Деревня Цапельки, дом один — Галина Демыкина

Глава I. Бабушка

Эта бабушка — прямо молчун. Алёна ей:

— Доброе утро, бабушка!

А она:

— Угу. Спи ещё.

А сама печку топит, обед варит, песенку поёт:

Ах, Шура-Шура-Шура,
Разудала голова
Да седая борода!

И ухватом горшок как ухватит — да в печь его! Один посадит — к другому подбирается:

Ах, Шура-Шура-Шура!..

Получается, будто это печной горшок зовут Шура. Алёна смотрит, смеётся тихонечко.

Но ей хочется, чтоб бабушка с ней поговорила.

— Баушка! А ты уже корову в стадо прогнала?

— А как же!

И опять — молчок.

Насыпала крупы в фартук, раскрошила засохший хлеб — и со двора:

— Цып-цып-цып!

Цыплята у бабушки уже большие, длинноногие, бегут, толкаются. Ошалелые какие-то. Прямо разбойники. У Алёнкиной мамы цыпляточки ещё маленькие, жёлтенькие, а куры — рябенькие.

— Баушка, ты мне обещала про разбойников сказку сказать.

— Скажу. Вот только все дела переделаю.

— Я уже два дня у тебя живу, а ты всё никак не переделаешь.

— Переделаю.

Взяла старые варежки, ножик, пошла за огород. Там молодую крапиву срезает. Алёна — опять за ней.

— Баушка, это для поросёночка?

— Для него.

— Баушка!

— Ну чего тебе?

Алёна уж прямо не знает, про что еще спросить.

— Баушк, ты в лото играть умеешь?

— О господи!

— Нет? А в карты?

— Ты пойди с Таней соседской поиграй, — вздыхает бабушка. — Смотри, девочка какая хорошая. И за мной тогда ходить не будешь.

Будто Алёна ходит. Она и не ходит совсем. Просто ей делать нечего. А на Таню Алёна уже третий день смотрит. Эта девочка Таня всё время дразнится. Алёна ей ничего не говорит, а Таня выйдет на своё крыльцо и кончик косы к верхней губе приставит. Будто у неё такие усы. И Алёну пугает.

И вот пока крапиву рвали, она, эта Таня, тоже на свой огород пришла. Ходит там, за плетнём, большую морковку вырвала, говорит:

— Здравствуй, бабушкин хвостик!

Алёна покраснела, обиделась. Глянула из-за плеча. А девочка Таня морковину над головой подняла и с ней разговаривает. Не с Алёнкой, а с ней:

— Как живёшь? Ты вкусная? Тебя так съесть или в суп положить? Пойдём бабушку спросим, — и убежала.

У неё тоже есть бабушка. Вроде бы не придерёшься. Но Алёне обидно. Как это — съесть? Как это — в суп положить? Нарочно так говорит, назло. Она побольше Алёны, эта девочка Таня, и дразнится.

Но вот, видно, бабушка устала. Разогнулась, сняла с головы платок, лицо вытерла.

— Ну что, внучка, пойдём в избе приберёмся?

— Приберёмся! — обрадовалась Алёна. Наконец-то дело нашлось.

В избе бабушка дала ей просяной веник:

— Мести-то, подметать умеешь?

— А как же!

И пока бабушка секла крапиву, доставала горшок из печи, поросёнку еду готовила, Алёна-раз-раз! — всю избу чистенько вымела. Потом тряпку нашла, со стола крошки собрала в горсточку.

— Ну ты и хозяйка! — удивилась бабушка. — А я думала, ты маленькая, не умеешь.

— А то. Я дома и картошку почищу, и луку с грядки принесу, я, баушк, всё могу. Потому что маме некогда. А тебе, баушк, есть когда?

— Дак ведь я привыкла. Всё одна да одна.

— Ты, баушк, потому и молчун?

— А?

— Ты, говорю, потому и молчун, что одна?

— Разве я молчун? — Бабушка обняла Алёну, засмеялась. — Ну-ка, пошли кашу-то есть.

— Баушк, — спросила Алёна, — а папка за мной скоро приедет?

— Наскучило у меня-то?

— Да нет, я так.

— У тебя, Алёнушка, скоро братик будет либо сестра. Вот хлопот тебе тогда!

— Ну и пусть. Это мне заместо куклёнка будет.

Алёнка доедает пшённую кашу с жёлтой корочкой — вкусная каша у бабушки! — и выходит на крыльцо. Деревня маленькая, всего-то несколько домов. И называют её чудно — Цапельки. Почему такое — Цапельки? Какие Цапельки? А за огородами сразу лес. Только Алёна ещё не ходила туда. Одна ёлочка к самой их грядке выбежала. А другие, тоже молоденькие, подальше остановились. Боятся.

— Ну что, пойдём коровку-то подоим? — спрашивает бабушка.

— Пойдём. А почему ты меня раньше с собой не брала?

— Боялась, притомишься.

— Ты, баушк, думала, я маленькая?

— Ну да.

Они проходят мимо огорода в лес и через лес тропинкой. Алёна идёт-идёт и вдруг видит: гриб сидит. Гриб пригожий — шапка красная, прямо с блюдце величиной. К шапке бурый листок прилепился.

— Гляди, баушк! — и вытащила гриб из земли. Ножка тоже хорошая, крепкая.

— Глазки-то молоденьки! — удивляется бабушка. — Ну и гриб!

— А вон ещё такой-то!.. И ещё!..

— Это грибы хорошие, — говорит бабушка. — Красики их называют. Шапочки у них красные. Или ещё — подосиновые: под осинками растут. Куда класть-то будем?

А класть и правда некуда.

— Положи-ка их под ёлочку, — советует бабушка. — Вот видишь, аккурат с тебя ростом ёлочка. Пушистая, приметная. Положи, никто не возьмёт. Тут все люди свои.

— Как — свои?

— А вот так. Одной фамилии.

— Какой?

— Цаплины.

— А я?

— И ты.

Вот оно что. Алёна и не знала.

— А почему? Баушк, почему?

— Кто из этой деревни вышел, все такое звание имеют. А почему, после расскажу.

* * *
Корова у бабушки белая в чёрных пятнах. И уж такая-то некрасивая! Морда широкая, рог поломан, и как раз над глазом чёрное пятно.

У Алёниной мамы корова рыженькая, аккуратная. Идёт, как плывёт. А эта всё с прискоком да глазом косит.

— Баушк, а коровы здесь тоже Цаплины?

— Полно болтать-то.

Бабушка свою корову любит. Когда доит, разговаривает с ней ласково.

— Красавица ты моя, — говорит, — животинушка моя! Худобушка ненасытная… Стой! Куда, бестолковая?!

А худобушка только и знает ногой шмелей отгонять. Все хвостом отгоняют, а она — ногой.

— Стой, стой смирно! — просит бабушка. — Я те песенку спою. — И поёт ей песенку то-оненькую:

Уж ты белая красавица подружка,
Сыры боры, сыры боры как завидишь,
Ты подай с высоты голосочек!

А корова ухо лодочкой наставила — слушает. А голосочка не подаёт. Чудная корова.

— Хотим вот в колхоз, в вашу деревню, коровок своих определить, — говорит бабушка. — А колхоз чтоб нам молока присылал. Папка бы твой и возил на грузовике.

— Ну и отдай! — охотно советует Алёна.

— Да, «отдай»! — качает головой бабушка. — Легко ли с родной-то душой расстаться?

«М-м-м…» — говорит родная душа и ногой — брык. Хорошо, что бабушка уже ведёрко отняла, а то бы всё молоко на земле было.

— Баушк, у тебя вся скотина какая-то разбойная. Что куры, что корова.

— Ты ещё моего поросёночка не видела! — гордо отвечает бабушка. — Такой озорник!

— Баушк, а он тоже родная душа?

— Идём-ка, идём…

Обратно идут через лес. Алёна держит ручку ведра.

— Баушк, а что такое «сырыборы»?

— Ну, бор — значит лес. Сырой. Вроде как наш, с болотцами.

— Хм! Сырыборы, — смеётся Алёна.

А вот и ёлочка приметная и под ней грибы. Правда, никто не взял.

Алёна кладёт их в подол.

— Баушк, ну расскажи.

— Что рассказать-то?

— Сказку.

— Про разбойников?

— Нет, про Цаплиных.

— Только это, внучка, не сказка. Так про нашу деревню старые люди говорят. Я ещё такая, как ты, была, слышала…

Глава II. Белая цапля

В одной деревне — ну, в вашей, к примеру, в Марьине, жили два брата. Один старший, другой младший. Младший песни играл хорошо, сказки знал. А Старший всё больше по хозяйству. И купить-продать умел. Торговая душа.

Вот раз и говорит он Младшему:

«Поедем, Младший, на ярмарку, твоего коня продадим, всё равно ты с хозяйством не совладаешь. А деньги разделим поровну. Да ещё я тебя год кормить буду».

Ну, тот согласился.

Вот едут они дорожкой через лес.

— Этой? — спросила Алёна.

— Может, и этой. Да ты не переспрашивай! Сказка от переспроса портится. Ну вот, ладно. Младший впереди едет и слышит, будто конь ему говорит:

«Не продавай меня, хозяин, в чужие, злые руки. Я тебе за то службу сослужу, чудо покажу».

«А какое чудо?»

«А вот такое. Сверни-ка с тропы».

Ну тот и свернул. Глянул — кругом лес да болота. А на болоте, ну прямо среди топи, — сад. И вот ещё диво: ходит по этому саду белая-белая цапля. То яблочко клюнет, то вишенку.

Сказать кому про такое чудо — не поверит никто.

Младший осадил коня, говорит:

«Так бы и глядел, и глядел — никуда бы дальше не ехал».

А Старший отвечает:

«А я бы этот сад купцам продал. Большие бы деньги взял. Заборчиком огородим, что это, мол, наше. Пошли-ка поближе».

Увидела их Белая Цапля, закричала горько, будто заплакала. Да вдруг лапами — раз-раз! — и скатала весь сад в скаточку. Ну словно половичок.

Подбежал тут Старший, схватил птицу, а она крыльями забила — полетела над болотом. Он только и сумел, что за край скатки ухватиться. И оторвал кусок. Посыпались на землю яблоки, груши да смородина с вишенью… Вот и стали с тех пор в нашем лесу эти деревья и кусты расти…

Заспорили братья:

«Ты зачем хватать-то стал?»

«Молчи уж, разиня! Я вот хоть кусочек урвал. И ты бы мог».

«А мне и не надо», — говорит Младший.

Вернулись они домой.

Старший подбежал к крыльцу, раскатал скатку — глядь, а это самый что ни на есть простой половичок! Ну какие у нас бабы по деревням из лоскутов плетут.

Рассердился Старший, продал его какому-то заезжему купцу.

А Младший совсем покой потерял. Будто ему чего не хватает. Стал ездить, ездить к тому болоту, Белую Цаплю ждать. Долго она не прилетала. А как-то ночью (заночевал он там у костра) и подлетела.

«Не цапля я, — говорит, — а заколдованная девица. Ну вроде царевна, как в старину называли. И велел мне злой колдун сад караулить. «Укараулишь, говорит, да найдётся добрый человек, что возле сада дом поставит и тебя, Белую Цаплю, в дом возьмёт — вот тогда и чары спадут, опять девицей станешь». А я, видишь, не укараулила».

«Найду я тот лоскут», — пообещал Младший.

«А доброго человека где взять?» — спросила Цапля.

«Да вот хоть и я не злой. Или, может, не подойду?»

Ну, дальше.

Пошёл Младший за Цаплиным счастьем по свету.

— И нашёл, бабушка?

— Да где ж найдёшь? В каждом доме половики лежат. Так и вернулся ни с чем.

— А как же?

— А вот так. Да ты не переспрашивай, сама скажу.

Поставил Младший себе дом на болоте возле тех груш да вишенья, что из Цаплиной скаточки просыпались.

— А цапля, бабушка? Расколдовалась?

— Куда уж! Ведь сад-то не уберегла. Правда, доброго человека нашла. За то и подарил ей колдун одну недельку в году, чтобы и ей в эти короткие денёчки в образе человеческом походить. А так птица и птица.

Старые люди говорят, стали с тех пор встречать у нас на болотах Белую Цаплю. Кто ни пойдёт, тот и увидит. Только и разговору:

«Цапли, цапли…»

Вот и прозвали деревню нашу, что возле самого первого дома, дома Младшего, выросла, — Цапельки. Ну, а жители её, ясное дело, — Цаплины. Вот и весь сказ.

— Баушк, — засмеялась Алёна, — а ты совсем и не молчун! Я тебе, баушк, всё-всё помогать буду.

Глава III. Эта девочка Таня

Эта девочка Таня под вечер сама пришла. Пришла и говорит:

— Не скучно одной-то? Пойдём ко мне в куклы играть.

И пошли.

У Тани три куклы. Одна в платьице, совсем ещё новая. Другая — голыш. А третья — тряпичная. Она уже перемазана вся. И нос, и щёки тоже. И платье старенькое.

— Чур, мои будут две дочки, — сказала Таня. И взяла себе новую, в платьице, и тряпичную.

Алёне достался голыш.

— Как его зовут? — спросила Алёна.

— Не знаю. Борька, наверно, — ответила Таня. — Пошли с нашими детками гулять.

Алёна сняла с головы платок, положила на него Борьку и завернула конвертиком: хочет — уголком платка прикроет ему лицо от солнца, а хочет — откроет, чтобы он вокруг поглядел. И песенку ему спела:

Спи, мой Боря-мужичок,
Повернися на бочок.

А Таня смотрела-смотрела и говорит:

— Зря я тебе Борьку дала.

А потом ещё говорит:

— Мою любимую дочку зовут Эльвира. А эту замарашку — Даша.

— И ты её не любишь?

— Нисколечко!

— Ой! — удивилась Алёна. — Как же так?

— Надоела она мне. Я её в лес заведу и брошу. — И бросила Дашутку в кусты, что росли возле дома. — Пусть её тут волки съедят.

А Даша эта упала в траву и, наверно, заплакала.

Таня и Алёна постояли у крыльца. Помолчали.

— Она, может, у тебя баловница была? — спросила Алёна.

— Да нет. Просто грязнуха-замараха.

— Она, может, грубая?

— Ничего и не грубая.

— Наверно, она тебе не помогала?

— Она мне обед варила, — сказала Таня. — И бельё на речке полоскала. А я её не люблю… Пошли отсюда.

Она взяла Алёну за руку и повела в огород. В огороде у Тани росли красные маки.

— Хочешь, доченька, цветок? — спросила Таня куклу Эльвиру. И сорвала ей большой мак.

А пока ножку ломала, весь красный бантик-то и осыпался. Таня бросила зелёную круглую головку, которая осталась на месте цветка, и сказала:

— Эта Эльвира — всё только «дай» да «дай». А Дашутка меня прямо так любила, всегда перед бабушкой заступалась.

— У тебя бабушка сердитая? — спросила Алёна.

— Да нет. Ей что Даша скажет, то она и делает… Пойдём огурцы польём, мне бабушка велела. Гляди, солнце садится.

В огороде стояла кадушка с чёрной водой. Алёна заглянула туда и увидела стриженную беленькую девочку с куклёнком. А рядом — ещё девочку, побольше, с тёмными косами. Красивую.

Таня дала Алёне черпачок, а себе взяла лейку.

— Набирай воды, пошли.

Алёна зачерпнула. Девочки в бочке замутились, распались, только белые пятнышки от платьев на воде.

— Ты очень-то не гляди, там водяной живёт, — сказала Таня. — Так и затянет в бочку.

Алёна ничего не сказала и поскорее пошла с водой вдоль грядок лука и моркови следом за Таней. Одна луночка от моркови была свежая, утренняя. Это здесь Таня с морковиной разговаривала.

«Не буду я с ней дружить, — подумала Алёна. — Нет, не буду».

Земля на грядках была рыхлая и сухая. Листья вяло опустились, но плети туго и цепко держались над землёй, и на них сидели крепенькие пупырчатые огурчики. Девочки аккуратно лили под листья воду, чтоб не сбить огурцы. Алёна увидала, как Таня нагнулась, сорвала огурец и спрятала в карман платья.

— А тебе не дам, — сказала она кукле Эльвире. — Дашутка одна там в лесу, а ты за мою юбку держишься!

Алёна носила, носила воду, черпала её и старалась не смотреть в чёрную кадку. А потом босым ногам стало холодно и плечам тоже. И солнышко ушло туда, за болота, за лес.

— Мне домой пора, — сказала Алёна.

— Завтра приходи, — позвала Таня. — Да ты беги через огороды, здесь калиточка есть.

Алёна пошла, потом вернулась, протянула голыша:

— Борьку возьми.

— Давай. Сними с него свой платок-то.

— Дак ведь замёрзнет.

Таня задумалась.

— Ну ладно, пусть он ночку у тебя переспит. Завтра отдашь.

Алёна хотела завтра не приходить. Но Борька уже спал, и Алёна тихо поднялась по ступеням в избу, уложила куклёнка на свою подушку. А потом вспомнила: «А Дашутка-то как?» — и прямо холодно ей стало.

Выбежала на улицу.

— Ты куда? — крикнула вслед бабушка.

— Я сейчас!

Подошла к Таниной избе, а уже темно и кусты тёмные. Вдруг что-то там, в кустах, задвигалось, забелело… А потом ступеньки Таниного крылечка скрипнули, будто по ним поднимался кто-то. Подобралась Алёна к кустам, потянулась за куклой… А нет её. Нет как нет. Только в Таниной избе дверь хлопнула.

«Ну и хорошо, — подумала Алёна. — Может, я с ней ещё буду дружить. Там посмотрим».

Глава IV. Женя Соломатин

Алёна проснулась утром, а под окном Женя Соломатин. Стоит, босой ногой землю ковыряет. Алёна обрадовалась:

— Женя! Ты откуда взялся?

— Из Марьина…

Этот Женя Соломатин очень медленно говорит, прямо не дождёшься.

— Ты теперь тоже здесь, в Цапельках, будешь жить?

— Нет, мы на покос… Полянки выкашивать…

— Кто это «мы»?

— Ну… мы… Мужики…

— «Мужики», — передразнила Алёна. — Ты-то что, косил?

— А то…

— И получилось?

Женя ничего не ответил, опять землю ногой немножко раскопал. Женя Соломатин врать никогда не будет. Раз говорит — косил, значит, так и есть. Только вот не получилось.

Женя в этом году в школу идёт. Он большой. Он много чего знает. А говорит медленно.

— Жень, ты заходи в избу-то, бабушка нас кашей накормит. Ты меня как нашёл?

— Спросил…

И Женя пошёл к крылечку. Бабушка Женю не стала прогонять, а посадила за стол:

— Давай, жених, ешь за двоих!

— Баушк! — удивилась Алёна. — Ты откуда знаешь, что Женьку моим женихом дразнят?

— Так ведь вот догадалась.

Женя поел, обтёр ладошкой рот и собрался уходить.

— Ты куда же сразу-то? — заволновалась Алёна. — Мы бы в мячик поиграли.

— Пора… — ответил Женя. — Отец осердится…

— Ну иди тогда. Только, Жень, вдоль деревни пройдём, а?

— Зачем?..

— Потом скажу.

И они пошли.

— Ты смотри, Жень, какие номера на домах написаны, ладно? А то я номеров не знаю.

— Для чего тебе?..

— Потом, потом расскажу. Ну?

— На вашем номер два… — прочитал Женя.

Алёна закивала головой:

— Вроде птицы, да? Как она сидит. А на этом, Жень? Здесь одна моя знакомая девочка живёт, Таня. У неё как раз три куклы. Она, может, тебе одну даст поиграть.

— Ты… ты что?

— Ой, Жень, я и забыла. А мальчики никогда в куклы не играют?

Женя не ответил. Стал читать номер.

— Номер три это. Видишь?

— Ага, — ответила Алёна. — Вроде птицы, как летит… А первый? — заволновалась Алёна. — Где же первый?

— Единица, значит…

Они прошли всю деревню и вернулись обратно.

— Нет единицы, — сказал Женя.

— Плохо ты глядел! — рассердилась Алёна. — Ты, может, единицу-то не умеешь?

— Ну да, сказала!..

— Как она пишется? Покажи!

Женя сердито начертил ногой на песке палочку и наверху носик.

— Ой, а это вроде птица стоит на одной ноге! Ты верно рисуешь-то? Это же цапля!

— Зачем тебе?.. — опять спросил Женя.

Алёна пошла провожать его и стала рассказывать про Белую Цаплю.

— Подследить бы!.. — сказал Женя. — А это не сказка?..

— Что ты! Старые люди говорят.

— Сказка…

— Да ну тебя!

Они шли и шли по тропке через лес и вышли к поляне. На поляне стояли два шалаша из веток, покрытые сеном.

На поляне и возле кустов лежала зелёная покошенная трава, а в одном месте вдруг срезанная красная шляпка.

— Ой, подосиновый скосили!.. — Алёна подняла свеженький грибок. — Давай, Жень, грибов наберём! Здесь грибов много!

— Давай. Вот бадеечку отцову возьмём…

И они пошли.

Грибы такие, они любят прятаться. Спрячется и сидит. Ходишь-ходишь около!.. Но уж если нашёл, он сам тебе про все грибные секреты расскажет. Кто первый найдёт, тому и расскажет.

Первым нашёл Женя. Промолчал. Алёна сама увидела.

— Ой, Жень, вот дак гриб!

Гриб назывался белый, а почему белый, потому что шляпка внизу чем-то таким белым плотным подбита. Это у молодого. А сверху-то шляпка коричневая, немного бугристая, крепкая! И ножка белая, тоже крепкая, прямо не отщипнёшь!

— Я ещё найду, — сказал Женя.

Присел на корточки и снова нашёл. Тоже белый. В траве, на полянке.

А Алёна всё возле папоротников ходила, там и нет ничего.

— Найди ещё, — попросила она.

— Сейчас…

Женя обошёл вокруг дубка и опять нагнулся, из-под листьев ма-аленький грибок выкопал, белянок!

— А я-то что? — спросила Алёна.

Она села в траву, ведёрко возле поставила.

— Невезучая я, Жень.

— Ну, де́ла-то, подумаешь!..

— Нет, Жень, мне мама говорила: «Вот была бы ты мальчишкой — значит, тебе бы повезло. А девочкой что!»

— Твоему братишке, значит, повезло?..

— Какому братишке?

— А ты и не знаешь?

— Что ты, Женька, бестолковый какой! Про самое главное молчит! Кто тебе сказал-то?

— Отец твой по дороге встретился на своём грузовике. Моему крикнул…

Женя замолчал. Он очень медленно говорил, Алёна прямо не могла дождаться, пока он слово к слову прилепит.

— Что?! Что сказал?

— «Поздравь с наследником», говорит. Сын, значит.

— Ой, ну и Женька же молодец!

Алёна запрыгала, сбила бадейку, ногу об неё зашибла, потрогала косточку — ничего! — и снова:

— А хорошенький братик-то? Не говорил?

— Не…

— Ну, пошли домой, хватит с этими грибами, ну их совсем!

Алёна побежала по тропинке, не оберегая босые ноги от еловых шишек.

— Погоди! — крикнул издалека Женя. Он и ходит-то медленно. А куда ему спешить? Ведь не у него братик-то народился!

А дорога вдруг вильнула, крутнула и завела в малинник. Ягоды висят тяжёлые. Какую тронешь — упадёт, и останется одна белая сердцевина на ветке.

— Иди, Жень, малины попробуй! Сюда, сюда иди!

— У вас тут смородина чёрная, — сказал Женя. — И красная…

А потом ещё полазал по кустам:

— И крыжовник есть.

И вдруг у Алёны сердце заколотилось… От страху, что ли, — она даже зажмурилась.

Сад! Сад среди леса!

Алёна выбралась из гущины, в крапиву влезла, ноги ожгла, даже не заметила. Только за кустами был не сад, а поляна. Её скрывали листья малины. И показалось Алёне — а может, и правда, — будто мелькнули белые крылья. Но когда вышла, никого не было. Только одни кочки сухие. Поляна как поляна.

— Алён!.. — раздалось где-то совсем рядом. — Алёнка!..

Из малинника выцарапался Женя. Да так быстро. А сам оглядывается:

— Алён! Там будто кто есть.

Алёна взяла Женьку за руку.

— Пошли-ка отсюда, — и потащила за собой.

Одной рукой колючие ветки отводит, другой Женьку тянет, будто он маленький, а она взрослая. Бегут без тропинки неведомо куда. Далеко отбежали. Остановились.

— Ты куда тянешь да тянешь!.. — проговорил Женя. — Заблудились, что ли?

— Подожди, Женечка, сейчас всё уладим, — затараторила Алёна. — Вот по солнышку-то погляди.

— Кабы умел! — ответил Женя.

И Алёнка тоже не знала, как найти дорогу по солнышку. Может, за ним идти надо? Уж оно плохого места не выберет, куда попало не сядет. Да ведь это далеко. А лес большущий. А места глухие… Что делать-то? Что? Сама заблудилась и Женьку завела. Может, и волки тут…

И вдруг видит — ёлочка будто знакомая! Небольшая, не выше Алёны. Ветки, как руки, вытянула и пальчики зелёные растопырила, ладошки протягивает… Батюшки мои, да это же та ёлка, под которой они с бабушкой грибы тогда сложили!

Вот и трава ещё примята, и на стеблях лежит-белеет осколок от корешка подосиновика!

Ещё поглядела получше — вот и дорога заросшая. И лес редкий совсем. Ну, теперь не пропасть!

И тут только заметила — руки-то пустые: бадейку в малиннике оставила.

Алёна опять потянула Женю, вывела на дорогу. Он ничего не говорил, только уж когда к деревне подошли, похвалил:

— Ты молодец, Алёна, глаза зелёны.

— Разве у меня зелёные, Женя?

— А то какие же?

Глава V. Втроём

Они вышли прямо к огородам. А возле плетня, нагнувшись, стояла Таня. Она вроде бы полола грядки, а сама незаметно глядела на тех, кто вышел из леса. И кучка сорной травы так и лежала между гряд повядшая, ни один свежий листик на неё не упал.

— Жень, вон Таня, моя подружка новая.

— Ага… — ответил Женя.

— Таня! — позвала Алёна.

Но девочка и головы не подняла. Только тёмную косу назад отбросила, чтобы не мешала работать. Тут и руки её быстро заходили: хоп-хоп! Травинки так и полетели с грядки. И осталась нарядная площадочка рыхлой чёрной земли, а на ней крепкие стрелки лука. Потом, когда Алёнка с Женей были совсем рядом, Таня выпрямилась, отёрла согнутой в локте рукой красное лицо, косу притянула вперёд и улыбнулась.

— Тань, у меня теперь братик есть! — сказала Алёна.

— А тебя бабушка искала, — ответила Таня. — Куда это ты ходила так рано?

Таня говорила Алёне, а смотрела на Женю. И Алёна сразу увидала, что у Женьки грязные, прямо чёрные ноги, штаны порвались на коленях. А Таня в чистом платьице и даже в сандалиях, да не на босу ногу, а ещё в красных носках. Уж такая красивая, такая красивая!

— Ты полоть умеешь? — спросила Таня у Женьки.

— А чего ж? — ответил он.

— Давайте эту грядочку пройдём — бабушка велела — и побежим на плотину купаться. Только никому не скажем, ладно? Не скажете?

— Что ты! — ответила Алёна.

— Конечно… — подтвердил и Женя.

— Вот и хорошо. А то у меня бабушка знаете какая!

Женя молча нагнулся, стал вырывать траву. За один стебель потянул, а от него такой корень-корнище — белый удав, а от корня ещё беленькие щупальца, даже слышно, как рвутся, от земли отрываются. Тянул-тянул Женька да случайно и луковицу из земли вытянул — жухлую, маленькую, старую, даже трудно поверить, что из неё такие свежие крепкие стрелы к солнышку тянутся.

Покраснел Женька, луковицу обратно в землю закопал и на Таню покосился. А она ничего, кажется, не заметила.

Они пололи так:

Алёна с Женей от начала грядки пошли — один слева, другой справа. А Таня с другого конца — одна во всю ширь грядки полола… Так и шли они друг другу навстречу. Алёна с Женькой, конечно, быстрее — ведь их двое! Но и Таня не медлила: хоп-хоп!.. Ловкая такая, прямо будто летит над грядкой!

Алёна, может, и ещё быстрее бы выполола, да с Женькой беда! Ей не хочется, чтобы Таня видела, какой он медлительный. Алёна ему и помогает.

Но вот и сошлись вместе. Таня совсем рядом выбрала мелкую траву и вдруг засмеялась и первая побежала к кадушке мыться. За ней Алёна. А последним, конечно, Женя. Таня отмылась, стала стряхивать воду с рук и, будто случайно, Женьку всего обрызгала.

— Ты… ты что? — обернулся он.

— Ой, бедненький! — засмеялась Таня. — Не очень мойся-то, купаться ведь идём.

— Я и так не очень…

— Конечно, а то будешь красивый — вороны унесут. Правда, Алёнка?

— Не знаю.

— А чего тут знать? — и отвернулась от Жени, спросила про другое: — Как мой голыш-то, Борька, ночью не кричал?

Тут Алёна и вспомнила, что забыла про Борьку и отдать его Тане забыла.

— Я принесу его сейчас, ладно?

— Потом, — отмахнулась Таня. — Твоя бабушка его, наверно, уже накормила. А моя-то Дашутка домой пришла. Ох она и хитрая!

— Почему хитрая? — спросила Алёна.

— А как же! Вот я сказала, что хочу её в лесу бросить, а она как услышала, поскорее камешков в карманы набрала и по дороге раскидала. Потом по камешкам обратный путь нашла.

Женя слушал, раскрыв рот.

— Про кого это?..

— Про дочку. Я её в лес завела, к волкам, а она вернулась. Ну, я и рада. Пускай, — ответила Таня и отбросила назад косу. — Пошли.

Они все трое побежали вдоль деревни и свернули к ручейку, перегороженному земляной плотиной. На той стороне ручья был луг, там часто пасли коров, вот им и устроили водопой. Там и земля вся была изрыта копытами. А с этой стороны берег был покруче, но внизу намыло песочку — приходи да купайся!

Алёна стянула платье, повесила на кустик — и в воду! А вода тёплая, пахнет тиной, ивами, молоком…

— Ой и хорошо, ребятки! — закричала она и захлопала руками по воде. — Идите скорей!..

А потом «поплыла» к берегу: вцепилась руками в илистое дно, а ногами брызгает.

Женя начал было раздеваться, но поглядел на Таню и не стал.

А Таня спустилась к ручью в своих сандаликах и носочках.

И чего это она нарядилась?

Спустилась, села на траву возле куста, ноги вытянула.

— Грязища тут, — говорит. — У вас в Марьине речка есть?

— Есть… — ответил Женя. — А что?

— А то, что скоро наши Цапельки к вам в Марьино переселять будут.

— Говорят… — кивнул Женя. — Не жалко уезжать?

— Мне всё равно. Здесь скучно.

— Ох у нас и речка хороша! — закричала из воды Алёна.

— Что ж ты плавать не научилась? — пожала плечами Таня.

— Она ещё маленькая… — отозвался Женя. — Научится.

— А ты почему, Женя, так медленно говоришь?

Алёна и ногами болтать забыла. Разве можно про это спрашивать?

Женя ничего не ответил, покраснел. Он подошёл к речке, стал ломать ивовую ветку.

— Не будешь купаться? — спросила Алёна.

— Нне…

— Ну и я не буду.

Она вылезла из бочажка, надела платье, отжала трусы. Ей почему-то стало не так весело, как было всё это утро. И вспомнила, что бабушке не сказалась, как пришла.

И эта девочка — Таня… «Не буду я с ней дружить», — опять подумала Алёна.

— Я побежала! — крикнула она, взбираясь на берег. — Ты пойдёшь, Женя?

— Пойду… — ответил он.

Как телёнок. Ну чисто телёнок! И ресницы белые.

Таня тоже встала, отряхнула нарядное платьице.

— Подождите меня. — И зашагала рядом.

Шли молча. Алёна спешила, морщила лоб. Женя, низко нагнув голову, пылил впереди себя ивовой веткой. А Таня что-то напевала, улыбалась. И когда подошли к дому, вдруг обняла Алёнку:

— Знаешь, Алёна, я спрошу маму. Если она позволит, я тебе Борьку-голыша насовсем отдам.

— Не надо мне, — ответила Алёна, вывернулась из-под Таниной руки и побежала к дому.

На крыльце стояла бабушка.

— Алёнушка! Внученька! Как давно ушла, а всё нет и нет…

Алёна обняла её. У бабушки были мягкие, тёплые и немного мокрые щёки. Вот стыдно-то Алёне!

— Бабушка, ну миленькая, ну бабушка… — залопотала она.

Бабушка улыбнулась:

— Ладно, идите в дом, пообедайте. Уж и щи простыли.

Ребята уселись на лавке.

— Бабушка, я бадейку дяди Пашину, Жениного отца, в лесу потеряла, — сказала вдруг Алёна.

— Как же ты?

— Да мы с Женькой в малинник зашли. Там и крыжовник растёт, и смородина…

— Я это место знаю, — кивнула бабушка.

— Там ходил кто-то, — проговорил Женя.

— Я завтра пойду возьму бадейку, — сказала Алёна. Ей стало тепло от щей, разморило после купанья. Да ещё бабушка ей нравилась. Хорошая у неё бабушка.

— Нет уж, теперь вместе пойдём, — отозвалась бабушка. — Теперь побоюсь так-то отпускать. Заблудились вы? Что долго-то?

— Мы, баушк, грядку у Тани пололи, а потом на плотину купаться бегали, — выпалила вдруг Алёна. Она не хотела говорить и промолчать, соврать не хотела. И теперь покраснела. Глаза ей защипало, и слёзы — кап-кап — в тарелку.

— Да что ты, глупенькая?

— Баушк, не говори Таниной бабушке, а? Не говори! Мы обещали.

— Полно, полно, не скажу. А обманывать-то и чужих негоже. Ну, поели? Идите гуляйте.

— Я к отцу… — сказал Женя. Он зашарил руками по лавке. — Ой, да я кепку вроде бы у Тани оставил…

— Ну иди бери, — ответила Алёна. — Я не пойду. Да заходи завтра!

— А то…

Алёна взяла с сундука свёрнутое вчетверо пёстрое одеяло, постелила на лавке, свернулась калачиком. Глаза сами закрылись, заходили перед ними деревья, кусты, гладкая жёлтая вода бочажка…

— Ты, баушк, посуду-то не мой. Вот я встану…

— Ладно, ладно, куда ж я без тебя, помощь ты моя неусыпная!..

Глава VI. Борька

Алёна во сне вспомнила: у неё братик! И сразу села:

— Баушк! У меня ведь братик!

— Знаю, знаю.

Бабушка как раз ставила самовар, лучинки в трубу подбрасывала.

— Как же ты узнала?

— Да отец заезжал, пока ты по лесу-то бегала.

— Ой, папка! За мной заезжал?

— Нет, Алёнушка, в колхоз, по делу. Ведь вот скоро наши Цапельки в вашу деревню переедут. Слышала?

— Ага. А как? Как переедут-то?

— А так. Разберут дома по брёвнышку, перевезут. А чтоб не спутать, где какому бревну лежать — которому вверху, которому внизу, — краской номера напишут: первое, мол, второе, третье…

— И ты, баушк, переедешь?

— Не знаю. Жаль мне. Плохи ли наши Цапельки?

— Хороши, баушк. Я уж привыкла.

— А всё домой тянешься.

— Я, баушк, не тянусь. Я братика поглядеть хочу. Поиграть с ним.

— Ещё ой как наиграешься! Это ведь тебе не кукла, — и кивнула на кровать, — вот лежит и лежит, помалкивает.

Алёна встала с лавки, одеялко сложила, взяла в руки голыша. Был бы он её голыш, ох она б его и любила! А то он и хороший, а глаза вроде бы сердитые.

— Баушк, а как его назвали?

— Братика-то? Борисом.

— Ой!

— Чего ты?

— И голыша тоже Борькой зовут! Баушк, а он на кого похож?

— Да ить я не видела.

— Баушк, а у него глаза не сердитые?

— Ой господи! Что ты говоришь такое!

— А вот у Борьки моего… Баушк, я пойду его Тане отдам.

— Ну иди.

Алёна вышла. На улице уже не жарко. Солнышко хоть и не закатилось ещё, а светит в полсилы. Подошла Алёна к Таниному дому, а Таня на лавочке под окном сидит.

— Чего несёшь Борьку? Надоел?

А сама отвернулась, не глядит на Алёну.

— Да нет, наигралась уже.

— Ну давай. Ябедничать-то не стыдно?

— Неужели Женька сказал?

— А то кто же! Я спросила, он и сказал.

— Женька никогда не врёт! — обрадовалась Алёна. — Он ни вот столечко не соврёт!

— А тебе, — сказала Таня и сердито поглядела, — а тебе секрет никакой доверить нельзя.

— Нет, можно! — обиделась Алёна. — Нет, можно, можно! А что это за секрет — бабушке врать. Она у меня хорошая.

— У меня не хуже твоей, — ответила Таня. — А раз обещала не говорить…

— Так ведь моя бабушка твоей бабушке не скажет.

— «Моя бабушка», «твоя бабушка», — передразнила Таня. — А вот Женька бестолковый говорил громко, моя и услышала. Теперь меня завтра на покос не берёт.

— Куда?

— На покос. Сено ворошить.

— И я хочу.

— Ступай. Мне-то что!

Таня снова отвернулась, стала голыша Борьку на лавочке усаживать, разговаривать с ним, будто Алёны здесь и нет совсем.

— Ну что, дурачок, соскучился у чужих-то людей? В гостях хорошо, а дома лучше. Верно? Не мыли небось тебя? Не кормили?

— Кормила его бабушка, — сказала Алёнка, и голос её дрогнул.

А Таня опять:

— Ну не беда, сейчас сварим кашки…

«Кашки»! А сама дочку в лес к волкам отвела… Алёна постояла, постояла и пошла домой. И так-то ей обидно! Эта девочка Таня… И отец вот приезжал — не дождался. Домой не берёт. А почему? Потому что никто её не любит.

Села Алёна на крыльцо, голову в ладошки опустила.

Вышла бабушка из избы, села рядом:

— Ты чего пригорюнилась?

— А ты меня любишь, баушк?

— Ой ты светик мой! А как же?

— Я, баушк, у тебя жить останусь. Насовсем. И всё-то время буду тебе помогать. И полоть, и поливать, и поросёночка кормить.

— Заскучаешь, — улыбнулась бабушка. — Ведь купаться-то на плотину я не бегаю.

Алёна покраснела.

— Я, баушк, и купаться-то не люблю. И плавать не научилась.

— Ну и ладно. А завтра на покос пойдём. И бадеечку дорогой прихватим. Да?

Алёна поднялась со ступеньки, обняла бабушку за голову так, что бабушкин старенький платок на затылок съехал.

Глава VII. Встреча

Утром бабушка подняла Алёну рано:

— Вставай потихоньку. Сбираться будем.

Алёна умылась в сенях у рукомойника, белые волосы частым гребнем пригладила.

— На́ вот платочек. Наденешь потом, — сказала бабушка. — И платье с длинными рукавами бери, руки-то не обгорели бы.

— Да что ты, баушк, я ведь и так всё по солнышку.

— Слушай меня, уж я знаю.

Поели они, попили молока — и в путь. Бабушка кошёлку с собой взяла — яиц положила, картошки, огурчиков. И вот уж шагают по лесной дорожке, которая от огородов к лугу ведёт.

— В малинник-то свернём? — спросила бабушка.

— Свернём.

И у той знакомой ёлочки; что с Алёну ростом, повернули направо.

Немного и прошли, а лес уже будто другой — кустистей, чаще.

Алёна побежала вперёд, оглянулась и увидела: тут вчера малину брала, а тут полянка, та самая… А отсюда, из малинника, Женька выломился, перепуганный. Ну так и есть! Вот она, бадеечка, стоит под кустом. Обрадовалась Алёна. Заглянула в ведёрко, а там… Может, почудилось? Яблоки! До половины…

— Баушк! — позвала шёпотом.

Та не услышала. Алёна протёрла глаза, снова заглянула. Яблоки!

— Ой! — закричала она и бросилась бежать, не разбирая дороги. Набежала на кого-то, обрадовалась сперва. — Бабушка! — А потом глянула вниз — сапоги. Так и застыла.

Здоровенные сапоги, мокрые от росы. Брюки в полоску, старые. Синий пиджак. Подняла голову, а прямо над её головою — белая борода.

Глава VIII. Младший

Рванулась Алёна, а дед держит за руки, не отпускает:

— Не вертись, не вертись. Где бабушка?

— А вот я, — говорит бабушка. — Что ты мне девчонку напугал? Гляди — побелела вся.

— Это она меня напугала. Вылетела из малинника, как птица! — засмеялся дед. Засмеялся он не страшно, только зубов у него не было. А лицо широкое, глаза светлые, будто повыгорели.

— Давно ли ты птиц стал пугаться? — улыбнулась бабушка и протянула ему сухонькую руку. — Ну здравствуй. Когда прибыл-то?

— Три дни уже тут.

— Ох и шатун, ох и шатун ты! — покачала головой бабушка. — Нашёл чего?

— А то ж! Такие саженцы привезут — прямо охнешь да сядешь!

Вот оно что, они знали друг друга — бабушка и этот старик. И теперь говорили про своё.

— Так и бросишь Цапельки? — спрашивал дед.

— А как быть? Одна во всей деревне останусь?

— Зачем одна. Я-то что — не человек? Ведь сад здесь будет, понимаешь? Работы сколько! Зато и благодать какая!

Лес поредел и вдруг — вот диво-то! — вместо берёз за малинником стали видны яблони. А на них красные и белые яблоки. А на яблоках — солнце. Где солнце, а где тень. Яблоки плотно-плотно к ветке притиснуты, так и жмутся, прямо боками толкаются. И не блестят, затуманены, будто пала на них роса.

А дальше — вишенье. Как огонёчки красные, как фонарики на ветках понавешаны.

А трава под деревьями высокая, нескошенная, и в траве тоже будто фонарики. Это вишня да красные яблоки нападали.

А над садом — небо. И такая тишина… А пчёлы — вж-вж! — так и шныряют туда-сюда. Брюшки у них жёлтые, пушистые и лапки тяжёлые от пыльцы. Никогда, ну никогда не видала Алёна такого чудесного сада!

Но это ещё что! За яблонями виднелась крыша дома. Серая крыша из щепы, окошечко на чердаке. А вот и вся избушка из кустов выглянула — старая, приземистая, серая.

Алёна всё не могла понять, чем она на другие не похожа. В деревне ведь тоже бывают старые избы, осевшие. А эта чем-то не похожа. Она старее всех, вот что. Потом ещё заметила: возле деревенских домов всегда площадочка притоптана, а здесь — лесная поляна. Трава почти не смята, былинки прямо на крыльцо лезут и по завалинке в окно. Алёна даже нагнулась — поглядела, не на курьих ли ножках дом стоит.

— Входите, гости дорогие, — сказал дед.

Сени в доме оказались пустыми, ничем не захламлёнными. Комната одна. Широкая, в три окошка. По избе — запах яблок. Пол вымыт недавно. На нём трава разбросана — вместо половика. Лавка тоже выскобленная, чистая, а на столе хлеб да сахар в пачке, — такой отец из города привозил.

— Ждал, что ли, кого? — спросила бабушка, осматриваясь.

— А вас и ждал. Нашёл в лесу бадеечку, ну, думаю, значит, и гости будут. Сейчас самовар вздую.

Он ушёл в кухню, за переборочку. Слышно было, как он щиплет там лучину и жужжит себе под нос:

Раскрасавица белая птица
Сыры боры́, сыры боры́ облетала,
Мой домочек во борочке увидала…

Алёна затаилась, прислушалась.

Ты лети-то-ка, белая птица,
Вей гнездо, вей гнездо в моём доме.

Старик замолчал. Алёна стала разглядывать комнату. Стены были бревенчатые, пустые, без фотографий. Таких ни у кого в деревне нет.

В простенке между окнами висело большое зеркало в деревянной раме. Алёна поглядела на себя и засмеялась: зеркало ей щёки раздуло, нос сплюснуло, а глаза в разные стороны развело. Она голову откачнула — и вот уже лицо стало длинное, как огурец, нос на нём тоже длинный, а глаза где-то на щеках!

— Дедушка! — позвала Алёна со смехом. Да и осеклась.

Увидела: из-за зеркала торчало длинное белое перо. Не куриное это. Да и кур у деда нет. Не куриное. Дикое какое-то, лесное. Она подошла на цыпочках к перу, протянула руку, но дотронуться не решилась.

Отвечает красавица птица:

— Я к тебе бы, к тебе поспешала,
В сы́ры боры́, в сы́ры боры́, в сы́ры бо́ры,
Только ждут меня малые детки.

— Баушк! — позвала Алёна шёпотом. — Слышишь, что он поёт?

— А что? — не поняла бабушка.

— Твою песню-то. «Сырыборы»…

— Ну что за диво…

— Чего вы там шепчетесь? — проговорил дед, ставя на стол самовар. — Давайте-ка чай пить.

Бабушка достала из корзины всё, что было, разложила на столе. А дед ещё яблок принёс — они у него в углу в берестяном коробе стояли. Вот и пахло-то от них по всей избе, как в саду.

— Ко времени приехал, — сказал он. — Аккурат яблоки падать начали.

Дед пил чай не спеша, из блюдечка. Алёна на него всё глядела, глядела, прямо глаз отвести не могла. Дед заметил это, поставил блюдце на стол, засмеялся:

— Что, глазастая, али признала? — и подал ей самое большое яблоко, с веточкой и двумя листочками.

Напились чаю. Бабушка стала прощаться.

— Куда так рано? — удивился дед.

— А мы идём сено сушить.

— А… Ну берите еду.

— Что ты! Я тебе с Алёнкой ещё пришлю. — Бабушка заспешила, перевязала платок перед зеркалом, и они все трое вышли.

Алёнка оглянулась на сад, на избу и вдруг остановилась: возле двери прибита дощечка, а на ней цифра. Вот точно такая, как Женька на песке рисовал: будто стоит на одной ноге красавица белая птица.

— Баушк!

— Поспешай, поспешай, Алёна.

— Провожу пойду, — сказал дед. — Я там в бадеечку-то яблок насыпал.

— Ох, дедушка Младший, а я как тогда испугалась! — вспомнила Алёна.

— Чего ж пугаться-то?

— Да ведь не было их вчера.

— Эх, цапелька, мало ль чего вчера не было, а завтра есть. А что это ты меня так величаешь: «Младший»? Вроде бы старее меня никого в округе не сыщешь!

Алёна промолчала. Она, робея, взяла деда за руку. Рука у него была большая, толстая, добрая. Только вот что это он её так чудно назвал — «цапелька»?

Глава IX. Сено

Алёна с бабушкой шли по заросшей дороге, держа за ручку бадейку с яблоками. Вскоре свернули в сторону и по мокрым болотным кочкам еле видной тропинкой выбрались к тому месту, где стояли шалаши косарей. Женя, видно, не знал этой тропы по болоту, вот и брели они вчера долго. А поляна-то близко совсем.

Возле шалаша уже собрались женщины. Грабли, привезённые на телеге, лежали тут же. Кто-то заметил Алёну с бабушкой:

— Ну вот, помощь пришла, теперь и начинать можно!

Алёна оглянулась: Женьки нигде не было. Может, уехали? Потом, когда немного стихли женщины, услышала неподалёку:

Вж-их! Вж-их!.. Это косили-выкашивали соседнюю лесную поляну.

— Не разучились ещё! — похвалила бабушка. — А то всё машины да машины, мужикам и силу приложить негде.

— Машины — оно хорошо, — подхватили другие, — да на наших полянах им не развернуться.

— Ничего, пускай мужики кости поразомнут.

— Верно!

Алёна боялась — не достанется грабель, разберут женщины. Они, как бы между делом, осматривают их, меняют, всё ищут получше. Но и Алёне остались одни. Ручка у них сухая, тёплая — на солнце нагрелась — и гладенькая, многими руками отглажена. Лёгкие грабельки, ничего.

Выбрала Алёна рядок — раз граблями! Повезла к себе чуть повядшую, ещё зелёную, тяжёлую траву. А трава сбирается вокруг грабель, вон уж сколько!

— Ты сено-то никогда не сушила? — спросила бабушка.

— Нет!

— Ну, гляди тогда.

Бабушка прихватила грабельными зубьями охапочку сена, приподняла и растрясла по стерне.

— Видишь как? Понемножечку, чтобы солнышко каждую травинку достало…

Подняла и Алёна грабли. А они тяжёлые стали от травы. Тряхнула ими — грабли пустые, а трава опять вся в кучке. Не высохнет так.

— Ну, давай вместе, — сказала бабушка. — Положи свои-то грабли, берись за мои.

Вместе хорошо пошло!

— Уж ты и молодец! — похвалила бабушка.

— А что, баушк, я смышлёная! Верно?

— Ну иди теперь своим рядком.

Алёнка пошла. И тоже всё получилось. Где поднять не может, так пораскидает, чтоб трава сохла. Стала она бабушку догонять. А потом и перегнала. Дошла до конца поляны, а там уж женщины собрались.

— Вот и полянку пораскидали, — говорят, — на другую теперь можно. — И Алёну хвалят: — Ладная ты у нас помощница. Не устала? Дальше-то с нами пойдёшь?

Алёна рада.

— А как же. Пойду! — И за ними следом.

Потом оглянулась, а бабушка-то не управилась. Приустала, видно. Лицо рукавом вытирает.

Стыдно Алёне. И как это убежать хотела? На похвалу польстилась?!

— Мы с бабушкой вас догоним, — сказала Алёна женщинам. И пошла по бабушкиному ряду ей навстречу.

Так они до обеда сено трясли.

Глава X. Горячее солнышко

А солнышко горячее. Алёне жарко в платке, да в платье с рукавами, да в ботинках. А лицу, хоть ничего и нет на нём, ещё жарче.

И грабли потяжелей стали, и спину заломило.

Но вот по лесу задребезжало, застучало.

— Обедать!.. — закричал кто-то.

Другие, может, не знают — кто, только Алёна сразу распознала: Женин это голос. Он обед привёз. На телеге, значит, ехал, один правил лошадью.

Все сразу пошли к той поляне, где шалаши. А там на телеге бидон стоит. А Женька гордый такой. Всё возле лошади ходит, гладит, хлеб ей даёт. К Алёне не подошёл. И она не подошла. Села с бабушкой в тени, за шалашом. Потом легла на траву, глаза прикрыла, а чуть-чуть всё же глядит. Там небо почти белое — раскалилось. Травинки у горячих щёк тоже в небо подымаются. Птица пролетела высоко… Но как-то незаметно крутанулось колесо, небо внизу оказалось, в нём птица плывёт, а рядом песочек — разбегись да прыгай, как в речку! Разбежалась Алёна, вот сейчас забултыхается, нырнёт в прохладу. А Женя Соломатин (и откуда взялся?) говорит:

«Нельзя здесь купаться… Здесь омуты…»

И отпрянула Алёна. И проснулась.

Уж не так ей жарко — отлежалась в тени. Рядом бабушка. Тоже, видно, заснула. А на земле стоит пшённая каша в мисочке. Пожалели женщины будить их, поесть оставили, а сами дальше пошли.

Села Алёна. Распрямила спину — ничего!

Прислушалась. Тихо как! Только и слышно: пчела пролетит — жужжанёт; птица одна другой с ветки что-то крикнет. В деревне сроду такой тишины нет. А запах, травяной дух! Не сено ещё и уж не трава. Мёдом не мёдом, земляникой не земляникой пахнет. И Алёна подумала: «Хорошо он там живёт, в лесу, Младший».

Подумала и обрадовалась чему-то. И вспомнила, как бабушка ему сказала:

«Я тебе ещё с Алёнкой поесть пришлю».

Этому и обрадовалась.

Глава XI. Отец

Алёна с бабушкой приехали домой, в Цапельки, на телеге, потому что бабушка очень устала. Вот приехали они, а дверь в избу открыта. Вошли — никого нет. А как глянули на стол, так и застыли: на столе скатерть постелена, щи дымятся — по тарелкам разлиты, хлеб нарезан… А тарелок — три… И нет никого.

— Скатерть-самобранка, да? — спросила Алёна. Она знала, что так не бывает, но думала — у бабушки, может, и бывает!

Бабушка села к столу, на лавку:

— Ну, выходи, кто там за печкой прячется?

— И ничего я не прячусь, — услыхала Алёна.

И из-за печки вышел… отец.

— Папка!

Он был в чистом костюме, рубашка белая, руки отмытые.

— Ну, стары да малы, давайте Борьку обмоем.

— А где он? — стала оглядываться Алёна. — В чём мыть-то будем?

Отец и бабушка засмеялись, а отец сказал:

— Вот щами и обмоем. Садитесь, работники, к столу.

Он был рад, папка. Он был красивый. А про Борьку непонятно говорил — пошутил, наверно.

— Как Нюра-то? — спросила бабушка.

Алёна насторожилась. Ведь Нюрой её маму зовут.

— Ничего, — ответил отец. — Больно парень горластый, спать ни вот столечко не даёт.

— Пап! — попросила Алёна. — Мне бы хоть глазком на него глянуть!

— Увидишь скоро, — ответил отец.

Он достал из-под стола белую бутылку, разлил из неё по стаканчикам. Себе налил и бабушке.

— Ну, за Борьку маленького! — сказал он. — Чтоб рос большим.

Алёна потянулась к отцу:

— Папка, у нас очень бабушка хорошая.

— А фотографии-то свои молодые она тебе не показывала? — спросил он. — Ведь первая красавица была.

— Ой, сынок… — отмахнулась бабушка. — Чего теперь вспоминать.

— Баушк, а ты давно была молодая?

Бабушка засмеялась, не ответила.

— А песни как пела! — покачал головой отец.

— Она и теперь поёт, — проворчала Алёна. — Корове своей.

Отец погладил Алёнкину голову:

— Чего насупилась?.. Э, да ты, я вижу, носом клюёшь. Ложитесь-ка вы спать, работнички! И мне пора домой.

Когда отец ушёл, Алёна поглядела случайно на лавку, а на ней — свёрток в серой бумаге.

— Ой, баушк, что это?

— Гостинец тебе, наверно.

— А тебе?

— Дак ведь я старая.

Алёна покраснела.

— Но ведь ты была молодая. Нет, баушк, чур, на двоих! — и развернула.

А там было голубое, мягкое, как льняное поле, когда лён цветёт. И пахло тоже льном. Платочек! Голубой платочек в белую крапину. А рядом ещё что-то белое, тоже в крапину. В синюю.

— Это, баушк, тебе.

И у бабушки тоже стал платочек. У Алёны — голубой, а у бабушки — белый. Надели они свои платочки и стали друг против друга. И засмеялись. Бабушка покачала головой:

— Правда, что стары да малы!

И тут вошла девочка — Таня. Сразу углядела:

— Ой, Алёна, какой платок-то!

А потом вспомнила, зачем пришла.

— Здравствуйте, Евдокия Тихоновна! — сказала она бабушке. — У нас соль кончилась. Насыпьте полстаканчика. А мы купим — отдадим.

— Насыпь, Алёна, — велела бабушка.

Алёне почему-то не понравилось, как сказала Таня, что они купят и отдадут. Будто бабушке соли жалко!

Алёна насыпала побольше полстакана, подала.

— Алён, — попросила Таня, — а ты дашь платочек поносить?

— Это папка подарил, — ответила Алёна.

— Не дашь?

Алёна промолчала. И Таня пошла со своей солью. Потом обернулась к бабушке:

— Спасибо, Евдокия Тихоновна.

И закрыла дверь.

— Баушк, — спросила Алёна, — она красивая?

— Красивая девочка. Они и все в роду красивые, — ответила бабушка.

Алёна вздохнула и пристроилась к бабушке мыть посуду.

Вдруг бабушка согнулась, прижала руку к спине.

— Ой, внученька! — и засеменила от шестка к кровати.

Алёна подбежала, укрыла бабушку одеялом:

— Ты полежи. Я посуду домою.

— Бог с ней, с посудой. Посиди возле, расскажи что-нибудь.

Алёна села на кровать, подумала, подумала, но ничего не вспомнила.

Бабушка закрыла глаза, вроде бы задремала. И тогда Алёна тихо-тихо стала говорить:

— Жила-была Белая Цапля. У неё был сад на болоте. А в саду — домик. И в домике она берегла белое перо. И вот пришла туда одна девочка. И как взяла она в руки это перо, так и выросли у неё крылья…

— Что-что? — переспросила бабушка. — Очень уж тихо ты сказываешь.

— Это я так, — смутилась Алёнка. — Сказку позабыла. Вспомню, потом скажу.

Глава XII. Яблоки

А утром Женя Соломатин сам прибежал. Алёна глянула в окошко, а он на крылечке сидит.

Заторопилась, плеснула на лицо водой из рукомойника, повязала платок вокруг шеи, есть и вовсе не стала. И — скорей на улицу.

Женя поднялся со ступеньки, на Алёну глядит во все глаза.

— Ну и платок!..

— Хорош?

— А то…

Потом снова сел, вздохнул.

— Ну, всё… откосились. Мне вот столечко покосить не дали.

— Чего делать будем? — спросила Алёна.

— Я… Я попрощаться…

— Что, Жень, уже обратно?

— Пора… В полдень тронемся.

И вдруг из-за дома выплыла девочка — Таня. Опять в своих сандаликах и красных носочках. Праздник у неё, что ли?

— Вы чего здесь сидите?

Алёна была не рада. Она сказала:

— Ничего.

А Женя был рад. Он сказал:

— Прощаться пришёл…

— Знаешь что? — сказала Таня Алёнке. — Давай пойдём Женю провожать. И свернём в дедов сад, нам почти что мимо идти. Ох там и яблок! Женька натрясёт.

Женя удивился:

— Какой сад?..

— А тот самый, — шёпотом ответила Алёна. — Помнишь? Цаплин.

— Это что ещё за цаплин? — засмеялась Таня. — Пошли, пошли, пока не жарко.

— Не пойду я, — сказала Алёна. — Того сада трогать нельзя.

— Что так? А я всегда-превсегдашеньки там яблоки рву.

— У вас же, Таня, свои есть.

— Чужие вкуснее!

— Вот из-за этого всё и случилось, — горячо заговорила Алёнка. — Старший брат на чужое, на дармовое позарился, из-за него и Белая Цапля не расколдовалась.

— Чего она болтает? — пожала плечами Таня. — Нелепица какая-то.

Алёна совсем обиделась:

— И очень даже лепица. Очень лепица. Вон Женька знает…

Таня поглядела на Женьку.

— Сказка это… — ответил он. Ему, видно тоже захотелось яблок.

— У тебя, Алён, всё нельзя, — сердито проговорила Таня. — Всё тебе жалко.

— Врёшь ты! — крикнула Алёна. — Это же не мой сад!

— Всё равно. Жадная ты. Вот хоть Женю спроси. Правда, Жень?

— Правда… — вдруг выдавил из себя Женька.

Алёна прямо рот раскрыла.

— Чего это я тебе пожалела?

Женька молчал.

— Ну, чего? Чего пожалела? Говори, бессовестный!

— Не мне… — медленно затянул Женя. — Не мне. Тане вот… Платок не дала.

— Ух! — взорвалась Алёнка. — Ух, напела уже тебе в уши? Ну и идите воруйте яблоки! Идите!

— И пойдём! — ответила Таня.

Она взяла Женю за руку, потянула. И он пошёл. Голову опустил и пошёл.

Алёна стояла у крыльца и глазам своим не верила: пошёл! Сроду бы не подумала, что он пойдёт!

Она и не заметила, как слёзы закапали на ушки голубого платка.

Глава XIII. Дома разбирают

Теперь отец стал часто приезжать в Цапельки. Наверно, он всё-таки соскучился по Алёне. И ещё потому, что начали перевозить в Марьино сперва урожай, какой собрали, а потом и дома. Выйдет Алёна утром — а в ряду то одного дома нет, то другого, прямо как у Женьки с зубами. У него зубы стали одни выпадать, а другие на их месте расти. Он сам показывал и даже потрогать давал. Но дома — это совсем другое дело. Они из земли не проклюнутся. Алёна знала — ей отец сказал — здесь теперь будет большой сад. А деревни не будет.

Девочка Таня тоже собиралась переезжать к ним в Марьино.

Как-то утром открыла дверь в их избу:

— Здравствуйте, Евдокия Тихоновна! Здравствуй, Алёна, — и втащила большой узел, поставила возле двери. — Бабушка велела к вам вещи сносить. Можно?

— Как же, как же, — закивала бабушка. — Ваш дом сегодня разбирать будут? Помоги, Алёна.

Алёна вышла следом за Таней, впервые ступила на их крыльцо.

В горнице всё было переворочено. Одеяла, подушки, перины лежали на кровати, перевязанные верёвкой, фотографии со стен сняты, и на их месте на обоях яркие квадратики. Возле двери были сложены мелкие узелки, коробы.

— Помогать пришла? — спросила Танина бабушка. Она была прямая, высокая, черноглазая, и брови тоже чёрные, широкие.

— Вы теперь у нас жить будете? — тихо спросила Алёна.

— Как бог даст, — строго ответила старуха. — Бери вот узелок-то.

До обеда Алёна с Таней молча таскали вещи. Всю избу чужими вещами заставили.

А в обед приехал Алёнин отец и мужики из Марьина, начали Танин дом разбирать. Сперва отец вошёл в избу, отогнул гвоздики на оконных рамах и вынул стёкла.

— Держи, Татьяна. Вон туда, к кусточку, поставь. Подмоги ей, дочка.

Пока они стёкла носили, глядь — уже рамы повынули. И стал сразу дом на дом не похож. Нельзя в нём теперь жить: слепой стоит.

А мужики уже с крыши железо сбивают, вниз подают.

Деревянный настил, что под железом был, тоже сняли. И совсем дом обеднел. Сруб один.

Вот и брёвна скатывать начали — аккуратно скатывали, чтобы не разбить, — две жердины как горочку положили от верха до земли. Вот тут Алёна и заметила, что на брёвнах по венцу зелёной краской написано. Снизу — она сразу узнала — будто птица с клювом, как она на одной ноге стоит. Один, значит. Первое бревно. Повыше — будто сидит птица на земле. Цифра два это. Потом — летит птица. Цифра три. А уж дальше Алёне и не прочитать. Не знает она, как другие цифры пишутся.

Бабушка наварила щей полон горшок, всех, кто с отцом приехал, и Таню с её бабушкой на обед позвала.

Все уж за столом сидят, а Таня всё ходит возле своих вещей, что по горнице разбросаны. Будто чего потеряла. Алёна ей — ни слова. И Таня так же. Потом нашла чемоданчик, сверху положила, тоже к столу села. Пообедали — стали брёвна на машину грузить.

— И я в Марьино поеду, — сердито сказала Танина бабушка. — А то ещё свалите невесть где.

Села в кабину к Алёниному отцу и уехала.

А девочка Таня осталась в горнице у Алёниной бабушки.

— Ты не горюй, — сказала ей бабушка. — В Марьине клуб есть, туда и кино, говорят, привозят.

— А я и не горюю, — ответила Таня. Она взяла тот чемоданчик, что нашла среди вещей, и сказала, глядя в бабушкин потолок: — Я там в школу ходить буду. И вообще…

И открыла чемодан. А в нём рядком, на подушечке, лежали куклы: и Дашутка, и Эльвира, и Борька-голыш. Те хоть в платьицах, а он ничем не закрыт. Захолодал небось — как-никак осень. И глаза у него не сердитые.

— Зачем мне теперь куклы? — сказала Таня. И поглядела в окошко.

Алёна промолчала.

— Я их кому-нибудь отдам.

Алёна опять промолчала.

— И Эльвиру отдам. И Дашку-замарашку. И Борьку этого.

Алёна стала убирать со стола. Она не хотела говорить с Таней. И кукол её не хотела.

А как приехал отец железо и рамы с Таниного дома увозить, попросила:

— Пап, а пап, возьми домой хоть на денёк. Мне Борьку посмотреть хочется.

И отец вдруг сказал:

— Поедем.

Машина стояла возле дома, и Алёнка побежала поскорей и села в кабину, пока отец не передумал. Бабушка принесла ей в кошёлке огурцов и яблок:

— На, мамку-то угостишь.

Отец сел за руль, включил мотор. Поехали!

Глава XIV. Куклёнок

Мимо, мимо, мимо Цапелек! А в них и домов-то уже почти нет. Только плетни, а за плетнями кусты да яблони… Прощай, Цапельки! Нет больше Цапелек.

Сегодня, скоро, скоро, Алёна увидит маму.

…Мимо колодца с журавлём…

Алёна увидит маму и ещё Борьку. Братишку. Он ну точно куклёнок маленький! Волосы кудрявые, глазки синие! Ой, скорей бы!..

…Мимо леса, и луга, и речки, и бочажка…

Она так давно не видела маму. А Борьку Алёна сразу подхватит, и они пойдут гулять по деревне, и все будут завидовать. Скорее бы! Ой, скорее!..

Вот и Марьино. Большая деревня тянется вдоль реки. Куда речка — туда и она.

За рекой птицеферма. Её хорошо видно с дороги. Ходит там по земле, как среди жёлтого облака — только это не облако, а цыплята, — женщина в белом халате. Кто это? Вдруг мама?! Алёнка уже схватила отца за руку, чтоб машину остановил. А потом разглядела: не мама это, а тётя Надя.

Деревня большая, а вся знакомая: и дорога, и берег, и дома.

Гараж. А там машины, машины, машины. Утром оттуда и тракторы выползают — пылят да грохочут, и председателева легковушка вылетает, и папин грузовик… А на подножку грузовика мальчишки прыгают, Женька Соломатин… А отец им:

«Брысь, мелюзга!»

Вот и к дому подкатили. Скамейка возле окон, куры гуляют рябенькие. Цыплята уже подросли, сделались вроде бабушкиных: голенастые, бегучие… А так всё как было. Будто и не изменилось ничего. Но Алёна-то знает!

— Ой, пап, открой дверку-то! Открой скорей!

На крыльцо вышла мама.

— Мама! Мамочка! — И Алёна повисла у мамы на шее.

— Милая ты моя, — приговаривала мама, — доченька… Загостилась. И меня, поди, забыла.

— Ой что ты, мам!.. Мама, у нас бабушка очень хорошая. Мам, а где Борька?

— Пойдём, дочка, покажу.

Они вошли в комнату, а там в углу, под окном, качалка деревянная. Её отец ещё при Алёне мастерил. От спинки качалки до спинки белая марля натянута — это от мух и комаров. Приподняла мама марлю, а там… А там свёрточек крошечный, в белую простынку запелёнатый, одно личико видно. Розовое, носик махонький, рот как дырочка, а глаза закрытые. И дышит, дышит. А из-под чепчика волосики треугольничком.

Алёне захотелось его потрогать, погладить — живого, настоящего.

— Борька! Мы с тобой Цаплины. Ты знаешь?

Алёна осторожно коснулась ладошкой его лба в том месте, где волосы из-под чепчика вылезли треугольником — тёплые, мягкие.

А Борька весь покраснел, будто рассердился, сморщился, по лицу рябь прошла и тихонько — ну шёпотом прямо! — запищал, как замяукал. Ишь недотрога!

Она к нему всей душой… Она к нему как сестра… А он?!

Но мама была чему-то рада. Осторожно приподняла своего Борьку, положила на согнутую руку:

— Не плачь, сынок, не плачь, маленький…

А на Алёну и не глянула.

Алёна побрела к выходу, стукнулась о скамейку в сенях, потёрла ушибленную ногу и заплакала.

— Ты чего, дочка? — Отец поднял её лицо, заглянул в мокрые глаза: — Чего ты?

— Стукнулась.

— Ну, беда-то! Давай подую.

Он подул на Алёнину ногу, потом спросил:

— Ну, как тебе Борька?

— Пап… — сказала Алёна и отвела глаза. — Пап, что ж мы теперь делать-то будем?

— Как так?

— Борьке-то я не глянулась. Совсем не глянулась.

Отец рассмеялся, подхватил Алёну, вынес на крыльцо. Раскачал на руках, будто хотел бросить, а потом придержал, будто поймал.

— Вот так мы его! Выкинем.

— Нет, пап, уж пускай. Он не виноват.

— Ну, в лес к волкам заведём.

Алёна вспомнила Таню.

— Не хочу, чтобы Борьку к волкам.

Отец опять засмеялся, сел на крыльцо, посадил Алёнку к себе на колени.

— Вот что, дочка. Не тревожься зря. Подрастёт наш Борька, пойдёшь с ним по деревне — твои подружки обзавидуются.

— Правда, папк? И он меня за сестру признает?

— Ну что же, я врать буду? Вырастет — ещё заступаться за тебя станет. Вот увидишь.

Алёна вытерла глаза, обняла отца за голову, потом вырвалась и побежала в избу. Борька уже снова спал под марлевой занавеской. Мама возилась у печи.

Алёна подошла к качалке, приподняла марлю, строго посмотрела на малыша:

— Хорошо. Ладно. Расти. Скорей!

Глава XV. Дома

Вот раньше мама работала на птицеферме, и ей было некогда. А теперь мама дома, и ей всё равно некогда! Алёна ей:

— Мам, ты сказки сказывать умеешь?

А мама:

— Умею, дочка. Принеси-ка чистую пелёночку, вон на плетне сушится.

И возится с Борькой. Укладывает его спать. Алёна снова:

— Мам, а ты тоже Цаплина?

— А как же. Поди, доченька, картошки подкопай. Знаешь, где лопатка-то?

А сама хватает Борькины пелёнки — и к речке, полоскать.

Алёна ей всё про бабушку хотела рассказать. Какая у них бабушка. И ещё про Младшего.

А маме некогда.

— Подожди, — говорит, — вот бабушка приедет к нам в Марьино, опять вместе гулять станете.

Алёна так и ахнула:

— А я? Разве я не поеду в Цапельки?

— Куда ж ехать-то? Цапелек почитай что и нет. Все дома уже к нам свезли… Возьми-ка вот кастрюлечку Борькину песочком почисть.

Алёна села возле дома, трёт, оттирает копоть с кастрюльки, а сама на дорогу поглядывает, ждёт отца. Как же так? Неужели она больше Цапелек не увидит? Она и с дедушкой Младшим не попрощалась.

Как же так?

Под вечер приехал отец. Вошёл в избу:

— Где Алёна?

— Здесь я, пап!

— На́ твои вещи, а вот это гостинец от бабушки.

— А бабушка?

— Не едет она к нам, дочка. «Поживу, говорит, пока что здесь, а после видно будет».

— Как же одна-то? — удивилась мама. — Страшно небось. Все переехали.

— А велела брёвна к дедову дому свезти. Пристройку сделают — вот и не страшно. Там ещё паренька им дают — садовода. В саду жить станут.

Алёна развернула белую тряпицу, в которую был закручен гостинец.

Пирог. Яблоко. Одно-единственное, большущее, наливное. И в отдельном кулёчке всего понемногу — вишенья, смородины, сливы, крыжовника…

Она знала, почему бабушка послала ей всё это.

Но Алёна, хоть и переехала в Марьино, будто уже больше не уходила из того волшебного сада. Там солнце и тень, и яблоки в траве, а голову подымешь — на ветках вишни обсыпные, как фонарики…

И вдруг отец достал из нагрудного кармана что-то плоское — книжечка не книжечка, — аккуратно завёрнутое в газету.

— А это береги… — сказал он. — Всего одна такая фотография у бабушки.

Алёна отошла к окошку, осторожно развернула газету. И вдруг сердце у неё застучало часто-часто… Возле озера с деревьями и цветами на стуле сидела девушка в длинном белом платье. Волосы её были распущены, руки в широких белых рукавах чуть откинуты назад, будто крылья. А лицо с широко расставленными тёмными глазами как у царевны в сказке.

— Кто это? — шёпотом спросила Алёна. Но её не услышали. И она не стала переспрашивать, потому что сказка от переспроса портится. Да она и сама знала кто.

Алёна спрятала карточку под подушку. Подумала и яблоко спрятала тоже. Потом тихонько вышла на улицу. Дошла до ближнего конца деревни, свернула к полю.

— Далеко ль, Алёна?.. — услыхала она Женькин голос.

Женька тащил траву для поросёнка и, поравнявшись с Алёной, поставил корзину.

— Ты не сердись, Алён… Мы тогда яблок не рвали. Нам дед полную кошёлку насыпал.

Алёна не ответила. Чего с ним говорить-то! Будто в яблоках дело. Она так и увидела Танины сандалики да красные носочки рядом с Женькиными босыми ногами. Значит, кто за руку потянет, за тем и пойдёт?

— Чего молчишь?.. — спросил Женя.

— Я не молчу, — пробурчала Алёна.

Она вдохнула предвечерний воздух, глянула вверх, на розовое от солнца и облаков небо.

— Ну, Жень, я пошла.

И вдруг увидала: над полем, над жёлтой его стернёй, гордо вытянув белую шею и раскинув широкие белые крылья, летела птица. Она на лету подтянула длинные красные лапы, набирая высоту, и вот уже скрылась там — за полем, за лесом, за болотами… Она летела в сторону Цапелек, к тем болотам, к тому саду, в сыры боры…

Раскрасавица белая птица
Сыры боры, сыры боры облетала,
Мой домочек во борочке увидала…

А в воздухе закружилось перо.

Женька и Алёна бросились ловить. Но перо будто выбрало — пало прямо в Алёнины руки.

Это было прекрасное белое перо — длинное, гладкое. Нижний прозрачный конец его был ещё тёплый.

— Чур, на двоих! — закричал Женька.

— Нет, Жень, я ведь жадная.

Женя опустил голову.

— Ничего ты не жадная… Приходи к нашему дому в лапту играть.

— Может, приду, — ответила Алёна. И пошла домой, бережно унося перо.

Она вошла тихонько в избу, положила перо под подушку — туда, где лежали яблоко и фотография. И вдруг заплакала.

— Чего ты, дочка? — спросил отец. Он подошёл, погладил её по волосам. — Обидел, что ли, кто?

— Нет. Жалко мне.

— Чего жалко?

А Алёна и сама-то не знает. Только знает, что жалко.

— Бабушка без меня скучает.

— А ты ей письмо напиши. Я поеду — передам.

Глава XVI. Письмо

Вечером Алёна попросила у мамы бумагу и цветные карандаши. Села писать бабушке письмо.

Буквы Алёна ещё не знала, только цифры немножко. Но это не беда. Всё равно письмо получилось красивое.

Дорогая бабушка!

И Алёна нарисовала красные и жёлтые яблоки, крепко прижатые к ветке, душистые, чуть запотевшие: проведёшь пальцем — останется, след, как по росе. И вишнёвые ягоды на длинных черенках. И ягоды малины.

Мы с Борькой по тебе скучаем.

И она нарисовала Борьку. Он был маленький, кудрявый и держался за её, Алёнину, руку.

Передай от нас привет дедушке Младшему.

И вот уж на странице появился дедушка с бородой.

И как хорошо, что нашлась Цаплина Скаточка и что будет теперь в Цапельках большущий сад.

И пририсовала ещё одно яблоко.

До свиданьица, дорогая бабушка.

И тут у Алёны — она даже сама не знала как — получилась очень красивая белая птица. Она стояла посреди сада на длинных ногах, с отведёнными назад широкими белыми крыльями.

Низко кланяюсь. Твоя любимая внучка Алёна.

Но места уже не хватило, и любимую Алёну пришлось поместить в самом-самом углу странички.

Алёна отдала письмо папе. Папа положил его в конверт, заклеил, а на конверте написал:

Деревня Цапельки, дом один.

Как получит бабушка письмо, сразу догадается, что Алёна скоро опять к ней приедет.