Арстан. Софья Радзиевская

Я только что заплатила за него пятьдесят рублей старику киргизу, у которого мы ночевали, и теперь барсёнок стоял на высокой куче пёстрых одеял, у стенки юрты, и смотрел на меня своими совсем по-детски голубыми глазами. Но это были уже гордые, не знающие страха глаза «хозяина гор». Они смотрели не мигая, только зрачки слегка суживались и расширялись, и вокруг них, в голубом, поблёскивали коричневые крапинки.

Он глянул вниз на пол, потом снова на меня и тихо пискнул, не решаясь спрыгнуть. Я взяла его на руки и прижала к себе. Он засунул мордочку мне под подбородок и удовлетворённо вздохнул: «хозяин гор» был ещё очень мал, и ему недоставало материнской ласки. Его серая разрисованная мордочка и круглые чёрные ушки с яркой белой бахромой были на редкость красивы.

Он походил на крупного головастого котёнка, но не умел мяукать, а лишь пищал. Ему было недели четыре, мне — восемнадцать лет. Я возвращалась из экспедиция от истоков реки Нарына, его — три дня назад унесли в мешке из родной пещеры в горах, с перевала, по которому мы должны были проехать.

Старый киргиз рассказал мне его историю. Мальчик-пастух нашёл барсят в горах и в мешке притащил хозяину. Сначала всё шло гладко. Хозяин на радостях дал ему большой кусок мяса и подарил старый халат. Дальше пошло хуже: родители барсят по следам добрались до аула, детёнышей в нём не нашли (их ночью на лошадях отправили в соседний аул) и в злобе разорвали шестнадцать овец. Кончилось совсем плохо: отец поколотил мальчика, а хозяин отнял подаренный халат.

Пока седлали лошадей, мы напились тёплого молока. За три дня жизни в юрте барсёнок уже научился пить из деревянной чашки и только иногда от жадности глубоко засовывал в неё мордочку и захлёбывался.

Но вот мы и на лошадях. Чашку, полученную в придачу к барсу, я положила в карман, барса взяла на руки, и мы тронулись дальше вдоль ущелья к перевалу. «Хайр, хайр»[1], — кричали нам киргизы. «Хайр, хайр, рахмат!»[2] — отвечали мы им, и скоро скала на повороте закрыла от нас место нашего ночлега.

Слева внизу мчалась по камням горная речка, справа поднималась каменная стена, чуть наклоняясь над нами. Мы ехали верховой тропой. Так называются выступы камней между землёй и небом. Горные лошади шли по ней твёрдо и уверенно, лошадь из долины свалилась бы вниз через пять минут.

Проводник, сидя в седле несколько боком, размахивал камчой[3] и пел высоким голосом. Я привязала повод лошади к луке седла, и сытый барсёнок развалился у меня на руках, как у себя дома. Он причмокивал во сне, а хвост, который был длиннее тела, весь в серых и чёрных кольцах, свешивался мне на колени.

Мерное движение начало было убаюкивать и меня, как вдруг послышался грохот падающих камней и резкий толчок едва не выбил меня из седла. Лошадь судорожно прыгнула и забила задними ногами, стараясь найти ускользавшую опору. Потеряв стремя, я отчаянно цеплялась за гриву лошади, смутно слыша крик Атамкула:

— Камчой, камчой бей! Прыгай, прыгай, пропадёшь!

И так же внезапно всё успокоилось. Лошадь последним усилием согнула спину и, как кошка, перепрыгнула обвалившееся место тропинки. Тяжело дыша, она прислонилась к выступу скалы. Пересиливая головокружение, я отпустила гриву и с ужасом оглянулась — барсёнок…

А он чувствовал себя лучше всех.

Выскользнув из моих рук, он попал на мягкую переднюю луку седла и, уцепившись за неё коготками и вытянув шею, с любопытством смотрел вниз, где всё ещё гудели и сыпались потревоженные обвалом камни.

— Страха нет у шайтана, — одобрительно улыбнулся Атамкул. Но и он побледнел и дышал учащённо.

— Ну, кызым[4], твоё счастье! Посмотри, где ты ехала.

Я оглянулась. Тропинки за мной не было. Камни, рухнувшие из-под ног лошади, грохотали далеко внизу, у самой речки, где из пены торчали чёрные скалы.

— Так ведь ты только что тут проехал! — воскликнула я. — А подо мной вдруг…

— Всегда так бывает, — уже спокойно отозвался Атамкул. — Сто человек проедут — ничего, за ними один поедет — пропал! Теперь если кто поедет — тоже пропал: вперёд дороги нет, назад повернуть конь не может. Пропал конь!

И Атамкул опять запел высоким голосом и подогнал коня: в горах не годится сильно отставать от других.

Отдышался и тронулся и мой конь. Но барсёнка нельзя было оторвать от луки. Он удобно сидел, крепко вцепившись коготками в мягкую подушку, и вся его разрисованная мордочка светилась от удовольствия. Так его родичи-барсы на уступах скал подстерегают идущую внизу по тропинке добычу.

И я сдалась. Маленький, серый, не знающий страха комочек согласился ехать со мной, но не пленником, а свободным всадником на луке седла.

— О Арстан, джигит Арстан! — смеялись киргизы и ещё что-то говорили, указывая на барсёнка. А тот, с громким писком, тыкался мордочкой в мою руку. Он проголодался и знал, что в большом кармане на боку, кроме чашки, спрятана и бутылочка козьего молока.

Лесничий, тощий, желчный и угрюмый человек, нервно теребил бородку и отворачивался.

— Пятьдесят рублей за такую дрянь швырять, да ещё возись с ним, — ворчливо сказал он. — А впрочем, вы так налетели, что мне и сообразить не дали.

— Да как же я налетела? — смеялась я. — Ведь барса-то вам первому предложили, а я сидела и дрожала от страха, чтобы вы его не купили.

— А может, я за ночь и надумал бы, — уже с нескрываемой злостью перебил лесничий и ударил коня нагайкой.

— Потише, хозяин, — спокойно отозвался Атамкул. — Тут места, трудные, а конь горячий, не торопи.

Дорога снова пошла узкая. Отряд вытянулся гуськом. Разнеженный теплом, напившись молока, Арстан разлёгся поперёк седла, голова — на одном моём колене, хвост — на другом, и лениво посматривал вниз.

— Любишь горы, Арстан, — погладила я его. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза — горы его, во всяком случае, не пугали.

Между тем сумерки сгущались. Скоро уже трудно стало различать едущих всадников. Я тронула лошадь ногой, чтобы она не отставала, и сунула разоспавшегося барсёнка за пазуху, под куртку. Он сонно заворочался и притих.

Из ущелья потянуло сыростью, а от снежных вершин — холодом. Кривые стволы арчи[5] в темноте походили на притаившихся в засаде людей. А Рахим по-киргизски что-то рассказывал Атамкулу. Там были и ночь и ножи, и кровь, а оттого, что я не всё понимала, становилось ещё страшнее.

Уже совсем стемнело. Вдали блеснул огонёк.

— Аул, — сказал Атамкул. — Теперь далеко, кызым, одна не езди, плохо будет. Ноги береги, поднимай выше на седло. Собаки кинутся, за ноги с седла стянут. И камчой надо крепче бить их по мордам. Самые злые собаки в этом ауле. От них щенят берут, большие деньги дают. Сторожа самые хорошие.

— А тропинка там шире не будет? — осведомилась я, невольно подбирая поводья.

— Будет, вот здесь совсем широко. — И Атамкул, придержав лошадь, подождал меня.

— Да я не боюсь… — начала было я и остановилась: в ответ послышался злобный лай и топот быстрых ног. Слышно было, что навстречу нам мчится дикая стая, разгорячённая и озлобленная. Впопыхах собаки сталкивались и яростно кусали друг друга, взвизгивая и ещё более ожесточаясь. Их лай походил на вой и страшно отдавался в горах.

— А, чёрт! — лесничий попятил лошадь так, что оказался между Атамкулом и мною. — Да их много, кажется.

— Много! — согласился Атамкул. В голосе его я уловила сдержанную насмешку. — Кто боится, того первого за ногу стащат!

Отвечать лесничему было уже некогда. При свете догорающих костров на нас налетела собачья стая. Лесничий вскрикнул и ударил камчой по чему-то мягкому. Вой перешёл в визг, но киргизы уже бежали нам навстречу.

Оскаленная морда взлетела чуть не к самому моему лицу, острые зубы рванули за колено. Лошадь подо мной завертелась, костры освещали чёрные шапки киргизов и блестящие глаза собак. Я подтянула ноги на седло и в ужасе почувствовала, что вот-вот свалюсь прямо в оскаленные пасти.

— Сиди крепко! — раздался голос Атамкула. — Камчой, камчой бей! — И одним ударом он сбросил на землю громадного пса. Тот свалился с визгом, но успел разорвать мой левый рукав от плеча до локтя. Наконец побеждённые собаки отступили. Сидя в отдалении жадным кольцом, они взвизгивали и подвывали, ожидая случая снова броситься на нас.

Отбиваясь от собак, мы не заметили, что тропинка, расширившись, окончилась довольно просторной площадкой, охваченной кольцом гор. На ней стояли юрты, перед юртами горели костры и толпились киргизы в больших чёрных шапках и киргизки в ещё больших белых головных уборах.

Мы слезли с лошадей и прошли в юрту. Посредине горел маленький костёр, около него стояли медные кумганы — высокие чайники с длинными изогнутыми носиками.

Скоро мы уже сидели вокруг костра и грелись, облокотясь на ватные подушки, с чашками горячей шурпы в руках. Крепкий бульон понравился и барсёнку: он с аппетитом выпил целую чашку и, важно лёжа у огня, не мигая смотрел на него.

Старый киргиз-хозяин не мог им налюбоваться.

— Да, — нежно говорил он, проводя рукой по мягкой шёрстке. — Такой большой будет, — он показал руками, — с добрую лошадь. Спать будешь, плохой человек к тебе придёт, вот ему что будет! — И он, выразитель. но щёлкнув зубами и закинув голову, показал руками на горло.

Желчное лицо лесничего ещё больше потемнело. Он недобрым взглядом покосился на меня и барсёнка, аз затем на всех присутствующих, словно ища выход накопившемуся раздражению.

— Спать пора, — брюзгливо сказал он, — работать завтра надо и дальше ехать… со зверинцем.

Уютно устроившись под тёплым одеялом, с барсом в объятиях, я долго ещё слышала голоса.

И опять наутро под возгласы «хайр, хайр!» мы с барсом скрылись за поворотом тропинки. Он уже сразу занял своё место на луке седла. Сытый и весёлый, он то смотрел вниз, то ласково покусывал меня за палец, но не мурлыкал.

— Когда большой будет, так «хр-хр» делать будет, — объяснил Атамкул. — Как гром греметь будет, а сейчас он бала[6], говорить ещё не умеет.

Вдруг лесничий, ехавший впереди отряда, сдержал лошадь и поравнялся со мной. Он нервно теребил редкую рыжеватую бородку и смотрел в сторону.

— Софья Борисовна, — начал он, — я передумал э… чёрт… я вам сто рублей отдам, а барсёнка беру себе.

— Я, Сергей Ильич, барсами не торгую. Вы его купить отказались, а теперь он мой.

— Вот как! — лесничий чуть не задохнулся от ярости. — Так знайте, дерзкая девчонка, я его у вас отберу! Так что лучше не спорьте! Иначе… — он сделал паузу. — Постойте, куда вы?! С ума сошли… постойте!

В этом месте ущелье разделилось надвое, и весь отряд уже повернул налево и скрылся из глаз. А я, пришпорив лошадь, во весь дух понеслась по правому рукаву, не думая, куда это меня приведёт. Долина делала резкий поворот, триста метров — и меня уже не было видно. Ещё километр бешеной гонки, и я сдержала лошадь и прислушалась: погони нет. Но всё-таки надо быть осторожной. Я схватила оглушённого скачкой барсёнка на руки и прижала к себе:

— Не отдам тебя! Ни за что! Ты мой, Арстанка!

Арстан засунул мне мордочку под подбородок и вздохнул. Ясно, он хотел остаться со мной. Я вынула чашечку, бутылку и напоила его, чтобы он не запищал. Потом осторожно свернула влево — к речке, в густые кусты орешника и облепихи. В этом месте на каменистой тропинке копыта не оставляли следов, и погоня, а я в, ней не сомневалась, должна была проскакать мимо.

Привязав лошадь, с Арстанкой на руках я пробралась обратно к самой тропинке и удобно устроилась под густым кустом наблюдать.

Действительно, не прошло и десяти минут, как на тропинке раздался топот. Ехал лесничий и с ним Атамкул. Я радостно привстала: Атамкул мой друг, он меня защитит. Но тут же опять спряталась за кустом: в этом месте лошади шли шагом, и я расслышала голос Атамкула:

— Не беспокойся, хозяин. На что он ей, отдаст! Барс твой будет.

— Так вон оно что! — слёзы выступили у меня на глаза. — Ну и не надо, без Атамкула обойдусь! Пускай только вернутся, — поедем с тобой дальше вдвоём, не пропадём, Арстанка.

Прошло не меньше часа. Наконец снова послышался топот, погоня возвращалась, но уже шагом.

— Сама вернётся! — донёсся голос лесничего. — Ночь не поспит, день не поест — вернётся! Завтра барс мой будет.

Я погрозила ему вслед кулаком.

— Ночь не посплю, день не поем, а барс мой будет!

Через несколько минут я снова сидела на лошади.

Вдвоём с Арстанкой по незнакомым горам мы отправились искать дорогу в Арслан-Боб.

Тропа всё поднималась вверх. Ореховый лес сменился арчовым, а часа через два пути я сообразила, что надо было внизу настрелять диких голубей, которые в арчовом лесу не водятся. У меня в запасе была только бутылочка молока для барса.

Ночь застала нас на перевале, под самыми снегами, и обещала быть очень холодной на голых камнях. Для лошади я, расставаясь с весёлой зелёной долиной, нарвала большую вязанку травы. Но воды у нас не было ни капли, а к ручью, шумевшему внизу, в пропасти, нечего было и думать спускаться.

— Тебе ещё не так плохо, — сказала я лошади, — ты закусишь, Арстан попьёт, а вот мне ни выпить, ни закусить нечем. — Я расседлала лошадь, растёрла ей спину пучком травы и привязала к дереву. Потом осмотрелась. В одном месте скала нависала над маленькой площадкой, а на ней лежала большая, совершенно сухая старая арча. Я всмотрелась внимательнее. В этом месте скала не только наклонилась, в ней была ещё выбоина — маленькая пещерка на двух-трёх человек, а огонь на площадке мог защитить ночлежников не хуже запертой двери.

Я втащила в пещеру седло, разостлала потник и уложила барса. Он, видимо, устал и лёжа спокойно следил, как я собирала и подтаскивала к самой пещерке сухие сучья. Разложив костёр, я положила с одной его стороны чурбан и, сунув под лежащий ствол арчи крепкий сук, подняла конец его и навалила на этот чурбан. Теперь конец бревна возвышался над костром и, разгоревшись, должен был гореть всю ночь. Пещера наполнилась теплом и светом. Правда, немного и дымом, но на это мы не обижались. Нам было тепло и уютно.

Арстанка по своему обыкновению смотрел на огонь, положив на передние лапы круглую мордочку. Я со вздохом потуже затянула пояс и получше разостлала потник. Днём я выспалась на привале, чтобы ночью сторожить, вот только поужинать бы…

Ночь была тёмная, а свет костра делал её ещё темнее. В полосе света виден был только бок лошади, а когда ветки не трещали, слышались её мерное дыхание и аппетитный хруст пережёвываемой травы.

Далеко внизу, по камням, шумел ручей. Барс прихрапывал, я перекладывала ружьё с колена на колено, тёрла глаза и уже подумывала, не вздремнуть ли, так, совсем немножко…

И вдруг… в свете костра я увидела, как что-то длинное, гибкое прыгнуло из темноты и опустилось на спину лошади, Раздался крик, страшный, какого я никогда не слыхала. Это кричала моя бедная лошадь. Ещё и ещё раз крикнула она, забилась, стараясь встать на дыбы, и вдруг тяжело упала на тропу. И тогда в наступившей внезапно и потому ещё более угрожающей тишине послышалось чьё-то ворчание, низкое, глубокое. Ружьё у меня в руках точно окаменело, и сама я тоже. «Наестся и уйдёт?.. Испугается костра? И ведь их обычно двое, где же второй?»

Ворчание перешло в громкое мурлыканье: зверь был доволен. На костёр и на меня он, видимо, не обращал внимания.

И вдруг…

Конечно, так и должно было случиться — у меня за спиной раздался жалобный писк. Мурлыканье разбудило барсёнка, и он бросился к выходу из пещеры.

Не сводя глаз со страшной группы около арчи, я схватила барсёнка и сунула его в мешок из-под травы. Поздно. Круглая голова отделилась от трупа лошади и повернулась в мою сторону. Я машинально всматривалась в чёрные полосы на лбу и белую оторочку ушей — совсем таких же, как у Арстанки. В свете костра ярко блестели глаза жестоким зелёным огнём.

Я сама не сознавала, что делаю. Как во сне подняла ружьё, прицелилась. Костёр бил прямо в глаза, но те страшные точки горели ярче.

Я нажала курок. В пещерке раздался такой грохот, будто скала свалилась мне на голову. Оглушённый барсёнок пискнул и затих. Или я оглохла и не слышу его писка? Я продолжала стоять на одном колене, с ружьём в руках, как в момент выстрела.

Там, у дерева, не слышно ни малейшего движения. Голова больше не поднималась, глаза не блестели. Костёр тускнел, а у меня не было силы выйти и поправить его.

И, однако, это нужно, нужно, чтобы не остаться в темноте.

Наконец, я решилась выйти из пещеры. Не выпуская ружья, одной рукой я нащупала ствол арчи и подкинула на него сучьев. Затем, пятясь, вернулась в пещерку и тут только сообразила, что не перезарядила своей одностволки и она защищает меня не больше, чем простая палка.

Дрожащими руками я выбросила бесполезную пустую гильзу и вставила второй патрон с разрывной пулей — последней.

Напуганный барсёнок так и заснул в мешке. Ничто не шевелилось в темноте, а я до рассвета просидела с ружьём в руках не двигаясь.

Наконец, небо над той стороной ущелья посветлело, зазолотилось и из темноты выступило то, что лежало у дерева.

Вся земля была залита кровью. На трупе лошади лежало длинное, бархатно-серое, с тёмными пятнами туловище, с длинным гибким хвостом в чёрных кольцах. Разрывная пуля разнесла голову, смерть барса наступила мгновенно.

Костёр ещё горел. Барсёнок выбрался из мешка, с писком подбежал было к неподвижной серой фигуре и попятился. Он несколько раз тихо подходил и отходил от неподвижных тел, наконец улёгся в нескольких шагах от них и, положив голову на лапы, смотрел на всё, что я делала, не мигая и ничем не выражая своих чувств. Но изредка, не шевелясь, он тихо и глубоко вздыхал…

Я в последний раз оглянулась на страшное место. На руках у меня был барсёнок, за плечами висело ружьё.

Но идти пешком по горным тропам — это совсем не то что ехать верхом. В этом я убедилась уже к середине дня, когда, задыхаясь, опустилась на тропинку в тени утёса и уронила барсёнка на землю. Голова у меня кружилась от голода, ноги горели и подгибались. Арстанка жалобно пищал, он уже успел проголодаться.

Я вынула из сумки кусок мяса, который, преодолевая отвращение, вырезала для барсёнка из бедра своей лошади.

— Подожди, нарежу, накормлю тебя, бедненький. А сама костёр разведу, только немножко вот тут полежу в тени, отдохну…

— Вставай чай пить, шурпу кушать, — услышала я над собой весёлый голос. А мне так хотелось досмотреть сон: что-то очень хорошее снилось.

— Крепко спишь, кызым, — смеялся Атамкул, — мы приехали — спишь, шурпа готова — спишь, три раза кричал, пока барса кормил.

В одну минуту сон отлетел от меня, а сама я оказалась на ногах и быстро осмотрелась. Горел костёр, в стороне стояли привязанные лошади, а около меня сидел Атамкул, улыбающийся, с барсёнком на руках.

Я так и прыгнула к нему:

— Отдай барса, сейчас же отдай!

Атамкул засмеялся:

— Я барса шурпой кормил, думал, ты рахмат скажешь, а ты — кричать.

И изменник Арстан недовольно запищал и снова полез к чашке, которую держал в руках Атамкул.

Атамкул вдруг сделался серьёзным.

— Шкура там, — кивнул он на свёрток у седла лошади. — А ты джигит, кызым, большой джигит! Я всё знаю, следы всё рассказали!

И, оглянувшись, он продолжал:

— Мы всё ехали, твой след искали. Лесничий крепко сердился. «Барса отниму», — говорил. Потом крепко испугался, где ты. «Барса не надо, — говорит, — пускай сама живая будет!» Очень пугался лесничий.

Я осмотрелась. Под арчой около лошади стоял лесничий и что-то перебирал в хурджумах[7]. Острая рыжая бородка его вздрагивала.

Атамкул отошёл к костру. Ох и аромат же разлился от котла, в котором он помешал деревянной ложкой.

— Готово, — сказал он.

Лесничий как-то бесцельно потоптался на одном месте и вдруг подошёл ко мне. Я невольно взяла барса на руки и отодвинулась.

— Это вы напрасно, — отрывисто сказал он, смотря в сторону. — И я, вообще, того, извиняюсь, погорячился, а вы сдуру поверили, то есть я не так сказал… И вы не рассказывайте никому об этой ерунде! — вдруг добавил он таким просящим голосом, что я невольно засмеялась и сама от этого сконфузилась.

— Ладно, не расскажу… если вы меня шурпой накормите. — И, отойдя от него, глубоко и облегчённо вздохнула. Ночь, барс, выстрел — всё это в прошлом. Сейчас же так приятно было есть шурпу и знать, что дальше мы поедем с Арстанкой не одни.

А он наелся и, сидя на трёх лапках, сердито пробовал умыться четвёртой, нализанной. Дело не выходило: тяжёлая лапа перевешивала, и он с недовольным писком падал на спину. Наконец, сообразил и принялся лёжа умываться то одной, то сразу двумя лапками. От усердия разгладил всю физиономию в разные стороны и одно ухо завернул так, что мне пришлось его выворачивать обратно.

Тем временем объездчики оседлали лошадей.

— А мне лошадь откуда? — удивилась я.

— Тут недалеко аул, — объяснил Атамкул, — за горой, там и достали, а проводник поедет назад, её с собой заберёт.

И опять Арстан оказался на луке седла и снова смотрел в пропасть.

Проводник в чёрной лохматой шапке и кожаных штанах что-то оживлённо говорил, указывая то на барсёнка, то на шкуру у моего седла,

— И-и! — удивился Атамкул и повернулся ко мне. — Слышишь, кызым, это, — он кивнул на шкуру, — барса твоего отец. Здесь они жили. Мать скоро убили, отец совсем дивана[8] стал, на всех бросался. Другой барс света боится, этот ничего не боялся. Твоё счастье, стреляешь, как джигит, он всё равно тебя кончить хотел.

Я посмотрела на шкуру и невольно вздрогнула. А малыш, из-за которого разыгралась вся драма, весело играл уздечкой и не знал, как близко от него было этой ночью освобождение… ценой моей жизни.

…От Арслан-Боба мы с Арстанкой пересели на арбу и добрались до Андижана, потом ехали на поезде и на следующий день постучались в ещё закрытое ставнями окно квартиры.

У моих хозяев было шестеро ребят, и каждому хотелось поласкать Арстанку. Приходилось устанавливать очередь. Весь день его был занят ездой на чьей-нибудь спине. Ребятишки устраивали «кучу-малу». Все шестеро носились по саду и вопили: «Арстан, ко мне! Арстаночка, на спину! Эй, не жуль, не твоя очередь! Что, неправда?»

Бац! Затем следовало разбирательство: кого-то тащили, кого-то утешали, а Арстанка, запыхавшийся и весёлый, прибегал ко мне в комнату и лез под кровать.

Однако я была его единственной настоящей привязанностью. Его милая серьёзная разрисованная мордочка так и оживлялась, когда я входила в комнату, и он даже спать с вечера устраивался на кровати, засунув голову мне под подбородок.

Это было приятно, но слишком жарко для жителя подоблачных гор. Полежав немножко, он грузно сваливался с кровати и распластывался на полу, тяжело дыша и часто переходя с одного место на другое — где похолоднее. И только к утру, когда становилось свежее, опять забирался на кровать охранять меня от опасностей.

Кровать была нашим логовом, нашим домом. По всей квартире ходите, но к кровати… Если кто входил в комнату, пока мы ещё лежали, надо было видеть, как морщился серый нос и какое грозное начиналось шипение.

Сначала это было смешно. Ребята протягивали руку и получали сердитый удар лапой. Но скоро Арстанка, вытянувшись около меня, хвостом стал почти доставать до спинки кровати. Тут уж я запретила дальнейшие опыты.

Арстанка не боялся ничего, кроме… встречи с курицей. Это было первое и единственное поражение в его жизни. В саду у нас жила курица с большим хохолком и целой кучей жёлтеньких шариков-цыплят. Она любила их всем своим горячим сердечком и не знала страха, когда надо было биться за жизнь и честь семьи.

Они встретились в первый же день нашего приезда. Пушистые шарики понравились Арстанке, и он, осторожно распластываясь и притаиваясь, решил отправиться на свою первую охоту. Но почти у цели он наткнулся на Хохлатку.

Расправив крылья и превратившись сама в огромный шар, она кинулась в битву. Барсёнок не разобрал, что случилось дальше: ослеплённый, оглушённый, он закрыл глаза лапками, а Хохлатка танцевала на нём танец ярости — клювом, крыльями и когтями раздирая его шубку.

Хохлатка до крови расцарапала мне руки, пока я поднимала с земли моего бедного барсёнка. Вся шубка его была перепачкана грязью, он дрожал и без всякого стыда прятал мордочку в надёжное, испытанное место — мне под подбородок.

И вот с некоторых пор большой красивый барсёнок весело бегал за мной по Ташкенту.

Трамвай его не пугал, он караулил его и одним прыжком перемахивал рельсы перед самым его носом. Но от наседки с цыплятами здесь же, на улице, он с жалобным мяуканьем лез прямо на меня, рвал платье, царапался, пока я не брала его на руки и не прижимала к груди.

Был у Арстанки ещё враг, много его огорчавший. На дворе жил молодой баран со звёздочкой на лбу. Инстинктом он чуял, что серый пушистый кот с кольчатым хвостом — извечный враг всего их бараньего рода. И чуть ли не первый день нашего приезда начался трагедией. Увидев барса, баран отошёл в конец двора и принял вызывающую позу. Он нервно топал передними ножками, размахивал головой с крутыми рогами и, наконец, разбежавшись, с размаху ударил Арстанку рогами, придавив его к земле. Но если курица — новый, непривычный враг для барса, то баран — его исконная добыча. И в Арстанке проснулось всё мужество его предков. Он встал, отряхнулся и, высоко подняв голову, ударил лапой по земле.

Баран принял вызов и, отбежав, затопал копытцами, готовясь к новому бою. Однако Арстана можно было убить, но не обратить в бегство. Он стоял твёрдо, высоко закинув голову, и созерцал позорное бегство барана. В дело вмешался третий боец — Николка, с крепкой палкой в руках.

То же повторилось и на другой день, и на следующий. «Повелитель гор» выходил во двор и вызывал барана Карьку на бой, дерзко хлопая лапой по земле.

«Карьку надо отправить к дяде Мите на дачу, а то он забодает Арстанку», — решила детвора и с этим вопросом отправилась к матери. Вскоре Карьку на верёвке торжественно протащили мимо удовлетворённого барса, и он исчез из нашей жизни на целое лето.

Исчезла и буйная Хохлатка. Её со всем выводком продали соседу. И Арстан воцарился во дворе, в саду, в комнатах полным хозяином и любимцем всей семьи. Добродушная мать шестерых озорников тоже полюбила его. «Арстанка! — слышался голос утром, когда я ещё только открывала глаза. — Кто молока хочет?» Он хорошо знал — кто, бежал к двери, царапался в неё, пока она сама не открывалась.

Настоящий голос барса мы услышали не скоро. Это случилось за обедом. «Пии-пии», — скулил Арстанка, теребя меня за ногу и пытаясь влезть на колени, и затем вдруг басом «мяаауу!».

Это было целое торжество. Хохот, крик и дополнительная чашка молока приветствовали пробуждение зверя.

Время бежало. Барсёнок уже получал рисовую молочную кашу и суп с макаронами — очень полезную для барсов еду. Чёрные пятна на серой его шкурке так и лоснились, длинный хвост почти волочился по земле, и сад и двор становились ему тесными. Но, вырвавшись на улицу, он не убегал далеко, возился тут же с ребятами или забирался в соседние квартиры — посмотреть, как люди живут.

Однажды днём он куда-то запропастился. Старшие ребята в волнении разбежались на поиски, а младшая пара устроила во дворе потасовку.

— Это всё ты! Всё ты! — кричала шестилетняя Нина и отчаянно колотила полотенцем черноглазого толстого Юрку.

— Неправда, неправда! Он простил, ты сама видела, я ему косточку дал! — кричал тот и громко ревел от обиды и боли.

Прибежала мать, прибежала я, разняли, допросили.

— Он Арстанке на хвост банку привязал, — со слезами кричала Нина, — большую банку, и Арстанка испугался и по полу катался. А я отвязала, а он обиделся и совсем убежал в барсиные горы жить.

— Он простил, — плакал Юрка, — я же ему косточку…

Часа через два на улице раздались радостные крики и злое мяуканье. Выл Арстан, а Николка с Петей тащили его за ошейник.

— Иди, иди, — уговаривали они его, — что ещё дальше-то будет, старушка помирает.

Я похолодела от ужаса — какая старушка? Мальчишки совсем захлёбывались, новость распирала их. Я крепко потрясла Николку за плечи.

— Рассказывай всё по порядку! С вами с ума сойдёшь!

— Он туда вон залез, — заторопился Николка, — вон на то крыльцо и под стол от мух спрятался, да и заснул, и никто его не видел. А как все сели чай пить, он проснулся и бабушку за ногу лапой. А она заглянула под стол да как закричит: «Ай! Ай! Это смерть за мной пришла!» — и со стула свалилась. Сейчас в кровати лежит с испуга. Кто говорит, за доктором надо послать, а другая бабушка говорит — за священником.

Пришлось мне побежать, попросить у старушки прощения. Три дня пролежала она в постели и, только когда хорошенько разглядела Арстанку, выздоровела. Очень уж испугалась!

Как-то осенью ребята взволновались:

— Софья Борисовна, есть у вас верёвка? Сегодня барана с дачи привезут, привязать его надо, а то опять будет Арстанчика бить.

А Арстанчик, уже со среднюю собаку ростом, весело валялся во дворе и ловил свой гибкий хвост.

— Мы его не дадим обижать, — волновался Петя, — из барана только плов делать, а барс…

— А барс и на это не годен! — смеялась я. — А вот и дядя Митя!

Действительно, ворота распахнулись, и в них въехала знакомая телега.

Кто целовал дядю Митю, кто тащил с телеги корзину с виноградом, а кто развязывал барана.

Освобождённый Карька встряхнулся, отбежал на середину двора и оглянулся: всё знакомое, даже серая кошка-задира и та здесь.

У барана по-боевому зачесались рога. Затопав копытцами, он помотал головой — дерзкая кошка не испугалась. Карька разбежался и нагнул голову — раз, два, но на «три» барс лёгким прыжком вскочил ему на спину и запустил в неё острые когти.

С жалобным криком Карька заметался по двору, а Арстанка драл всеми четырьмя лапами его курчавую шкуру.

Густая шерсть выручила: мы поймали бедного барана прежде, чем барс догадался, кроме когтей, пустить в ход и зубы и отведать свежей крови. И с тех пор, выходя во двор, барс ударял лапой о землю и вызывающе шипел, а баран, опустив голову, убегал к себе в хлев.

Прошло ещё два месяца, Арстан стал уже опасным товарищем для моей шестёрки: йод и бинты для царапин от его когтей во время игр покупались пачками.

Я сидела в своей комнате в глубоком раздумье и гладила круглую полосатую голову.

— Что мне с тобой делать, Арстанка?

Он положил мне на колени передние лапы, на коленях он уже не помещался.

— Что же мне с тобой делать? — повторила я почти со слезами и крепко его обняла.

— Отпустить со мной в горы, на родину, — проговорил за спиной знакомый голос.

Арстан с радостным мурлыканьем прыгнул навстречу гостю. Он его любил, этого высокого человека со спокойным голосом и ласковыми руками.

— Я уезжаю в экспедицию на Памир на два года, — говорил тот, опускаясь на стул. — Арстан меня любит, почти как вас. Не в город же вам его с собой брать, в тесную комнатку! А мне он будет неоценимым помощником: к сонному никого не подпустит, может быть, и из беды выручит.

Это был мой хороший знакомый, путешественник и учёный. Он сказал правду: барс его любил и охотно бегал с ним в далёкие прогулки. Что мне было делать?

Арстан опять подошёл ко мне и положил голову на колени.

Они оба ждали ответа.

— Возьмите, — с трудом проговорила я. — Только сейчас. Я уйду из дому, чтобы не видеть. Он за вами пойдёт, он вас любит. Ему на Памире, конечно, лучше, чем здесь. Только не прощайтесь и не благодарите.

И я убежала. В дождь, без пальто, я долго бродила по городу, а вечером устроила себе постель на террасе, не заходя в осиротевшую комнату.

Они уехали через два дня. Им было хорошо. Где они теперь — я не знаю.

Примечания

1 Хайр — прощайте.

2 Рахмат — спасибо.

3 Камча — плеть.

4 Кызым — дочка.

5 Арчá — древовидный можжевельник.

6 Балá — ребёнок.

7 Xурджум — две сумки, соединённые вместе куском полотна.

8 Диванú — сумасшедший.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград