Боевое задание. Андрей Дугинец

В начале войны я оказался в окружении и попал к партизанам. Командир отряда узнал, что у меня почти что высшее образование, назначил меня писарем. Штаба еще не было, но штабные дела уже появились. Должность это почетная, но мне она показалась нудной. Ну сами подумайте: товарищи мои ходят на боевые задания, пускают под откос фашистские поезда с военной техникой да горючим, подрывают мосты, уничтожают гитлеровцев, а я все это только записываю да приказы командира строчу.

Пришел как-то командир диверсионной группы Саша Золотов и рассказывает, что творилось, когда пустили под откос эшелон с бензином. Над фашистами небо рвалось — громы и молнии. А под ногами у них земля горела.

Я же все это только записываю.

Однажды после большого боя приносят партизаны целый килограмм фашистских орденов. И прямо ко мне: «Ну-ка, писарь, занеси в свой кондуит». Куда деваться? Заношу. А сам еще ни одного фашиста не убил.

Так прошло больше года. В отряде уже около ста человек. И много таких, что могли бы занять мою должность. Вот я обратился к командиру с решительной просьбой перевести меня в боевую группу или хотя бы раз послать с подрывниками или разведчиками на боевое задание.

— Чем же у тебя не боевое задание? — ответил командир. — Ты на самом боевом посту — душа отряда. Вот создадим штаб, тогда и посмотрим… А пока пиши.

Что будешь делать? Сижу, пишу. Воюю на бумаге.

А тут стряслась беда. Ушли подрывники на железную дорогу и не вернулись. Послали мы по их следам разведку и узнали, что ребята наши даже не дошли до железной дороги, погибли тут, рядом, за рекой. Их перестреляли бандеровцы. Люди прозвали их секачами, сокирниками[1], за то, что секли и рубили всех, за кого им гитлеровцы платили.

Нам уже сообщали, что за речкой, в Волчищах, появились эти сокирники, что они ловят партизан и передают гестаповцам. А те платят им продуктами да табаком. Мы не верили, что это правда. Очень уж это дико. Ну а когда эти головорезы подняли руку на наших ребят, мы тут же решили с ними расправиться.

В первую очередь надо поймать главаря. Ведь не все село в банде. Ну а как ты узнаешь, кто там главарь?

Послали мы в разведку Сережу Пасечника. Смелый был хлопец, разбитной. Но схватили его бандиты, связали и отвезли в гестапо.

Пошла наша самая хитрая разведчица, Зося Ткачук. Уж эта все разузнала бы до тонкости, она умела к людям подходить, особенно к женщинам. Но и ей не повезло. Зося родом была из Малевичей. Это на границе с Западной Белоруссией, за сотню километров от украинского села Вербное, в котором стоял наш отряд. Мы надеялись, что тут Зосю никто не знает. Да и она была в этом уверена. А входит она в Волчищи, и вдруг ей навстречу хромает бабуся с палочкой, ее соседка из Малевичей.

— Зосечка! А сказали, что ты была в партизанах да тебя немцы убили! — на всю улицу запричитала старуха и руками всплеснула от радости. — Иди ж я тебя поцелую, моя дорогая соседочка!

На лавке перед домом, возле которого они встретились, сидят женщины, уши развесили. А бабуся не унимается:

— Ты думаешь, чего ж я тут? Вот же когда твоего батька повесили немцы, а хату подпалили, занялась и моя халупа. Осталась я в чем сейчас перед тобою стою. Так я за палку и пошкандыбала от села до села. Люди добрые кормили и переночевать пускали. На десятый день и пришкандыбала сюда, в Волчищи. Тут же у меня брат жил. А только и его уже нету. Хашисты запороли шонполами. Хатынка стоит, то я в ней и притулилась. Ну то теперь вдвоем будем бедовать. Ты мне будешь и за дочку и за внучку. Между людьми не пропадем…

Ну, после такой «радостной» встречи Зосе ничего не оставалось делать, как поскорее уйти: через час все село будет знать, что она дочь замученного фашистами коммуниста…

Вернулась она в отряд, рассказала о случившемся. Загоревали мы. Сидим вечером в хате: командир, комиссар и я. Сидим и думаем, что делать. Лучина в печурке чуть поблескивает, да нам свет и не нужен. Досада берет.

Вдруг вбегает часовой:

— Товарищ командир, там задержали дядьку, в Волчищи шел.

А мы теперь никого не пускали за речку через наше село.

— Давай его сюда! — требует командир.

Входит печник. Я это сразу понял по заляпанной глиной одежде, по инструментам. И невольно вспомнил отца. Он тоже был печником. Но всегда и уходил на работу чистым, и приходил таким, будто бы только что искупался. Но таких мастеров мало, каким был мой батя.

Командир подбросил в печурку лучины. Смолистые чурочки вспыхнули, осветили усатое, мрачное лицо задержанного.

— Вы что, печник? — спрашивает командир мужика, робко остановившегося у порога.

— Га? — печник приставил руку к уху, как делают глухие. — Вы мини? Кажить дужче, бо я тугый на вухо.

Командир усадил его на скамейку рядом с собой и расспрашивает, зачем шел, почему именно в Волчищи и как раз через село, занятое партизанами. Тот поясняет, что из его села другой дороги в Волчищи нет. А шел именно туда потому, что там можно хорошо заработать: село богатое, в начале войны домов понастроили, а печек нету.

Командир спросил, большая ли у печника семья. Тот ответил, что жену и четырех маленьких дочек фашисты сожгли в их собственном доме за то, что накормили и обогрели партизан. Осталась только старуха мать да семилетний сынишка, но и те уцелели случайно: мать грибы собирала в лесу, а мальчишка пас корову. Теперь они в лесу живут, в землянке.

Пока они так перекрикивались на всю комнату, мы с комиссаром потихоньку говорили о том, что, если бы печник не был глухим, ему и поручили бы разведку в бандитском селе. Но что может узнать глухой? Кто станет кричать ему в ухо про банду и ее главаря?

И тут я вспомнил своего батю, как он звал помогать ему и все твердил: «В жизни любая специальность может пригодиться». Вспомнил я все это и вполголоса говорю комиссару:

— Дурень я, не научился у батьки делать печи, теперь пошел бы вместо глухого и все разузнал.

Командир повернулся. Лицо красное, то ли от печурки, то ли от гнева.

— У тебя батько был печник?

— Да, — говорю, — печник. Да еще какой! Печка у него звенела, как медный колокол!

— И ты, бисова душа, не научился печи делать? — командир подошел ко мне так быстро, что я думал — за уши отдерет, как провинившегося мальчишку. Он был вдвое старше меня, мог наказать попросту, по-отцовски.

Я только руками развел:

— Вот же не научился, грязной работы боялся.

— Ну так садись и учись, — приказал он. — Дядьку этого мы задержим, а ты пойдешь вместо него. К утру чтобы стал первоклассным печником.

Тут же натаскали в хату кирпича и начали делать печку. Командир и комиссар перебрались в другую хату, а мы работаем.

К утру я должен стать «первоклассным печником», а штабных дел у меня по горло. И много таких, что надо за ночь завершить, иначе без меня тут не разберутся. Подставил я стол с бумагами к самой печке. Пишу приказы, подшиваю дела, а изредка посматриваю на шуструю работу печника. Я считал, что самое главное в печном деле — это запомнить, что за чем идет — когда дверцы вставить, когда колодезя выводить.

Мастер долго молчал, делал свое дело. А потом, когда уже возвел половину печки, сказал скорее с насмешкой, чем с упреком:

— Учитесь вы, я вижу, как мой племянник, заглазно. В тридцать девятом, как пришли Советы, Володька поехал в Москву, поступать в институт. А через месяц вернулся с двумя чемоданами книг.

«Не приняли?» — испугалась мать.

«Чего же. Приняли. Учиться буду заглазно. И работать и учиться».

Вот и вы тоже заглазно… А только печка не институт. Тут главное, чтобы руки навыкли.

Да, прав этот добрый дядя. Тысячу раз прав. Но что мне делать? Надо и то и это…

Вот тут я и вспомнил своего батю печника…

Когда я учился в пятом классе, мечтал стать корабелом. День и ночь строил катера, крейсеры, эсминцы. Все доски, какие отец запасал для дела, я изрежу, бывало, на кораблики.

Закончил шестой класс. Большой стал, такой дядя, как сейчас, только лет меньше. Отец и говорит:

— Раз у тебя каникулы, идем со мною печи делать.

А батя был самый лучший печник во всей округе. За ним нередко приходили из таких дальних деревень, что я и названия их не слыхивал.

Зовет он меня с собою: поработаешь каникулы, на инструмент заработаешь, а зимой опять строй свои корабли.

Я мнусь: очень уж не хотелось учиться на печника. Наконец набрался храбрости и бухнул:

— Я не хочу быть печником! Выучусь на корабела.

— Да я тебя и не заставляю всю жизнь ходить в печниках. Только летом будешь помогать. Я-то без тебя обойдусь, а тебе лишняя специальность в жизни пригодится.

— Печи делать пригодится? — не поверил я. — Что я, на скоростном лайнере буду ляпать из глины твои печи?!

— Не хочешь, оставайся собак гонять!

На том дело и кончилось. Отец ушел на все лето один.

А через год он опять мне свое:

— Ну, ты уже совсем большой, да и поумнее стал, Идем все же печи делать.

И опять я ему:

— Не хочу печником быть.

Теперь я уже мечтал стать полярным летчиком.

Он опять повторяет, что не собирается делать меня печником, но что в жизни мне это пригодится.

— Что? На самолете печку из глины лепить пригодится? — опять я поставил его в тупик.

Ушел мой батя один. А я остался «собак гонять»…

И вот теперь вспомнил я об этом и пожалел, что ни разу не пошел с отцом. Хоть инструмент научился бы держать, руки привыкли бы, сноровка появилась бы.

…В полночь печник сделал голландку, а меня заставил разобрать, чтоб лучше запомнил, что к чему. Разбирал я охотно и быстро. А когда он начал вторую, я снова сидел за своими бумагами. Дел было еще целый ворох, а ночь таяла, как снег в теплый весенний день.

Утром приходит командир и спрашивает, научился ли я делать печи.

— Научился, товарищ командир! — браво отвечаю ему, а сам засовываю штабные бумаги в портфель.

— Ну, вот тебе и боевое задание, о котором ты мне уши прожужжал, — говорит командир. — Иди в Волчищи, делай печи, а краем уха слушай да наматывай на ус. Хоть всем бандитам поставь печи, а пока не разнюхаешь про главаря, не возвращайся. Ты украинец, тебе нетрудно будет войти в доверие. Ну а как бывший учитель, сумеешь подружиться с мальчишками. Через них скорее всего и разузнаешь, что надо.

— Ну а если и узнаю, кто главарь, что тогда? Ведь их так просто не возьмешь.

— Завтра пошлю группу автоматчиков на ту сторону Волчищ. Они поселятся в сарае лесника, где мы с тобою прятались во время облавы. Надо будет, враз оцепим эти Волчищи и выловим фашистское зверье, какое там развелось. Условимся о сигнале, в случае если что с тобою случится…

Напялил я на себя заляпанную глиной одежонку печника. Взял его нехитрый инструмент и отправился на свое первое боевое задание.

И должен вам признаться, дорого обошлось бы мне это долгожданное задание, не попадись мне тогда Федя, двенадцатилетний мальчишка, сын красноармейца-фронтовика.

Ну так вот, перевезли меня на лодке в глухом месте на тот берег. Километра три я еще прошел лесом вдоль реки, подковой огибавшей Волчищи, и вышел на скошенный луг. Теперь кто встретится, скажу, что иду из Вишняков. Это село совсем по другую сторону Волчищ. И только выбрался из леса, смотрю — на лужайке пасется стадо коров. И возле него два мужика. Один сидит на пне, а другой пасет коня на поводу. Кажется, о чем-то спорят.

Дальше, за кустарником, виднеется село. Среди почерневших от времени хат и сараев заметно выделялось несколько огромных домов, срубленных из свежеотесанных сосновых бревен.

«Дорвалось кулачье до дармового леса!» — подумал я с досадой. Прошел еще немного и вижу, что пастухи меня заметили. А тот, что с конем, даже ладонь приставил к глазам, присматривается ко мне. Я иду, не обращаю внимания. Но он по моей заляпанной одежде, видно, догадался, кто я, кричит:

— Эй, дядько, ты печник?

А я еще, когда плыл на лодке, подумал:

«Ну хорошо, приду я в село, буду делать печи, но какой дурень станет при мне говорить о бандитах. А что, если притвориться глуховатым? Меньше будут обращать на меня внимания и, может, хоть шепотом, да в чем-то проговорятся».

Так я и вышел на поляну, притворившись глухим. Поэтому, когда тот мужик окликнул меня, я даже не глянул в его сторону. Он крикнул громче. Молчу: ведь я глухой. Тогда он спутал коня концом повода и быстро пошел мне наперерез и почти в упор задал все тот же вопрос, печник ли я.

Я как можно бессмысленнее посмотрел на него и, как тот глухой печник, приставил руку к правому уху:

— Га? Вы мини? Кажить дужче, бо я тугый на вухо!

Дядько орет на всю поляну. Я ему отвечаю в том же духе: ведь глухие говорят громко.

Уже начиналась осень, и мужику позарез нужна была печка — простая голландка для обогрева. Он сказал, что готов уплатить сколько угодно. Я и запросил с него двойную цену.

Мужик сердито глянул на меня из-под рыжих лохматых бровей, но сказал, что согласен, только бы печка хорошо грела. Так мы сторговались, а вернее сказать, скричались и пошли в село. Мужик назвался Иваном, а я — Гавриилом.

— В вашем селе еще много коров осталось? — сказал я, чтобы завязать разговор, а главное, приучить хозяина говорить со мною, как с глухим. — Наверно, штук двадцать?

— Вы про этих коров говорите? — в ухо закричал мне Иван и самодовольно ухмыльнулся. — То мое стадо. Пополам с братом.

Видя мое удивление, он охотно рассказал, откуда появилось у них с братом такое большое стадо. При Советской власти он работал возчиком райпотребсоюза. И, как началась война, запасся солью и еще кое-чем… А через полгода уже за пять килограммов соли давали добрую корову.

— При немцах хозяйственному человеку жить можно, — заключил он самодовольно.

— Помни первую заповедь: не зевай! — сказал я, за простодушной улыбкой скрывая свое истинное отношение к этому хапуге.

Он же весело подхватил:

— Так-так! То добрая заповедь на все времена и на всякую власть.

Мы остановились возле большого деревянного дома из толстых, еще не потемневших и, видимо, не высохших сосновых бревен. Дом стоял наполовину в лесу. И я сразу подумал, что в случае неудачи отсюда легко бежать.

— За месяц срубили дом! — похвалился Иван. — В старом остался брат, а я скоренько, пока не было никаких лесников, ни советских, ни немецких, навозил лесу и сбудовал.

«И тоже соль помогла», — подумал я, уже хорошо понимая этого хапугу.

Ну, вошли мы в дом, разделенный на две половины огромными, как сарай, сенями. Открыли дверь направо, в нежилую просторную «залу», как ее назвал хозяин. На середине этой «залы» из-под пола выступал каменный фундамент, на котором и предстояло соорудить мою первую в жизни печку.

— Да-a, чтобы обогреть такую площадь, нужна огромная голландка, да еще и с духовкой, — со знанием дела сказал я, сомневаясь, что она мне удастся.

Иван ответил, что духовки у него нету. Единственный в округе кузнец и жестянщик в начале войны ушел в Красную Армию.

В помощники мне хозяин привел худого, тонкошеего подростка, у которого были непомерно большие руки и лохматая, видно, с самого начала войны не стриженная голова.

— Вот, Федько, помогай папу, — громко, чтоб слышал и я, сказал хозяин, назвав меня чуждым, враждебным с детства словом пан. — Буду платить, как и за молотьбу. Пойдешь на обед, так чтобы одна нога там, а другая тут. Паи мастер не должен тебя ждать. — А мне еще громче добавил: — Не давайте Федьку спуска, бо плачу я ему целый килограмм проса. Что не так, то и подзатыльника ему не стесняйтесь отпускать. Теперь, слава богу, миновала вольница голодранцев.

Мальчик посмотрел на меня так умоляюще, так печально, что в душе у меня шевельнулась мысль: «Вернули фашисты батрацкую долю…» И я решил про себя, что буду звать его Федей, а не пренебрежительным Федько.

Пока хозяин сколачивал из старых досок короб для размешивания раствора, мы с Федей нанесли в хату кирпича и начали просеивать песок. Работали мы с ним дружно и молча. Я-то на положении глухого не мог задавать ему вопросов. А он, видимо, стеснялся мне кричать. Впрочем, мы очень скоро научились понимать друг друга. Федя был очень догадливый и сноровистый, к тому же выяснилось, что он уже помогал однажды печнику.

Когда все подготовили и развели раствор, я вспомнил, что ему надо постоять, чтобы размякли крупицы глины, и сел на кучу кирпича. Юному помощнику своему я жестом указал место рядом. А хозяину громко сказал, кивнув на короб с раствором:

— Пусть немного загустеет.

Пока раствор загустеет, я отдохну, соберусь с мыслями, настрою себя на повое для меня дело.

Но тут вошла хозяйка, неправдоподобно полная, краснощекая женщина с короткими пухлыми пальцами, и позвала завтракать.

Я махнул Феде, мол, идем. Но тот отрицательно мотнул головой. А хозяин прокричал не очень громко:

— Он у нас поденно работает. На своих харчах.

Кулацкая жадность хозяина так меня возмутила, что я сделал вид, что не расслышал его. Положив руку на плечо батрачонка, я молча повел его за хозяйкой. Вошли на кухню, из которой две двери вели в другие комнаты. Справа полкомнаты здесь занимала огромная русская печь. А слева, в углу, сплошь завешанном иконами, стоял дубовый стол величиной с добрую кровать.

«Все здесь массивное и добротное. Какую же печь надо соорудить, чтобы угодить хозяину!» — озабоченно подумал я, все больше чувствуя себя не в своих санях.

Хозяин прошел в угол и сел под образами, во главе стола. Там уже дымилась большая глиняная миска темно-красного наваристого борща. На другом конце стояла другая такая же миска. Я понял, что это для меня.

Хозяин удивленно глянул на батрака, и тот, выскользнув из-под моей руки, робко сел на скамье у самого порога.

— Я не сам. То они, дядя печник, меня привели, — униженно пролепетал Федя. — Я уже позавтракал дома. А они меня повели. Я лучше пойду пока молотить, — и он сорвался было с места.

Но я все так же за плечо подвел его к столу.

— Вы уж не прогневайтесь: мы разделим с Федей мою порцию, — сказал я, не глянув на хозяина, которого уже ненавидел. — У меня дома двое. Они всегда хотят есть.

Видимо устыдившись, хозяйка принесла еще одну миску борща и поставила перед Федей. Но ложку положила все-таки выщербленную, завалящую.

Хозяин быстро съел борщ, облизал ложку и спросил меня:

— А сами вы издалека?

Мне так не хотелось с ним говорить, что я сделал вид, будто не слышу вопроса. А чтобы не выдать себя какой-нибудь неловкостью в движениях или выражении лица, я подсунул Феде большой ломоть хлеба и сказал:

— Ты побольше хлеба ешь, сила будет. А то я тебя сейчас знаешь как гонять буду… Федя, подай! Федя, принеси! Помешай! На одной ножке крутиться будешь.

— Я работы не боюсь! — весело ответил во весь голос разрумянившийся от сытной еды мальчонка. — Я крепкий!

Однако, чувствуя, что хозяин сгорает от любопытства, я решил открыться, откуда я и как попал именно в Волчищи.

— Борщ хозяйка сварила, прямо скажем, царский, — начал я издалека. — Давно такого не ел. Я ж из дому уже вторую неделю.

И тут мне Федя помог: задал тот же вопрос, что и хозяин. Только он говорил громче и ясней, поэтому я и «услышал».

— Из Любешова я, Федя. На лодке целый день плыл до Нобля. В Нобле больше недели прохворал. Ни дела, ни работы. Зато узнал там, что в вашем селе много новых домов, а печника нету.

— Бывал я, бывал в Любешове, — подхватил хозяин громче прежнего и пытливо посмотрел на меня.

«Ему хочется задать вопрос, чего же я в такую даль пошел на заработки», — догадываюсь я и дальше гну свою линию:

— В Любешове теперь никакого заработка. Многие дома за последнее время перешли на центральное отопление. Ну а кому и нужно бы переложить печь, так не затевает, бо нечем платить. Какими-нибудь тряпками я не возьму. Мне нужен хлеб. Детей кормить нечем. Теперь все из города стараются в село пробраться на заработки. Даже учителя, видел, молотят в селах, — уж это-то я говорил на случай, вдруг провалюсь как печник, то легче будет выкручиваться, мол, беда погнала на такую малознакомую работу.

И вдруг хозяин задал вопрос, на котором я мог бы сразу погореть, если бы не знал Любешова.

— Там была старинная гимназия. Так, говорят, ее разбомбило, — принимаясь за молочную пшенную кашу, которую всем подставила хозяйка, сказал Иван, будто бы между прочим.

— В гимназии теперь комендатура, и никакой бомбежки в нашем городе не было. То вам кто-то неправду сказал, — ответил я еще более равнодушным тоном и стал рассказывать о городе.

В Любешове два года стояла воинская часть, в которой я служил. А недавно я записывал доклад командира группы подрывников, которым удалось подорвать в этом городе склад боеприпасов. Об этом, единственном в городе взрыве я тоже сказал Ивану.

Вернувшись после обеда к своей работе, мы с Федей принялись размешивать раствор. А хозяин стоял возле фундамента и ждал, когда я начну работать.

И вот впервые в жизни беру я в руки мастерок.

Да, а в какую руку брать мастерок, в какую кирпич? Печнику-то я помогал только глазами! А как делал отец, даже не видывал.

Вот тут-то я и вспомнил предсказание своего бати. Откуда он знал, что мне его профессия в жизни так пригодится?

Раздумываю, с чего и как начинать, а хозяин и мой помощник стоят с двух сторон, смотрят на меня, как болельщики на боксера.

Но думай не думай, а начинать надо. Беру мастерок в правую, кирпич в левую руку. Держу так крепко, что пальцы побелели. Зачерпнул раствора. На полную лопаточку захватил. С размаха плеснул на ребро кирпича. Половина раствора рикошетом отлетела и все лицо залепила хозяину, стоявшему слева.

В другое время я бы расхохотался. Но тут положение у меня было такое, что в пору плакать, а не смеяться. Положил я свой кирпич в угол будущей печки. Беру второй. А чтоб не залепить теперь Феде, держу кирпич прямо перед собой, к груди прижимаю. Теперь подхватил раствору только половину лопаточки. Брызнул. Липкая жижа отлетела от кирпича и облепила мне самому весь подбородок.

Вытираюсь рукавом и думаю: «Если и дальше дело пойдет не лучше, хозяин поймет, какой я печник, и несдобровать мне».

Тут я второй раз добрым словом вспомнил батю и отругал себя, что не послушался, да и у глухого учился не так, как надо.

На третий кирпич я уже смотрел как на бомбу, которая разнесет меня, как только неудачно возьму ее в руки. Беру его опять-таки в левую руку, а мастерок в правую. Но на этот раз уже не ляпаю раствор, не бросаю с размаха, как это делал настоящий мастер, а намазываю аккуратно, как масло на хлеб. Положил я этот «бутербродик», прижал к первым двум кирпичам, — получилось лучше и спокойнее. Так бутербродик за бутербродиком — приноровился, и дело пошло.

Выложил под, так сказать, основание будущей печки. Теперь надо вмазать дверцу. Ставлю ее, с двух сторон зажимаю кирпичами. А она тяжелая, чугунная — то и знай выскальзывает, падает. Кладу еще по кирпичику, руками придавливаю. Уже половина дверцы в глиняных тисках. Но чувствую, что тут что-то не так. Да и Федя косится на мою работу. Мне он ни слова, а хозяину вполголоса говорит:

— Как же она будет держаться, та дверца?

Иван отмахнулся от него:

— Да молчи, человеку ж не первый раз!

«Да-а, не первый раз!» — подумал я и рукавом отер взмокший лоб: неудача с этой дверцей может послужить провалом всей операции. Поймут, что никакой я не печник, и начнут: «Кто ты? Откуда? Зачем тебя подослали?»

Однако Федя не вытерпел, сказал, что печник, который делал у них печку, пропускал проволочку от дверцы в разные стороны, чтоб лучше держало.

Как я обрадовался этой подсказке! Ведь она спасла меня. В душе поблагодарив нетерпеливого Федю, я еще немного повозился с непослушной дверцей и отложил ее в сторону.

— Ну вот, примерили. А теперь несите проволоку, будем закреплять. Только потоньше, — говорю со знанием дела. — А сверху над дверцей обруч пропустим или какой прут железный, чтоб прихватило эту тяжелую чугуняку.

Когда я по бокам проволокой, а сверху обручем закрепил дверцу, хозяин с укоризной пробурчал мальчишке:

— Я ж говорил, что человеку не первый раз!

Так, пока я работал, Федя не раз делал мне замечания. А Иван все отмахивался от него, как от назойливой мухи, и все твердил, что человеку не впервой.

За день измотал я мальчонку до упаду, гонял то за кирпичом, то за раствором.

Уж потом, после войны, присмотревшись к работе настоящих мастеров, я понял, что в свою первую печку я вогнал раствора втрое больше, чем положено.

— Если хочешь, чтоб голландка быстро прогревалась, — говорил мне потом отец, — экономь раствор. Чем меньше втюришь глины, тем больше отдача тепла.

И правда, его печки звенели, когда затопишь, и сразу же нагревали комнату. Ну да мне тогда было не до звона. Важно, чтоб хорошая тяга была. Про эту тягу мне все время галдели и хозяин, и его жена, которые время от времени входили поглазеть на мое сооружение.

Секрет сильной тяги мой учитель открыл мне одной фразой: «Колодезя делай широкие, а горловину заузь, печка будет гоготать». Этому совету я последовал в точности. Но все-таки сомневался — потянет ли. Ведь первый раз.

На второй день к вечеру слепил я эту злополучную голландку. Огромная получилась, с пятью колодезями, с тремя карнизами, как хотелось хозяйке. Стоит эта орясина из глины и кирпича, не шатается, не валится. Но будет ли тяга? А тут, как назло, набежали соседи: многим тоже нужны печи.

Приносит хозяйка стружек. Зажигать берусь сам. Присел возле дверцы, чтоб не видели моего лица, но узнали, что на нем написано. Беру спички, а у самого руки и ноги дрожат… Чиркнул спичку. Погасла. Чиркнул сразу две. Поднес к золотистым завитушкам сосновых стружек. Прикрыл дверцу и сижу, не в силах пошевелиться.

Вдруг в щелке блеснул огонек, и вскоре дверца задрожала, запела: «Др-р-р!» Потянуло, значит. Я так облегченно вздохнул, словно кончились на этом все мои беды. Поднимаюсь не спеша. Голова кружится, и чувствую, что устал я за эту минуту больше, чем за всю войну. Стою, руки вытираю. А хозяин косится на батрака и ворчит:

— Я ж говорил, что человеку не первый раз!

По случаю удачного окончания работы хозяйка внесла стол в новую комнату, зажгла керосиновую лампу и поставила бутылку самогона к ужину. Этого противного зелья не брал я в рот ни до того, ни после. Сидим, вечеряем. А в дом еще и еще приходят люди, которым нужны печи. Очередь за мной уже человек тридцать, до самой зимы хватит работы.

Первой пришла солдатка Векла. Муж ее в Красной Армии. А она осталась тут с двумя детьми, как овечка с ягнятами в волчьей стае.

Я как только понял, кто она такая, сразу решил — сделаю ей первой, может, что разузнаю про банду — не от нее, так от детей. Ее мальчишка учился при Советах в пятом, а девочка в третьем классе.

Но хозяева, как узнали о моем намерении первой делать печку этой женщине, замахали руками:

— Не надо ей совсем печку, она советка, пусть ее батько Сталин греет.

И оба стали уговаривать меня завтра пойти к дядьке Охриму. Они согласны даже Федю послать в подручные, раз он так хорошо мне помогает. Сами и оплатят ему этот день.

А я еще днем видел того дядьку. Идет мимо окна, тихо так, вразвалку, белый, жирный, как откормленный гусь. Голова бритая, и только с макушки свисает черная прядь, оселедец, как называли в старину. Правда, этот оселедец еще не закручивался рогом вокруг уха, как у Тараса Бульбы, но все равно смешно. Я еще подумал: что за чучело забрело в наш двадцатый век из далекой Запорожской Сечи.

И теперь, когда хозяева стали так горячо ходатайствовать за дядьку Охрима, я спросил, почему они так для него стараются, что он, староста немецкий или полицай? Иван махнул рукой:

— Никакой не староста, просто так, добрый человек. Да вы не того… Охрима у нас все уважают. Ему нельзя отказывать.

Чтоб не навлекать на себя подозрения, я решил утром пойти к этому «доброму человеку».

Пользуясь удачным моментом, я решил узнать что-нибудь о моем юном помощнике и спросил:

— А Федю из дому отпустят к дядьке Охриму? Это недалеко?

— Его там держать некому. Мать троих все равно не прокормит. А отец Федьки где-то уже за Уралом.

Я удивленно спросил, почему так далеко.

— Он же в Красной Армии.

— А что, немцы уже до Урала дошли? — спрашиваю как можно наивней.

— Давным-давно! — лениво махнув рукой, сказал Иван как о чем-то пропащем. — Теперь железная армия Гитлера домолачивает большевиков где-то в краю белых медведей.

— Да я что ж, со своею глухотой ничо не знаю, как оно там. Жду себе, чтоб скорее кончилось… — ответил я. А сам, конечно, знал и о разгроме немцев под Москвой. И перед самым уходом на это задание слышал сообщение Совинформбюро о том, какая битва завязывается у Сталинграда.

Из того, с каким злорадством говорил Иван о «молотьбе» за Уралом, я окончательно понял, что он наш враг. Но мне-то нужен был не просто враг Советской власти, а главарь банды или его помощник…

И вот я у дядьки Охрима. Сам этот дядько не помогал мне, как первый хозяин, хотя он не старше Ивана. Кирпич носили и раствор делали мы с Федей. А хозяин войдет, посидит за столом, надымит своим трескучим табачищем из огромной черной люльки и уйдет.

Здесь я работал уже смелее, увереннее, хотя и понимал, что мастер из меня еще не ахти какой. И мне казалось, что дядько Охрим это видит.

«Вот где пригодилась бы мне месячная практика в работе с отцом!» — в который раз подумал я с великой горечью.

Дядьке Охриму я, как и первому хозяину, надеялся сделать печку за два дня, но хозяйка начала выдумывать: то духовку, то еще какие-то отдушины, которых я никогда в печках и не видывал. Потом захотела еще и плиту вмазать в середину голландки. Такие сооружения я встречал. У нас, помню, дома был такой комбайн — и духовка, и плита, и даже вытяжка для пара. Но я считал это сооружение секретом фирмы моего бати и не знал, может ли простой смертный постичь всю эту сложную механику. Ни за что не стал бы возиться с проклятой духовкой да плитой, не будь это партизанским заданием!

Выслушал я хозяйку, сел на пороге и задумался. И тут пришел мне на память немецкий танк, в который мы с дружком забрались в начале войны. Танк остался на поле боя. Мы влезли в него ночью, выбросили оттуда убитых фашистов, сидим, смотрим на всякие там приборы да рычаги, глазами хлопаем. Друг мой хорошо знал только бабушкину швейную машину, которую освоил в раннем детстве. А я прекрасно ездил на велосипеде. Однако за два часа мы поняли сложную механику танка, завели и поехали по изрытому траншеями полю. Танк разбежался так, что, видим, никакой силой его не остановишь, а уже совсем близко речка. И тут мы нашли, чем его тормозить и как повернуть. Так и загнали тот танк к нашим.

И вот теперь передо мною такая же сложная механика — голландка с плитой, духовкой и двумя отдушинами из орудийных гильз. Крепость Измаил, и только! Долго я думал, как взять эту крепость. Наконец сделал макет из кирпича, без раствора. Примостил плиту, духовку. Позвал хозяйку. Глянула она и от радости в ладоши хлопнула:

— Оце ж так!

Макет отнял у меня полдня. Я с тоскою понял, что работы мне хватит на три дня. Зато буду делать уверенно.

Возвел я это сооружение лишь на третий вечер. Устал до того, что кирпичи из рук валятся. А про банду ни слова. Стою на табуретке, последний карниз выкладываю, с собачьей тоской посматриваю на заходящее солнце и думаю: «Хорош! Товарищи мои бьют фашистов, пускают вражеские поезда под откос, одним словом, воюют день и ночь, а я бандитам печи делаю. Может, сложу самому главарю, а так ничего и не узнаю!»

И такая взяла меня досада, что согласился делать сперва этому жирному прокуренному борову, а не жене красноармейца, — себя ненавижу за малодушие, да и на хозяина кошусь, как на врага.

Дядько Охрим почему-то все больше казался мне хитрой бестией. Особенно не нравился его взгляд. Лицо у него большое, лоснящееся, как переспелая тыква. А глаза маленькие, юркие, как мыши, притаившиеся под черными кустиками бровей. Глянет он на человека этими колючими мышастыми глазами, и кажется, что в чем-то тебя заподозрил, в чем-то уличил.

Я старался не смотреть в эти подозрительные глаза. И решил, как только закончу здесь печку, сразу же уйду к той солдатке и выспрошу, что за тип этот Охрим.

Последний луч заходящего солнца уже догорал на окне, когда в комнату вбежал взлохмаченный, чем-то очень взбудораженный парень. Остановился у порога, потому что на пути стояло корыто, из которого Федя выскребал остатки раствора.

— Савка, что там стряслось? — спросил Охрим хриплым басом.

Изогнувшись и таинственно махнув рукой, Савка позвал хозяина:

— Дядько Охрим, скорей!

Охрим лениво повторил свой вопрос, что случилось. Но парень, прикрыв себе пальцем рот, кивнул на меня и на Федю, мол, нельзя говорить при посторонних. Хозяин успокаивающе махнул черной трубкой:

— Говори тихонько. Один глухой, а другой дурной, еще не поймет.

Меня как морозом прошибло. Вот где пригодилась моя «глухота»! Крепко держу кирпичик, двигаю его туда-сюда по карнизу, а сам слушаю и ушами и затылком.

Савка все же не решался раскрывать свой секрет даже дурному, как Охрим назвал Федю, и, перешагнув через корыто с раствором, он подошел к столу и прошептал:

— Там партизаны.

— Сколько их? — спросил дядько Охрим все тем же хрипящим голосом, видно не считая нужным шептаться. — Что делают?

— Их трое. Обедают в хате Мирошника.

— Откуда они?

— Из Вербного.

«Врет, — решил я, — видно, испытывают меня».

Дядько Охрим зевнул и опять махнул своей дымящейся черной загогулиной:

— Ну то, выйдут за село… сам знаешь, что делать.

— Они с автоматами. Взять их не так-то просто.

— Вы привыкли надурняк! — недовольно проворчал Охрим. — Ну то пока едят, гранату им на стол шарахни, хай подавятся!

Я невольно глянул на Охрима. А оттого, что резко обернулся, выронил кирпич.

Дядько Охрим вскинул голову, его мышастые колючие глаза успели перехватить мой растерянный взгляд.

И хотя я сделал вид, что уронил кирпич нечаянно, этот хитрец понял, что я его слышал. Ну а я конечно же понял, что он и есть главарь банды, раз ему докладывают и он дает приказания. Да, я узнал, что мне было нужно, а смогу ли уйти отсюда подобру-поздорову и доложить обо всем командиру?..

Вот уж тут я просто клял себя за то, что не послушался отца, не обучился его ремеслу. Умел бы я эти кирпичики держать в руках по-настоящему, не выронил бы, никакая неожиданность не застала бы умелые руки врасплох. Узнал бы я от бати и то, что печники и каменщики, которые дома строят, не работают одной рукой. Устанет правая, берут кирпич в левую. Потом переменят. А я левой держал кирпич, пока она не онемела. И вот результат.

Дядько Охрим был, видать, очень выдержанный, умел владеть собой. Он сделал вид, что ничего не случилось, и, кивнув трубкой, отпустил Савку.

Когда Савка повернулся, чтобы уйти, Охрим вдруг резво встал, и они вместе вышли из дома.

Федя так и подскочил, застучал лопаткой по корыту, видимо, хотел привлечь мое внимание. Наверное, хотел подать мне какой-то знак. Но я не повернулся к нему, чтобы не вмешивать в свои дела. А хозяин тут же вернулся. Так что мы с Федей как раз и попались бы, если бы начали обмениваться какими-то знаками.

Хозяин вдруг весело спросил меня, много ли еще осталось дела, а то ужинать пора. Говорил он это таким тоном, что мне показалось, я ошибся, считая, что главарь банды в чем-то меня заподозрил. И я решил это проверить.

На голландку оставалось положить еще десяток кирпичей, чтобы закрыть верх. Но я вдруг придумал, что верх нужно скрепить кусками железа, чтоб кирпичи не проваливались внутрь.

Хотел выйти из дому и — в лес! Партизаны должны как можно скорее схватить Охрима, чтобы успеть выручить тех троих, с которыми бандиты могут расправиться в любую минуту. Кто знает, может, и правда эти ребята из Вербного, посланы узнать что-нибудь обо мне. Я же здесь провел четыре дня, а никаких вестей от меня командиру.

Спустился я с помоста.

— Вот такая железяка мне нужна, — показываю руками и направляюсь к дверям.

— То я сам принесу, вы за день уморились. Посидите немного, — сказал Охрим, выходя из дома.

Я все-таки иду вместе с ним. Я — за сарай, и он — по пятам. А ведь все время до этого я ходил свободно, куда хотел. В первый вечер даже в пруду искупался. Ясно: значит, птичка попалась!

Просто пуститься наутек по лесу, который начинался сразу же за домом, бессмысленно. Когда Охрим выходил с Савкой в сени, он вернулся с пистолетом в кармане. Это я сразу же заметил. А у меня-то нету ничего. Я зашел в сарай, где до этого находил всякие железки, нужные для печи. У меня родилась дерзкая решимость схватить какой-нибудь тяжелый болт и шарахнуть им Охрима по руке, которую он все время держит в кармане. Это можно сделать так быстро, что выстрелить враг не успеет. А чтоб не поднял крик, тут же и оглушить вторым ударом.

Но дядько Охрим не был бы атаманом шайки бандитов, если бы не догадался, что такое может случиться. И он меня обхитрил. Ковырнув ногой железный прут длиной в полметра, он сказал:

— Больше тут вы ничего не найдете. — И первым вышел из сарая.

Пришлось поднять ту железку и отправиться восвояси.

Вхожу, а на скамейке, что от порога тянулась вдоль стены почти до стола, сидит здоровенный парень с немецким автоматом на груди.

У меня мороз пошел по спине: вот и конвой для меня. Или еще хуже…

Но продолжаю свое дело и лихорадочно ищу выход из трудного положения. Железный прут я влепил между последними кирпичами. Заштукатурил, загладил верх моего второго сооружения. И нарочито усталой походкой подошел к корыту и попросил Федю полить мне на руки. Наскоро ополоснувшись, я попросил у хозяина спички, чтобы затопить печку.

— Настоящие мастера не затапливают новую печку, пока не просохнет! — с явной издевкой заговорил Охрим. — Ну да этому тебя не успели обучить. Садись, выкладывай: из какого отряда, с каким заданием.

Я стоял посреди комнаты с видом ничего не понимающего человека. И уже хотел было сказать привычное: «Кажить дужче, бо я тугый на вухо!» — как дядько Охрим опередил меня:

— Слух у вас лучше моего. Это заметил еще Иван. И ни к чему играть комедию, — выложив на стол пистолет, Охрим предложил мне сесть с другой стороны стола.

За окном уже стемнело. И я, как в зеркале, увидел Федю в оконном стекле. Тот сидел возле корыта ни живой ни мертвый. Глаза расширились, рот приоткрылся в немом вопросе. Мне стало его жалко, и я хотел было сказать, мол, отпустите мальчишку. Но что-то удержало меня.

Еще с той минуты, когда Савка сообщил о трех партизанах, мне в голову закралась мысль, а не убежал ли тот печник и не оказался ли он подосланным к нам, как я вот сюда. Тогда нашим ничего не оставалось делать, как послать в разведку ребят, чтобы как-то предупредили меня.

Думаю, гадаю, что делать. И вдруг автоматчик встает со скамейки и подходит к столу.

— Охрим Савостьянович, дозвольте я его заставлю заговорить. Раз-два суну в зубы, и…

— То потом, — властным жестом отстранил его Охрим. — Сперва попробуем по-хорошему. Вот скажите, товарищ, как там вас величать, кто вас послал: Мацура или вы из другого отряда?

Скрипнула дверь, и я увидел в своем «зеркале», как Федя выскочил из дома.

Бандит с автоматом тоже услышал и бросился следом. Но Охрим зло рявкнул:

— Сядь! Ты на посту!

— Так он же в Вербное побежит, — растерянно сказал автоматчик. — Он же все тут слышал. К самому Мацуре побежит!

— Вот это мне и важно знать, куда он побежит, — спокойно заметил Охрим. — Куда он побежит, значит, оттуда и этот мастер. Садись, не танцуй. За хлопцем в четыре глаза следят. Речку он не перескочит. Все продумано.

— То вы умеете, батько Охрим. Иначе не были б вы нашим славным атаманом, — с явным подхалимажем сказал автоматчик и успокоенно сел.

Мелькнувшая было у меня надежда на спасение, когда Федя убежал, теперь погасла, как спичка на ветру.

— С приходящими, — Охрим кивнул на меня, — просто. К ногтю, и все. А со своими труднее. Всех не распознаешь. Но таких, как этот звереныш, надо топить, как слепых щенят.

Где-то в лесу послышались выстрелы. Сперва из пистолета, потом автоматная очередь.

У меня опять встрепенулась надежда. Может, наши столкнулись с бандой?

А дядько Охрим растворил окно и выругался.

— Расстреляю сукиного сына, если упустил мальчишку! Своими руками задушу! — оторвавшись от окна, он грузно встал и кивнул своему сподручному.

За спиной у меня послышались шаги, и тут же на голову обрушился удар, от которого все сразу потемнело, и я куда-то провалился.

* * *
Как только Федя понял, что печник — партизан и его Охрим уже не выпустит, он решил во что бы то ни стало сообщить об этом партизанам. В Волчищах все знали, что за речкой в Вербном стоит большой партизанский отряд, которым командует Мацура. Везде были развешаны приказы коменданта, в которых за голову Мацуры фашисты обещали сто тысяч марок.

Федя догадывался, что возле дома Охрима может дежурить кто-нибудь из его банды. Поэтому, выскочив из сеней, он не побежал прямо в Вербное. А спокойно, будто его отпустил хозяин, направился домой. Решил заодно предупредить мать, чтоб на время ушла с ребятами из дому. Но только отошел от дома Охрима, сразу же заметил, что за ним кто-то идет. Остановился за углом и, выждав, пока Савка пройдет дальше по направлению к его дому, юркнул в лес. «Предупредить маму не удастся. Зато от погони уйду. А партизаны потом выручат и своего и маму», — подумал Федя, углубляясь в густой смешанный лес. В лесу его сразу охватила тьма, будто стояла уже глубокая ночь. Но он знал этот лес, как свой двор. И быстро выскочил к большой поляне. Надо было пересечь поляну, там дорога на Вербное. Но он ее обежал по лесной опушке. Уверенный, что ушел от погони, он круто повернул к дороге на Вербное. Теперь на пути его к Припяти оставалось только одно препятствие — заболоченная речушка-старица, через которую обычно пробирались по кладке из жердочки. И тут-то Федя увидел своего преследователя, бегущего тоже к этой единственной переправе. Федя был ближе к кладке. Но Савка здоровее. Два его шага больше, чем Фединых три. И все же Федя первым подбежал к кладке. Обычно люди ходили по этим бревнышкам, наполовину засосанным болотной трясиной, с помощью палок с рогатульками на конце, чтобы опираться. Но Феде было не впервой проноситься по жердочке безо всякой опоры. И сейчас он перемахнул по ней, не покачнувшись. Но, очутившись на другом берегу трясины, он оглянулся и увидел, что к Савке еще кто-то бежит на помощь. Савка ему что-то кричит и рукой машет. Решение, как спастись от дальнейшей погони, пришло мгновенно, и Федя вернулся к жердочке, поднял свой конец и, подавшись вправо, изо всех сил сбросил его в болотину. Толстый конец жердочки оставался на своем месте, но тонкий теперь лежал наискось метрах в двух от берега. Пробраться по жердочке на этот берег теперь невозможно.

Федя бросился в кустарник. Но вслед ему раздался выстрел из пистолета. Потом второй, третий. Федя увидел впереди глубокую канаву, вырытую перед войной для осушения болота. Бросился к этой канаве, но уже в двух прыжках от нее послышалась автоматная очередь. Кубарем свалился в канаву. Понимая, что спастись можно только бегством, он изо всех сил бежал по колени в воде, заполнившей канаву. Закусив губу, чтобы не закричать, и чувствуя, что из глаз текут слезы от страха, он все дальше убегал от того места, где все еще строчили из автомата. Наконец канава кончилась. Немного пробежал по кустарнику. И вот она, речка! Не раздеваясь, Федя бултыхнулся в воду.

Переплывал он речку здесь не один раз. А одежда на нем не тяжелая. К тому же босиком. Главное, чтобы Савка его не догнал…

Со стороны Вербного вдруг послышался ободряющий окрик:

— Держись! Посылаю лодку!

И тотчас от того берега отчалила лодка с двумя гребцами.

— Держись, Гаврюха! — слышалось уже с лодки.

«Они принимают меня за кого-то другого», — понял Федя и вдруг вспомнил, что печник назвался Гавриилом.

— Скорей! — нашел в себе силы крикнуть Федя, думая в этот момент о печнике, над которым нависла смертельная опасность.

Лодка подлетела, и сильные руки выхватили Федю из воды…

* * *
Очнулся я утром в той же комнате. Но теперь на месте дядьки Охрима за столом сидели командир и комиссар, а на скамье — другие партизаны нашего отряда. В голове у меня звенело, в глазах вдруг замелькали огоньки, и все снова погрузилось во тьму.

— А Федя? Где Федя? — крикнул я, боясь, что снова потеряю сознание и ничего не узнаю о своем юном друге.

— Жив, Гаврюха? — ответил всегда веселый голос моего командира. — Твой Федя молодец, крепыш.

— Давай скорей приходи в норму да будешь приказ писать на двоих, — в тон командиру заговорил комиссар. — Обоих представим к награде за разоблачение главаря банды.

— Если бы не Федя, ничего бы не узнали и обо мне, не только о главаре, — ответил я, снова впадая в забытье.

Прошло столько лет, а я все еще не могу себе простить той оплошности с кирпичом. Как прав был отец, когда твердил: «В жизни всякое дело может пригодиться!»

Примечания

  1. Сокира — топор (укр.).