… Марина догоняет их у калитки и что-то быстро говорит Никичу. Динку охватывает безысходное отчаяние… Значит, это правда, они уезжают… Вещи уже унесли… Она осторожно открывает дверь маминой комнаты… Там так голо и пусто… На окнах нет занавесок, кровать сложена и приставлена к стене, у письменного стола выдвинуты пустые ящики. На подоконнике тускло горит лампа…
Динка выходит на террасу… Марина сидит у стола и что-то пишет… Девочка останавливается за ее стулом.
— Я никуда не поеду, мама. Я буду ждать Леньку, — тихо и упрямо говорит она, не поднимая глаз.
Марина быстро оборачивается и, обняв ее одной рукой, привлекает к себе.
— Леня еще может приехать… Сейчас очень рано, ложись спать. Утром мы пойдем с тобой на пристань и узнаем, когда придет пароход. На всякий случай я пищу письмо Лениному капитану…
Марина читает Динке письмо, но Динка не слушает его. В ее растревоженном сердце вдруг зарождается надежда.
— Может быть, пароход уже пришел? Я сейчас сбегаю на пристань, мама! — шепотом говорит она. — Сейчас уже совсем светло!
— Нет-нет! Потерпи еще немножко! Мы пойдем вместе! — ласково говорит мать.
Динка отходит от ее стула и усаживается на ступеньки:
— Я подожду утра здесь.
Марина с глубокой жалостью смотрит на ее сиротливую фигурку. Динка подбирает босые ноги под длинную ночную рубашку и, опустив голову в колени, молчит.
Мать садится с ней рядом, кутает ее плечи в свой платою, осторожно поднимает кудрявую голову и заглядывает девочке в глаза. Темные, пустые, наплаканные глаза не отвечают на ее ласку, и матери делается страшно.
— Диночка, мама понимает твое беспокойство. И, если Леня не приедет, мама примет все меры…
Марина не находит слов, ее смущает темный, безразличный взгляд дочки. Измученная ее горем и бессонной ночью, Марина с трудом удерживается от слез.
— Разве ты не веришь своей маме, Диночка? — тихо спрашивает она, дотрагиваясь до крепко сжатых маленьких рук.
Динка молчит и смотрит куда-то далеко-далеко, поверх деревьев… Серое, холодное утро медленно вползает в сад, хмурый осенний туман поднимается с земли…
Марина встает и, подойдя к столу, перечитывает свое письмо к капитану, потом бегло дописывает несколько строчек и, запечатав конверт, прячет его в свою сумочку. Потом она уходит в комнату и снова что-то складывает там. А Динка молчаливо и неподвижно сидит на крыльце, ждет, когда настанет утро…
Алина осторожно приоткрывает свою дверь и, застегивая на ходу платье, шмыгает в мамину комнату. Динка слышит тихие голоса мамы и Алины, они о чем-то советуются и шепчутся, как две подружки… Динка еще ниже утыкается головой в колени и закрывает глаза. Непреодолимый сон сковывает ее.
Алина выносит из комнаты целый ворох какой-то одежды и кладет ее на перила.
— Я положу здесь, чтобы было наготове. А что ты наденешь, мамочка? — шепотом спрашивает она.
— Я надену папино любимое платье… — тихо говорит Марина.
— Конечно! Ты нарядись, мамочка! И не заплетай косы, хорошо? — шумно радуясь, бросается к матери Алина, но мать испуганно показывает ей глазами на безмолвную Динку. Лицо Алины сразу меняется, краска досады проступает на ее щеках. — Ты не должна этого позволять, м-а-ма! — возмущенно шепчет она.
Марина хмурит тонкие брови, горькая складка ложится около ее губ.
— Я страдаю вместе с ней… — тихо отвечает она. На дорожке слышны тяжелые мужские шаги.
— Это Никич с Кулешей, — озабоченно говорит Марина. — Беги скорей, предупреди их, чтобы не разбудили Динку.
Алина осторожно обходит сидящую на крыльце сестру и бежит навстречу приезжим.
— Тише, тише!.. — машет она рукой. — Мама просила не будить Динку…
— Будить Динку? А зачем нам ее будить? — удивляется Кулеша.
— Капризы, капризы, — ворчит Никич. — Поменьше б потакать вам! Ишь чего разделала девчонка!
Они подходят к крыльцу и останавливаются перед спящей Динкой.
— Ну, как теперь? Нам вещи носить, а она сидит на самой дороге… хмурится Никич.
— Ничего, ничего… Дружбу надо уважать! За такой подружкой я бы пошел на край света! — шепотом говорит Кулеша и, высоко поднимая ноги, шагает через две ступеньки, на цыпочках обходя спящую Динку.
Марина, стоя на террасе, благодарно улыбается, А Динка спит…
Из комнат выволакиваются тяжелые корзины; Кулеша, упираясь коленями в большой узел, обвязывает его ремнями. На террасе наскоро закусывают бутербродами.
— Ну, кажется, все! Завтра мы с Никичем сдадим вещи в багаж и приедем сюда с подводой забирать мебель. А на сегодняшний день дачу надо будет заколотить, — говорит Кулеша, поспешно доедая бутерброд и связывая вместе два узла.
— Кулеша! Это невозможно! Ну как вы потащите один? — беспокоится Марина.
— Как потащу? Очень просто! Я такой верблюд! — говорит Кулеша, одним взмахом перекидывая через плечо два узла и поднимая с пола корзину. — Давайте еще что-нибудь! Одна рука свободна!
— Нечего, нечего больше… У нас остались только ручные вещи… Так вы завезете это на квартиру и будете ждать нас там? — спрашивает Марина.
— В пять часов… Выбирайтесь отсюда пораньше. На квартире у вас Содом и Гоморра… Надо же еще сложить все зимние вещи, — деловито шагая к крыльцу, говорит нагруженный как верблюд Кулеша. Осторожно обойдя Динку, он останавливается на дорожке и долго смотрит на свернувшуюся в комочек жалкую фигурку. — Скажите ей, что я не виноват… Я рад бы сам приволочить из Казани этот самый Ленькин пароход.
Через два часа Марина будит Динку, и они спешат на пристань. Осеннее солнце золотит на деревьях листья, свежий ветерок холодит плечи. Марина с трудом поспевает за девочкой, и лицо ее расстроенно. Что-то ждет их на пристани? Может быть, они узнают, что пароход «Надежда» прибывает только завтра? Как подготовить к этому Динку и что сделает она, услышав эту весть… Марина видит, как окрыленная надеждой девочка забегает далеко вперед и, не смея торопить запыхавшуюся мать, останавливается с нетерпеливой, жалкой улыбкой… Щеки ее порозовели, глаза ожили… Волга, Волга!.. Идет ли, плывет ли, качается ли у берега на твоих темных волнах белоснежный пароход?..
Марина берет Динку за руку. Они выходят вместе на широкую базарную площадь. Отсюда уже хорошо видна пристань… Но нет, нигде нет парохода «Надежда». Ни одного парохода не видит Марина, и сердце ее сжимается. Динка тоже замедляет шаги и, подняв голову, смотрит куда-то далеко, на Волгу… Широка, просторна большая река, но ничего не видно на ней: не белеет вдали густой дымок.
— Мы сейчас спросим… может быть, он придет позднее, — неуверенно говорит Марина.
— Спросим… — как печальное эхо, откликается Динка. Марина оставляет девочку около причала и уходит в будку к кассиру. Потом вместе с кассиром идет еще куда-то, и другую будку, стоящую на берегу.
— Подожди меня здесь! — говорит она, проходя мимо девочки.
Динка ждет, и минуты кажутся ей длинными часами, а от пристального смотрения на Волгу в глазах начинает все покрываться рябью.
Но вот она слышит мамин голос, веселый, дорогой голос своей мамы.
— Спасибо, спасибо! Так, пожалуйста, сразу передайте это письмо капитану! Это очень важно! Если в четыре часа есть пароход, так он еще успеет.
— Мама! — срываясь с места, кричит Динка и мчится на знакомый голос.
Но мама уже спешит к ней, ловит ее в свои объятия.
— Пароход прибывает в два часа. Леня еще застанет нас на городской квартире, — задыхаясь от радостного волнения, доверит она.
Но Динка выскальзывает из ее рук.
— Как — на квартире? Мы будем ждать Леньку здесь! Мы не уедем без него, мама! — дрожащим голосом говорит она.
Но Марина, измученная ее слезами, ожидавшая гораздо худшего, неожиданно закипает гневом:
— Не мучай меня, Дина! Я тысячу раз уже объясняла тебе, что нам нужно взять в городе зимние вещи, что я должна зайти к хозяину квартиры и расплатиться… Я оставила письмо капитану, оставлю на всякий случай еще одно письмо Анюте. Но мы должны ехать — и поедем! Леня хорошо знает, где наша квартира, и приедет сам!
Динка чувствует, что мама сердится, и больше не просит ни о чем.
«Если Ленька не найдет меня, я вернусь на утес и найду его сама», — твердо решает она про себя, и привычная хитрость, как единственное верное оружие, диктует ей тихие, покорные слова:
— Конечно, если нам нельзя ждать, то мы поедем… Я ничего не говорю… Ведь Ленька не маленький, он и сам найдет дорогу…
Марина мельком бросает на нее взгляд, но дома у нее еще столько хлопот, и если самое главное уже как-то разрешилось, то надо подумать о другом.
— Ах, Дина, Дина… Конечно же, он приедет… — рассеянно бросает она, торопясь домой.
Глава восемьдесят третья
НАСОВСЕМ…
— Прощай, утес! — говорит Динка, обнимая холодный, пожелтевший от времени камень. — Может быть, мы с Ленькой уедем и я никогда уже не вернусь сюда…
Тягостно, тревожно на душе у девочки. Будет ли искать ее на городской квартире Ленька? Захочет ли он жить в их семье, после того как поступил на пароход и теперь уже, наверное, носит синий матросский воротник…
— Будешь жить у моей мамы, Лень? — робко спрашивает она вслух и, вытирая кулаком слезы, добавляет: — А то ведь меня увезут, и мы потеряемся…
Молчит утес, только черные ветки засохшего дерева тихо шевелятся от ветра. Динка садится у входа в пещеру, печально смотрит на сложенные горкой миски, на черный, прокопченный котелок… Одеяло Ленька отнес ей в день своего отъезда… В углу лежат два выпуска «Пещеры Лихтвейса»… Динке попадается под руку большой толстый карандаш, один конец его синий, другой — красный. Этим карандашом Динка помечала свои лазейки в заборе, а потом подарила его Леньке.
Девочка берет карандаш и со всех сторон обходит белый камень. Выбрав чистое и гладкое место, она, крепко зажав в кулаке толстый карандаш, старательно выводит на камне большие печатные буквы…
Крупные частые слезы застилают ей глаза, карандаш больно давит на ладонь, но печатные буквы понемногу складываются в слова. Красные, пылающие как огонь горячие слова жалобы, просьбы и приказы, прощальные слова, облитые горькими слезами и продиктованные отчаянием. Динка бросает карандаш, медленно переходит по доске на обрыв… Еще раз оглядывается на утес… И, понурив голову, идет домой…
Там уже все готово к отъезду. Никич заколачивает досками ставни. Марина укладывает в дорожную корзинку какие-то покупки. Она в черном шелковом любимом папином платье. Алина и Мышка одеты в новые гимназические формы с белыми передниками. Третья форма осталась недошитой. Для Динки на перилах висит шерстяное платье с матросским воротником…
Но никто не ищет и не зовет Динку.
В уголке террасы стоит плачущая Анюта. Около нее целая гора книг, тетрадей, игрушек… Мышка приносит еще и еще, но Анюта не смотрит на подарки. Она смотрит на расстроенное лицо своей учительницы, молча кивает головой на слова утешения.
— Анюта! Я буду часто писать тебе, ты приедешь к нам летом, — крепко обнимая ее, говорит Алина.
Мышка тоже изо всех сил пытается утешить девочку:
— Анюточка… Наша мама попросит твою маму отпустить тебя летом…
Марина бросает укладку и подходит к девочкам.
— Анюта! Мы расстаемся только на зиму, а летом ты приедешь к нам, говорит она, привлекая к себе девочку. Но Анюта, рыдая, прячет свое лицо у нее на груди.
— Не будет этого… ничего уже не будет… Куда я поеду?.. — говорит она сквозь слезы.
Девочки вопросительно смотрят на мать. В глазах их горячая просьба. Марина поднимает голову Анюты, вытирает платком ее глаза:
— Я обещаю тебе… Я даю тебе слово, что ты приедешь! А теперь перестань плакать… Хорошо?
Анюта верит и, улыбаясь сквозь слезы, судорожно обнимает Марину.
— Мама, а где Динка? — вдруг вспоминает Алина. — Ведь она еще не одевалась! Мы опоздаем!.. Дина! Дина!
— Да вот она! — смеется Мышка. — Давно уже тут!
— Я тут, — говорит Динка, сползая с перил.
— Так одевайся! Мы же скоро поедем! Пойди вымой руки!
Динка моет руки, покорно переодевается и задумчиво стоит перед старшей сестрой. Алина пробует примочить водой ее буйные кудри, но Динка равнодушно говорит, что «тогда они будут еще хуже».
Марина подзывает к себе Анюту и дает ей письмо.
— Я посижу тут на крылечке… Не бойтесь, я передам, если Леня придет… обещает Анюта. Никич вносит на террасу доски.
— Все взяли из комнат? — спрашивает он. — А то я сейчас забивать буду!
— Подождите, я еще раз посмотрю, — говорит Марина, заглядывая во все комнаты.
— Подождите — кричит вдруг Динка. — Где мой ящик с игрушками?
— Ящик на террасе, но там ничего нет хорошего. Открытки Мышка спрятала, а остальное можно выбросить, — говорит Алина.
— Как — выбросить? Там у меня самое главное… Динка бросается к своему ящику, долго роется в нем и, прижимая к груди железный гребень, прячет в карман стеклянный шарик.
— Мама, смотри, что она берет! Какой-то чужой гребень! — в ужасе поплескивает руками Алина.
— Фу, Динка! Откуда у тебя эта гадость? — морщится мать.
— Это не гадость, это лошадиный гребень! — гордо заявляет Динка. — Мне подарил его Ленька!
Мышка весело фыркает, и Марина, махнув рукой, тихо говорит:
— Пусть завернет его хоть в бумагу…
Время идет… Вот уже все вещи вынесены на террасу, Никич забивает двери… Глухой стук молотка больно отдается в сердце Динки… Алина волнуется и поминутно спрашивает, сколько времени.
Но вот сборы окончены…
— Одевайтесь! — говорит мать.
— Одевайтесь! Одевайтесь! — торопит сестер Алина и торжественно снимает с перил три одинаковых темно-синих плаща с шелковыми клетчатыми капюшонами и такими же шелковыми клетчатыми шапочками. Это весенний подарок отца. Он прислал эти плащи всем троим дочкам из Финляндии… Эти дорогие вещи Катя давала детям только в особо торжественных случаях.
— Одевайтесь! Вот Мышкин! Это мой! А это Динкин! — суетилась Алина.
В последний раз открылась и закрылась калитка… Дача опустела; она стояла грустная, с заколоченными окнами и наглухо забитыми дверьми… Желтые листья, тихо кружась, падали на осиротевшее крыльцо, на плечи рыдающей Аню-, ты, на сложенные горкой, оставленные ей в утешение подарки…
— Дети, возьмитесь за руки! — взволнованно распоряжалась Алина. Ей хотелось, чтобы все видели, какие у нее приличные и нарядные сестры. Сама она, чтобы казаться старше, держалась рядом с матерью.
Марина шла быстрой, легкой походкой. Утомленная сборами и бессонной ночью, измученная Динкиными слезами и огорченная отсутствием Лени, она сразу осунулась и побледнела, но ярко-голубые глаза ее сияли… Строгое черное платье с высоким воротником, такое не подходящее для дальней дороги, напоминало ей далекие счастливые дни. Только для одного человека берегла это платье Марина. И Никич, часто взглядывая на нее, тихо, по-стариковски радовался…
Они подошли к пристани. Парохода еще не было. Динка молча вырвала свою руку из Мышкиной руки и отошла в сторону. Глаза ее безнадежно искали на Волге знакомый пароход… и, не находя его, закипали тяжелыми слезами… А вокруг собирались мальчишки и с любопытством смотрели на отъезжающих.
Минька и Трошка осторожно приблизились к нарядному плащу Динки и, словно не веря своим глазам, тихо окликнули:
— Динка, слышь? Ты, что ли?
Динка обернулась и молча кивнула головой.
— Вы что ж? Уезжаете? Насовсем? — с любопытством спросил Минька.
Трошка, напряженно вытянув шею, ждал ответа.
— Насовсем, — сказала Динка.
— А что ж Ленька? Ведь пароход-то его нынче здесь будет… — удивленно глядя на нее, пробормотал Минька.
Трошка, молча переминаясь с ноги на ногу, смотрел на Динку.
— Насовсем уезжаешь? — тихо переспросил он, и круглое лицо его покрылось испариной, а глаза испуганно замигали.
— Насовсем… — убитым голосом повторила Динка и, порывшись в кармане своего плаща, вынула две красивые запасные пуговицы: — Вот, Трошка, на память. — Она протянула одну Трошке, другую — Миньке.
Мальчики взяли. Минька поиграл пуговицей на ладони и спрятал ее в карман. Трошка зажал в кулак и в третий раз безнадежно спросил:
— Насовсем, значит?
Динка не ответила. К пристани подходил дачный пароход, и слышался громкий голос Алины:
— Дина? Где Дина?
— Прощайте! — сказала Динка и пошла к пристани. Трошка бросился за ней, но Никич крепко взял Динку за руку и повел к матери.
— Вот она. С арбузниками прощалась, — улыбаясь, сказал он.
Через несколько минут пароход отошел. Динка стояла на палубе и смотрела на берег… Глаза ее застилал туман.
А два часа спустя там, где вода сливается с небом, в той дальней дали, куда так часто и так безнадежно смотрела Динка, показался белый дымок… Пароход «Надежда» шел к пристани…
Глава восемьдесят четвертая
«НАЙДИ МЕНЯ, ЛЕНЬКА!»
Медленно и красиво развернувшись, пароход подошел к пристани. Там уже теснились грузчики, радостными криками приветствуя команду… Ленька, в черных брюках и белой рубашке с матросским воротником, счастливый и гордый, стоял у самого выхода. Глаза его нетерпеливо искали в толпе встречающих знакомую взлохмаченную голову Макаки…
Крепко прижимая к груди обернутые газетной бумагой красные сапожки, Ленька широко улыбался и на всякий случай кивал головой…
Расстояние между пристанью и пароходом быстро уменьшалось… Матросы, размахнувшись, с силой бросили грузчикам свернутые змеей толстые канаты с петлями на концах:
— Лови!
— Есть! — бойко откликнулись грузчики и, поймав на лету канаты, накинули петли на чугунные стойки.
Пароход легко закачался у пристани. Ленька первый вскочил на сходни и, юркнув в толпу грузчиков, громко окликнул:
— Макака!
Грузчики засмеялись, но им было не до Леньки… На сходнях показался капитан…
Ленька обежал всю пристань и, не найдя подруги, заспешил на утес… Новые ботинки его проваливались в песок, бумага на сапожках обтрепалась, и на высунувшихся стальных подковках запрыгали веселые солнечные зайчики.
— Эй, Лень, Лень! — донеслись откуда-то издалека хриплые мальчишеские голоса.
Ленька обернулся… Минька и Трошка, стоя около пристани, отчаянно махали руками и, перебивая друг друга, что-то кричали ему вслед. Но Ленька не остановился. Он спешил на утес.
«Положу там сапожки и побегу на дачу за Макакой… «Пойдем, скажу, я тебе одну чудовинку привез…» Сядем, скипячу чай… — Ленька ощупал в кармане слипшийся комок засахаренных орехов. — А тогда выну сапожки… «Вот, скажу, носи, Макака…»
Ленька представил себе, как обрадуется девочка, как всплеснет руками и засмеется. Потом наденет сапожки и вскочит на камушек, а подковки будут гореть как жар, и нарядные кисточки запрыгают на мягкой сафьяновой коже…
Ленька вскарабкался на обрыв и, увидев перекинутую на утес доску, затрепетал от страха… И то, что Макаки не было на пристани, вдруг показалось ему недобрым знаком… С сильно бьющимся сердцем он подошел к доске, потрогал, крепко ли держится она, с ужасом заглянул в глубокую щель. Далеко внизу бились о камни волны…
Не помня себя мальчик бросился на утес и, обойдя вокруг белый камень, остановился как вкопанный. На камне большими печатными буквами, неровные и красные, как маки, алели выведенные Динкой слова: «Найди меня, Ленька!»
Мальчик, не веря своим глазам, читал и перечитывал эту горькую надпись, тихо шевеля побледневшими губами… Перед ним вставало заплаканное лицо Макаки, маленькая дрожащая рука, выписывающая эти жалобные, умоляющие слова… Ленька не мог понять, что случилось, но сердце его уже чувствовало, что Макаки нет. Нет и, может быть, никогда не будет… Что значат эти слова: «Найди меня, Ленька!»
Мальчик бросил на землю сапожки и не помня себя помчался на знакомую дачу.
«Макака… Макака…» — повторял он в тяжелом предчувствии неожиданного несчастья… Задыхаясь от быстрого бега, он миновал крутую тропинку, бросился к забору и заглянул в сад. В саду было тихо и пусто. Сквозь поредевшие кусты и деревья виднелись заколоченные окна дачи… Ленька отодвинул в заборе доску и пошел к дому. Силы покинули его. Медленно шевеля ногами сухие листья, прошел он мимо забитой нежилой кухни; не сводя глаз с заколоченных досками окоп, приблизился к террасе…
Уехали… Уехали в город! Надежда вдруг острой радостью кольнула его в сердце. Макака уехала в город! Ну что ж, он поедет к ней туда, он хорошо помнит ее дом и улицу… Ленька глубоко вздохнул и, бросив последний взгляд на опустевшую дачу, пошел назад…
Но с крыльца террасы вдруг сбежала девочка и, остановившись в нескольких шагах от него, робко спросила:
— Ты Леня?
Мальчик оглянулся и узнал Анюту. Он часто видел ее вместе с Алиной и, обрадовавшись ей, как старой знакомой, подошел к крыльцу.
— Я — Леня… Они уехали? В город? На ту же квартиру? — быстро спросил он.
— Нет-нет, не в город… Они уехали насовсем… На Украину… взволнованно забормотала Анюта и, всхлипнув, достала из-за пазухи письмо. Вот тебе… Они всё ждали…
Ленька взял письмо, но в глазах его чужие строчки заплывали красными, огненными словами: «Найди меня, Ленька!»
А Анюта уже дергала его за рукав и со слезами повторяла:
— Беги же… Может, еще застанешь… В шесть часов уходит их поезд… Беги скорей! Что ты стоишь?
Ленька сунул в карман письмо и, не простившись с Анютой, бросился бежать… Из слов девочки он понял, что Динка уезжает далеко, но что ее можно еще застать на городской квартире. Заглянув на утес, он схватил брошенные около камня сапожки, еще раз прочитал Динкину надпись и пошел на пристань. Радостный, счастливый мир вдруг опустел… Леньке казалось, что и небо и земля стали серыми, пустыми, а жизнь его никому не нужной. Как будет он жить без Макаки?.. Кто скажет ему смешные неожиданные слова, кто улыбнется ему так, как улыбалась Макака, кому скажет он все, что лежит у него на душе?..
Ленька поднял голову и громко сказал:
— Найду! На край света заеду, а найду! Слышь, Макака? Где ты, там и я!
А на пристани, держа в руках письмо Марины, капитан строго наказывал собравшимся вокруг него мальчишкам:
— Найти, немедленно найти Леньку! Летите вихрем во все стороны, скажите, что его ждет мать, сестры! Что я велел ему сейчас же бежать на пристань!
Мальчишки вместе с Трошкой и Минькой, как стая галок, разлетелись по дачам…
Но Ленька пришел сам.
— Капитан… — сказал он дрожащим голосом. — Спасибо вам за все… Только я уже не матрос. У меня теперь другая судьба… Я уезжаю…
Капитан положил руку на его плечо.
— Я не знаю семьи, которая хочет усыновить тебя… Но в каждой строчке этого письма… бьется живое сердце! — Капитан протянул Леньке полученное им письмо: — На и прочти его по дороге. Вот тут тебе оставлены и деньги. С пристани возьмешь извозчика… Спеши, у тебя мало времени…
Он протянул Леньке руку; мальчик благодарно пожал ее.
Знакомый берег медленно удалялся. Ленька стоял на палубе и не отрываясь смотрел на утес… Заходящее солнце освещало белый камень, и мальчику казалось, что он видит написанные па нем слова: «Найди меня, Ленька!»
Когда утес совсем скрылся из глаз, он вынул из кармана оба письма и внимательно прочел их. Слова были теплые, ласковые. Ленька почувствовал, что они написаны от всего сердца… Он вспомнил другие слова, сказанные ему на берегу дядей Колей: «Слушайся старших», — и, опустив голову, словно издалека увидел спокойные лучистые глаза Марины, увидел добрую, жалостливую Мышку, строгую, холодную Алину… Но всех их заслоняла собой Макака. Она плакала и сердилась, повторяя одни и те же слова: «Найди меня, Ленька!»
«Да ладно тебе! Еду уж. Не идет ведь пароход-то шибчее…» — мысленно ответил он ей.
Глава восемьдесят пятая
ВРЕМЯ ЕХАТЬ
Над Городской квартирой Арсеньевых нависла черная туча.
— Мама, уже пять часов! — волновалась Алина.
— Ничего. Мы можем выехать в половине шестого, — стараясь казаться спокойной, отвечала мать.
Все вещи были сложены и сданы в багаж. Кулеша, сидя верхом на стуле, держал на ладони часы… Марина уже расплатилась с хозяином, попрощалась с дворником Герасимом… Никич пошел за извозчиками.
— Мама, вдруг дедушка Никич не найдет извозчиков! — нервничала Алина.
— Извозчики на каждом углу, — сухо отвечала ей мать. Алина, ломая руки, ходила из угла в угол, в глазах ее стояли слезы. Притихшая Мышка, утонув в своем роскошном плаще, молча сидела в уголке дивана. Из-под клетчатого картузика с низко надвинутым на лоб блестящим козырьком серые глаза ее тревожно переводили взгляд с матери на Алину, с Алины на сидевшего с часами Кулешу…
Динка, как затравленный зверек, металась по коридору, выбегала на крыльцо и жалобно звала:
— Лень! Лень!
Сердце Марины больно сжималось от ее крика.
«Что делать? Лени нет… Он уже не приедет», — в отчаянии думала она, бесцельно бродя по комнате и делая вид, что ей необходимо собрать какие-то мелочи.
— Вы всё еще ждете? — тихо спросил ее Кулеша.
— Я буду ждать до последней возможности. Кулеша выразительно показал на часы:
— Это уже недолго…
На дворе зацокали копыта лошадей.
— Мама! Это извозчики! Давайте выходить! — закричала Алина.
Никич быстрыми шажками пробежал в комнату и взял чемодан. Кулеша помог ему вынести вещи и, подойдя к Марине, серьезно сказал:
— Время ехать. Вы можете опоздать.
— Еще пять минут, — нервно ответила Марина. — Я должна ее уговорить…
Она поискала глазами Динку, но девочка, увидев извозчиков, спряталась за дверьми кухни и, присев на пол, крепко-накрепко привязала веревкой свою ногу к ножке стула. Чутко прислушиваясь к голосам взрослых, она испуганно смотрела на коридор, по которому выносили вещи.
А между взрослыми шел взволнованный спор, прерываемый рыданиями Алины.
— Это ребенок! Надо просто взять ее на руки и вынести к извозчику! — сердито говорил Никич.
— Конечно, мы сильнее, нам ничего не стоит схватить ее, потащить… Но я не могу допустить такое насилие! — волновалась Марина. — Я прошу у вас пять минут… Я скажу ей, почему мы не можем остаться…
Она быстрыми шагами пробежала по коридору, заглянула в кухню. Динка, увидев ее, закрыла лицо руками и разразилась громким плачем.
— Динка! Голубка моя! Послушай… — Марина опустилась на пол и, пробуя разнять ее руки, умоляюще зашептала: — Послушай, послушай меня…
— Нет! Нет! Я буду ждать! Я не поеду! — со слезами кричала Динка.
— Кулеша! — в отчаянии позвала мать. Но входная дверь стремительно хлопнула, и в коридор влетел Ленька:
— Макака!..
— Леня! Ленечка! — радостно вскрикнула Мышка.
— Леня! Леня! — подхватила Алина. Динка рванулась к двери, стул с грохотом покатился за ней. Ленька, запыхавшись, остановился на пороге:
— Макака!
Динка, подпрыгнув на одной ноге, с плачем повисла у него на шее.
Марина растерянно смотрела на опрокинутый стул и затянутую в несколько узлов веревку на Динкиной ноге.
— Ах, боже мой… — простонала она. — Леня! Скорей, отвяжи ее и сажай на извозчика! Выходите! Вот Мышка… Алина, мы едем! — закричала она, выбегая в коридор.
Ленька достал из кармана ножик и, разрезав веревку, хмуро спросил:
— Кто тебя?..
— Сама… я сама… чтоб не увезли… — всхлипывая, ответила Динка.
— Пошли! Пошли! — кричал со двора Кулеша. Ленька схватил за руку Динку.
— Пойдем, Мыша… — ласково сказал он, кивая головой Мышке.
— Я не Мыша, а Мышка, — кротко улыбаясь, поправила его девочка. Динка громко засмеялась.
— «Мыша, Мыша»! — передразнила она, подталкивая сестру.
— Леня, чего она… — пожаловалась Мышка, отмахиваясь от приставшей к ней Динки.
— Макака, не балуй! На вот тебе… — Ленька сунул девочке сверток с сапожками. — Иди, иди! Потом поглядишь! Как в поезд погрузимся, так и поглядишь!
Динка, подпрыгивая, побежала вперед. Ленька усадил обеих девочек на извозчика и вернулся. Увидев ослабевшую от слез Алину, он тихо сказал:
— Ишь как наревелась! Держись вот за меня. Пойдем! — и, осторожно взяв ее за плечи, повел к извозчику. За ними вышла Марина. Кулеша и Никич заперли двери. Дворник взял ключи.
— Подождите! Я забыла сумочку! — крикнула вдруг Марина.
— Ну вот! Все не слава богу… — заворчал Никич, пропуская ее в дом.
Ленька, усадив девочек, стоял около извозчика.
— Я поеду на облучке. Извозчик, подвиньтесь! — сказала вдруг Динка.
— Это неприлично! — напала на нее Алина. — И потом, ты изомнешь свой плащ. Сестры заспорили.
— Хватит вам! Вон мать идет! Макака, сядь на свое место. А ты, Алина, молчи! Помни себя! — строго сказал Ленька, стаскивая Динку с облучка.
Обе замолчали. Но через минуту Алина снова сделала замечание, на этот раз Мышке.
— Да замолчи ты!.. Что тебе, больше всех надо? — с укором сказал Ленька.
Алина пожала плечами и отвернулась.
— Ну, тогда распоряжайся сам, — неуверенно сказала она.
— Поохали, поехали! — подходя к извозчику и усаживаясь рядом с детьми, сказала Марина. — Леня, садись с Никичем и Кулешей!
— Нет… — рванулась было Динка, но мальчик погрозил ей пальцем и побежал к другому извозчику. По дороге Кулеша сказал:
— Привет тебе, Леня, от Степана!
— Он вышел? — обрадовался Ленька.
— Конечно. Держали, держали, но улик-то ведь нет! Улики все в бубликах спрятались! — весело подмигнув мальчику, сострил Кулеша.
Оба расхохотались. А Никич озабоченно сказал:
— Смех смехом, а вот не опоздать бы к поезду!.. — Не опоздаем! — сказал Кулеша. — Я все часы перевел на двадцать минут вперед. Это совершенно необходимо, когда едут женщины и дети!
На вокзал приехали к первому звонку. Суетились. Наскоро забрасывали в купе картонки, чемоданы. Марина, открыв окно, давала последние наставления Никичу:
— Скажите Лине и Малайке, что как только мы устроимся, то сейчас же выпишем их к себе. Скажите Олегу, чтоб не беспокоился. Я напишу ему…
Никич стоял на перроне и махал рукой детям. Кулеша делал какие-то гримасы Динке; девочка смеялась.
Наконец поезд двинулся. Марина прислонилась к окну и закрыла глаза.
— Не тревожьте ее… — тихо сказал девочкам Ленька.
Глава восемьдесят шестая
БРАТ И СЫН
За окном стояла черная осенняя ночь. В купе слабо мерцал фонарь, внутри его коптила и оплывала свеча. Утомленные сборами и волнениями, дети крепко спали. Динку и Мышку уложили внизу на одну полку, против них лежала Марина. Алина устроилась на верхней полке, Ленька тоже взобрался наверх. Но мальчику не спалось… Непривычно и громко стучали колеса, лязгало и скрежетало под вагоном железо, неожиданные толчки замедляли ход поезда.
«Не смазали колеса, видать… — думал мальчик и, опустив голову, смотрел вниз, на спящих детей. — Не разбудили бы, а то опять матери забота… — Он очень жалел Марину: — Беда ей с девчонками! Ревут как белужки. То одна, то другая… Но я их отучу матери нервы портить…»
Динка уже сообщила мальчику, что «мама ждала его до последней минуты и со всеми спорила и даже на Алину не обращала внимания…».
Ленька был глубоко тронут и, приглядываясь в сумерках к усталому лицу Марины, тревожился.
Марина не спала… Утомительные сборы, боязнь опоздать на поезд, слезы Алины и отчаяние Динки отняли у нее последние силы. Нервы Марины не выдержали, и, уложив детей, она долго стояла у окна. Плечи ее вздрагивали, слезы неудержимо бежали по лицу… Ленька лег последним. С тревогой поглядывая на Марину, он не решался залезть на свою полку.
— Ложись, Леня, — не оборачиваясь, сказала она.
Мальчик лег; Марина оторвалась от окна и, оглядев спящих детей, тоже легла. Но в темноте Ленька видел, как зажатый в руке беленький комочек непрерывно прижимается к ее лицу. Сквозь шум колес ему даже слышались тихие горькие всхлипы…
«Плачет… Замучилась…» — с глубоким сочувствием подумал Ленька и, отвернувшись к стене, закрыл глаза.
Сердце его было спокойно за Макаку. Он вспомнил, как радовалась девочка его подарку, как в узком купе отплясывала она в своих красных сапожках.
«Как раз по ноге пришлись. Ловко ей в них бегать-то…» — удовлетворенно подумал Ленька. Но сквозь эти мысли о себе, о Макаке, о красных сапожках он все время прислушивался, спит ли Марина. Но она не спала, и Ленька не выдержал… Стараясь не разбудить детей и повиснув на одной руке, он бесшумно спрыгнул вниз.
Марина, увидев его, поспешно вытерла глаза.
— Ты хочешь выйти, Леня? — шепотом спросила она, приподнимаясь на локте.
— Нет, — так же тихо прошептал Ленька и, несмело подойдя к ее постели, опустился на корточки. — Я так встал… Поглядел и встал… Только что ж плакать? Теперь будем имеете с ими валандаться… — кивая на спящих детей, протоптал он.
Марину не удивило это слово «валандаться», горло ее сжалось от нахлынувших слез, и, обхватив шею Леньки, она неожиданно для себя тихо пожаловалась:
— Трудно мне, Леня. Так трудно бывает…
— Как не трудно! Одной-то… Только теперь я буду… Они ко мне живо привыкнут… — боясь пошевелиться, сказал Ленька.
Марина еще крепче обняла его:
— Леня, я так рада тебе потому… что ты как сын… Ты будешь мне сыном, Леня?
Ленька, растроганный и смущенный, улыбнулся в темноте.
— Ну что ж… Я еще никому сыном не был, а здесь буду. Я вас всех жалею…
Алина свесила голову с полки и тревожно спросила:
— Мамочка, кто с тобой?
— Спи, спи… Это Леня, — поспешно ответила ей мать.
— А когда же, мама… Может быть, встать? — снова спросила Алина.
— Нет-нет! Мы еще недалеко отъехали. Спи, еще рано, — успокоила ее мать.
Ленька, вслушиваясь в эти загадочные слова, полез на полку.
«Ждут чего-то…» — удивленно подумал он.
Глава восемьдесят седьмая
«ПАПА, Я НЕ УСПЕЛА ИСПРАВИТЬСЯ!»
Но Алина все-таки встала. За ней поднялись и другие дети: Динка, сонно хлопая глазами, натягивала свои сапожки; Мышка попросила пить; Ленька опять слез со своей полки.
Алина, отдернув занавеску, поглядела в окно… Поезд пробегал мимо лесов и полей. В поле был туман, за деревьями мутно и серо вставал рассвет… Младшие дети тоже потянулись к окну.
— Лень, — шептала Динка, — мы уже далеко заехали? Мы уже никогда не вернемся на наш утес.
— Вернемся еще, — сказал Ленька и посмотрел на Марину.
Черное шелковое платье с высоким воротником оттеняло ее бледное лицо, но она спала крепко и спокойно. Мышка и Алина, сидя па полке, вытащили свои книги.
— Не видать ничего… — сказал Ленька. — Пошто глаза портите?
— Леня! — робко сказала Алина. — Ты много слов говоришь неправильно. Ты не обидишься, если я буду поправлять тебя?
— За науку не обижаются, — улыбнулся Ленька.
— И потом, он теперь наш брат, он не будет обижаться, — тихо сказала Мышка.
— Ну да! Он не всехний брат, а только мой? — ревниво загораживая Леньку, заявила Динка.
— Неправда! — строго остановила ее Алина. — Мама так не говорила. Леня общий брат.
— А кто нашел его?! — вскинулась Динка. Но мальчик, смеясь, потрепал ее по голове.
— Я вам всем брат, — серьезно сказал он. — Всех охранять буду, а за матерю вашу душу отдам!
Девочки примолкли и с уважением посмотрели на своего нового брата. Марина спала… Ленька умылся и велел Алине умыть сестер. Свежие, розовые лица их наполнили его сердце незнакомым теплом и уютом. За окном быстро светлело.
— Лень, Лень! Вон домички… А вон река!.. — глядя в окно, радовалась Динка.
И вдруг дверь купе распахнулась, и на пороге стал человек. Осторожно прикрыв за собой дверь, он обернулся к детям. Черная борода закрывала половину его лица, но глаза ярко синели.
— Леня… — испуганно пробормотала Алина.
— Что надо? — загораживая собой сестер, строго спросил Ленька, но из-под его руки вдруг выскользнула пушистая голова Динки.
Глядя в упор на стоящего перед ней человека, девочка вдруг увидела смеющиеся глаза молодого железнодорожника. И, прижав к груди руку, боясь назвать вслух дорогое имя и чувствуя испуг оттого, что он может не узнать свою дочку, она неуверенно, двинулась к нему, повторяя с робкой мольбой:
— Я Динка… Динка…
Отец протянул к ней руки и, подняв ее, прижал к своей груди.
— Папа, я не успела исправиться! — прошептала ему на ухо Динка.
В купе все зашевелились. Алина и Мышка бросились к отцу.
Марина вскочила.
— Леня, посторожи… — взволнованно шепнула она. Ленька бросился в коридор.
— Родные мои… Чижики мои… — обнимая всех сразу, шептал отец — Я теперь в России, мы будем часто видеться… Но сейчас у меня три минуты Я должен соскочить на следующем разъезде. Только не плачьте, не скучайте обо мне! Скоро мы все будем вместе! Скоро наступит такая жизнь… такая… — он посмотрел на младшую дочку и, подхватив ее на руки, весело добавил. — что даже моя Динка исправится!