Пешком над облаками — Георгий Садовников

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ПРЕДИСЛОВИЕ, в котором рассказчик обещает обойтись без предисловия, потому что сам страсть как не переносит предисловий

Это верно, я ужас как не люблю предисловий, смотреть на них не могу. В самом деле, что может быть хуже: ты открываешь книжку, трепеща перед таинственным сюжетом, готовясь с первых строк уйти с головой в увлекательное действие, но автор вместо того, чтобы сразу приступить к делу, начав, скажем, так: «Наш герой шагнул в темноту, и тут же почва ушла из-под его ног. Он полетел в неизведанное…» Так вот, вместо того, чтобы с места в карьер бросить тебя (да что там бросить — швырнуть!) в гущу событий, автор медленно начинает испытывать твое терпение. Нет, не люблю я предисловия и, сам перенеся эти ни с чем не сравнимые муки, со всей ответственностью заявляю тебе, читатель: «Не бойся, мой друг, уж я-то от предисловия тебя избавлю. Хотя в отличие от иных, лично мне предисловие необходимо как воздух, как вода. Чтобы напомнить о себе, читатель».

Но я не стану этого делать. Потому что, как ты уже знаешь, ужасно не люблю предисловия. И во-вторых: не сомневаюсь, все и так узнали меня. Да, да я тот самый известный Иван Иванович, который полвека проплавал юнгой на линии Новороссийск — Туапсе, а потом, удалившись на отдых в дачное место Кратово, пересказал содержание книги «Продавец приключений», повествующей о похождениях бывалого астронавта Аскольда Витальевича и его юных друзей.

Но главное, что удерживает меня от соблазна, это моя неизменная скромность. И если уж мне пришлось сказать несколько вступительных слов, то лишь ради того, чтобы объяснить причины, принудившие меня сесть за эту книгу.

Впрочем, причина всего одна: желание защитить свое доброе имя, на скромность которого многие мои современники бросили тень. Уж что они только не насочиняли обо мне! Если верить им, то я и самый мудрый, и самый находчивый на Земле. И ко всему еще самый отважный! Бывало, куда ни заглянешь — на бак ли корабля, в уютную беседку городского парка, — всюду слышишь: «А Иван-то Иваныч…» А вот недавно совсем, разыскивая следы слесаря-сантехника, зашел я в клуб при нашем домоуправлении и попал на встречу старых пенсионеров. Ветераны сидели кружком на сцене и с удовольствием вспоминали минувшие дни. В тот самый момент, когда я вошел и скромненько сел у входа, дали слово знаменитому в прошлом летчику-испытателю.

— Может, хотя бы вы поведаете о своих подвигах-приключениях? — сказал ему председатель собрания. — А то все воспоминания наши как-то свелись к одному человеку.

— А чем я хуже других? — обиделся старый летчик. — Я тоже хочу рассказать о юнге Иван Иваныче. О том, например, как он здорово вышел из абсолютно безвыходного положения.

И он сейчас же придумал обо мне какую-то фантастическую небылицу. То есть сам факт в истории место имел И я действительно нашел выход из абсолютно безвыходного положения. Но в этом не было ни малейшей моей заслуги. Мне даже неловко стало за себя.

— Позвольте, — подал я голос из зала, — позвольте, но в этой истории ничего особенного нет. Обычная, товарищи, произошла история, и каждый из вас, окажись на моем месте, тоже бы вышел из положения. И даже ловчее меня!

Ветераны обернулись на мой голос и, сгоряча не узнав меня, сказали голосом летчика:

— Да как вы можете сравнивать нас с Иваном Иванычем? Как только у вас, честное слово, повернулся язык! Сразу видно, вы ничего не смыслите в людях!

— Ну, знаете! — совершенно справедливо возмутился я и вышел из зала.

Во мне все так и кипело. «Что же такое творится? — подумал я. — Сколько можно напраслину возводить на человека? Сколько можно незаслуженно расхваливать его?»

Этот случай переполнил чашу моего терпения. После таких нападок я решил сесть за письменный стол и, припомнив кое-что немногое из своих многочисленных историй, рассказать самолично, как все было на самом деле. Скромность требовала защиты, и я прибег к помощи истины!

К тому же мудрый астронавт Аскольд Витальевич был прав, когда говорил своему славному экипажу: «Вам не хочется расставаться с нашим путешествием и со всем, что было с ним связано. Но, увы, когда-то это приходится делать, и тогда, чтобы как-то вознаградить вас, наступает пора воспоминаний. Если уж откровенничать — не менее прекрасная пора. И сразу же намотайте на ус: предаваться воспоминаниям можно в любом состоянии, но лучше всего это делать в глубоком кресле. Уйдя в него с головой, откинувшись на спину и закрыв глаза, вы постоянно погружаетесь в минувшие события».

Итак, я в кресле. Глаза мои закрыты, затылок покоится на мягкой спинке кресла. Передо мной гудит, потрескивает воображаемый камин. За окном воет воображаемая метель. Все готово для воспоминаний. И я говорю: «Друзья, вперед! Без предисловий, прямо в гущу небывалых приключений, в начало книги!»

ГЛАВА I, которую иначе никак не назовешь, потому что она и есть самая первая и служит началом всей истории

В тот день мы уходили в свой обычный каботажный рейс а далекий, но тем не менее известный каждому жителю Новороссийска порт Туапсе. Я бы с удовольствием добавил слово «заморский» — это так украшает далекие города. Но по странному стечению обстоятельств город Туапсе тоже стоял на побережье Черного моря, и я, как человек объективный, все же вынужден отказать себе в понятном каждому моряку удовольствии. И потому мы плавали в просто далекий порт Туапсе. Но сам путь вознаграждал нас в избытке за это маленькое упущение со стороны первых строителей Туапсе. Он лежал через Дарданеллы и все Средиземное море. Потом, пройдя Гибралтар, мы повернем на юго-запад, прямо на мыс Горн. Обогнув Южную Америку, наш маленький, но отважный буксир ляжет курсом на Мыс Доброй Надежды. Ну, а оттуда, от Южной Африки до Туапсе, как известно каждому школьнику, уже подать рукой. В общем, рейс предстоял самый обычный, рабочий рейс. За те пятьдесят лет, что я плавал юнгой на портовом буксире «Перепелкино», мы так изучили свой маршрут в Туапсе, что нам была знакома каждая волна в морях и океанах, встречающихся у нас на пути. Я мог, закрыв глаза, моментально вспомнить ее высоту и цвет. И норов, И тем не менее каждый наш рейс изобиловал массой самых невероятных приключений.

Поэтому, когда я в сопровождении своей восьмилетней внучки спустился по кривой улице к морю, берег Цемесской бухты был уже усеян празднично одетыми людьми. На наши проводы вышло все население Новороссийска.

А сам-то город! Сам город был украшен флагами. Суда, стоявшие в бухте, то и дело подавали приветственные гудки. Торжественно, точно салютуя нам, клубились красивым желтым дымом трубы знаменитых цементных заводов.

Этот дым и был нашим главным грузом. Мы возили его в далекий и славный порт Туапсе. Там дымом надували воздушные шары, и дети пускали их в небеса. Дело в том, что туземная промышленность не могла обеспечить свой город достаточным количеством дыма, и его привозили из других богатых этим бесценным продуктом мест. И ребята города Туапсе, играя в полезные игры, то и дело поглядывали в сторону моря: не везет ли буксир «Перепелкино» новую партию дыма?

Мое появление на территории порта было, как всегда, встречено овацией. Мальчишки кричали, смущая меня:

— Юнга! Юнга! Сам героический юнга идет! — и бежали следом за мной, а самые предприимчивые из них по очереди несли мой старинный матросский сундучок.

— Вы ошибаетесь. Нет во мне ничего геройского, — отвечал я, краснея.

Да и что говорить про малых ребят, когда суровые седые капитаны, забыв про свои пенковые трубочки — носогрейки, и те жадно следили за мной со своих капитанских мостиков. Если им верить, каждый из них многое бы отдал, только бы получить на свое судно такого опытного, по их словам, видавшего виды юнгу. Потому что если на судне нет настоящего юнги, то не видать экипажу приключений, как своих ушей.

Говорят, в давние времена флибустьеры, прежде чем напасть на мирный корабль, кричали со своего борта:

— Юнга у вас есть?.. И как он? Достаточно смекалист и отважен?

И если капитан мирного корабля подтверждал, что его юнга достаточно отважен и смекалист, чтобы заварить целую кашу из преследований, погонь и кораблекрушений, флибустьеры шли на абордаж. А иначе и не желали терять попусту время — тут же раздували черные паруса и отправлялись искать другой корабль.

И уж как только не соблазняли меня капитаны, обещали попасть вместе со мной в самый сильный ураган на свете, наткнуться на айсберг. Клялись найти еще никому не известный необитаемый остров и совершенно случайно забыть меня на нем, специально позаботившись, чтобы у меня не оказалось ни пищи, ни воды, ни огня. А течь в днище судна и дрейф с поломанной машиной и вышедшей из строя рацией, если верить их словам, будет случаться каждые пять миль. Но я не поддавался на их уговоры, храня верность нашему старенькому буксиру и твердо зная, что нам он не даст скучать.

К тому же для меня до сих пор оставалось загадкой, чем могла привлечь такое внимание опытных капитанов лично моя неприметная особа. И я отказывал капитанам, предохраняя их от заведомой ошибки.

Словом, меня окружали толпы моих почитателей, которые непонятно что во мне нашли. Но все же я вдруг ощутил еле уловимое зловещее дуновение, пронзившее атмосферу всеобщего праздника. Оно мелькнуло точно молния и исчезло с такой быстротой, что, кроме меня, никто почему-то этого не заметил. Я взглянул в сторону моря и увидел судно, входящее в бухту. Это был пассажирский пароход из Туапсе. Его капитан, высунувшись из рубки, приветственно махал мне фуражкой и потому пропустил то, что не ускользнуло от моего зоркого глаза. С кормы его парохода незаметно прыгнул в воду худой бородатый человек в джинсах, засученных почти до колен, и оранжевой футболке. Незнакомец держал в углу рта зажженную сигарету и временами, взяв ее правой рукой, стряхивал в море пепел, продолжая грести левой рукой к берегу. Выйдя на берег, он отшвырнул сигарету, сплюнул попавшие в рот крошки табака и исчез за старой, ржавой баржей, давным-давно выброшенной на берег, и больше не показывался на глаза, но я почувствовал, что с этой минуты за нами следит кто-то враждебный, обеспокоенный тем, что мы везем туапсинским ребятам бесценный груз.

Но я специально не придал этому значения, потому что путешествие еще только начиналось и все еще было впереди, и приветствуемый на каждом шагу земляками, осыпаемый их добрыми пожеланиями, застенчиво проследовал на пирс, в которому был пришвартован буксир «Перепелкино». Как и положено юнге, я слегка опоздал. И капитан уже привычно волновался. Потому что судно было готово к отходу. За его кормой на тросе, точно на веревочке воздушный шарик, висел огромный баллон, наполненный желтым дымом. Словом, время для опасений, что юнга может остаться на берегу, было самое подходящее. И, увидев меня, капитан, как и положено, погрозил мне пальцем. У трапа я распрощался с внучкой. Она расправила веером мою пушистую седую бороду и сказала:

— Ну, юнга, будь умницей. Слушайся капитана. Не пей сырую воду. И не выходи на берег один в чужом порту.

Не успели мы с внучкой расцеловаться как следует, как раздался молодой голос капитана:

— Эй, юнга, долго мы еще будем вас ждать?

Он крикнул так грозно не потому, что сердился на меня, а потому, что капитан должен то и дело воспитывать юнгу.

Я быстро взбежал на борт, и капитан крикнул:

— Боцман! Проверить: нет ли на борту переодетых пиратов! Не проникли ли к нам на судно диверсанты какого другого сорта, чтобы сразу чинить нам препятствия!

— Капитан! Мы осмотрели все! Нет ни пиратов, ни других диверсантов, способных тотчас чинить нам препятствия! — доложил боцман, едва скрывая разочарование.

— Ну, а такие, чтоб не сразу? Потенциальные? — спросил капитан.

— Увы, — ответил боцман, разводя руками.

— Жаль, — проговорился капитан и, вздохнув, подал команду: — Все же отдать швартовы!

Я и матросы щедро отдали швартовы, а люди на пирсе с благодарностью приняли их.

— Полный вперед! Скорость сразу двадцать узлов! — приказал капитан, и наш буксир под одобрительные возгласы зрителей и гудки кораблей поплыл к выходу из бухты.

Свободные от вахты члены команды тотчас спустились в машинное отделение вязать узлы, а в моей душе появилось ощущение, что именно в это время крайне необходимо случайно забрести на корму. И точно: сейчас же луна решила затмить солнце, и порт погрузился в подозрительные сумерки. Я отправился туда, куда меня тихонько подталкивала судьба, и увидел долговязую, худую фигуру в засученных по колено джинсах и оранжевой футболке. Незнакомец был бос. Он только что вылез из моря, с него еще ручьями стекала вода. Одной рукой незнакомец поддерживал тяжелые от впитанной воды джинсы, в другой тускло блестели длинные портновские ножницы. Его седые космы были нечесаны, а клочья свалявшейся бороды напоминали старую щетку.

Он повернул голову, и я тотчас узнал его. Это был мой давний противник известный туапсинский хулиган Пыпин, который вот уже целых пятьдесят лет наводил ужас на школы и родителей, очень плохо влияя на детей.

На ближнем пирсе замелькали темные фигуры людей с музыкальными инструментами. Это был симфонический оркестр Комитета по делам кинематографии. Пыпин приглашал его каждый раз, когда собирался совершить особенно тяжкий поступок. Он хотел, чтобы оркестр силой своего искусства подчеркивал весь драматизм его преступления. «Желаю, чтобы у меня было как в кино», — говаривал Пыпин.

Дирижер постучал палочкой по пюпитру и объявил своим музыкантам: «Тема: Преступление под покровом солнечного затмения».

Оркестр заиграл очень тревожный мотив, и Пыпин с ножницами наперевес двинулся крадучись к тросу, который удерживал рвущийся в небо баллон.

А с пирса доносился голос дирижера, направлявшего своих музыкантов:

— Мрачно… Мрачнее… Еще мрачнее! Совсем зловеще!

— А теперь мой ход, семья и школа! — цедил сквозь зубы хулиган. — Пусть ваши дети останутся без новых игрушек. Не имея игрушек, они будут шляться по улице, не зная, куда себя деть, и вот тут-то я научу их курить и не слушаться старших.

Злоумышленник поднес ножницы к тросу. Над бухтой рассыпалась дробь барабана.

— Что вы делаете, Пыпин? Вы же так перережете трос, — произнес я с самым искренним удивлением.

Пыпин выронил ножницы за борт и, крикнув: «Дяденька, это не я!» плюхнулся вслед за ножницами в море. Передо мной мелькнули его желтые пятки.

Дирижер оглянулся через плечо и, заметив меня, взволнованно крикнул оркестру:

— Появились светлые силы! Добро торжествует! Теперь бодро! Оптимистично! Совсем триумфально!

Одновременно с радостными аккордами музыки вновь засияло солнце и на бухту вернулся ясный солнечный день.

Я поискал глазами бежавшего диверсанта. Его голова скрылась за бурунами, потом он вылез невдалеке на мол, подбежал к бульдозеру, оставленному нерадивым шофером, прыгнул в кабину и укатил за гребень высокого берега.

А я присоединился к товарищам, вязавшим узлы.

Я очень люблю эти часы. Они напоминают мне старинные сельские посиделки. Матросы вяжут и ведут неторопливый разговор. Сколько наслушаешься тут историй! Увлекательных и самых невероятных!

А судно весело бежит по волнам, постепенно наращивая скорость: пятнадцать узлов… двадцать… тридцать!..

Потом кто-нибудь, слегка пригорюнившись, запевает тоненьким тенорком на мотив популярной «Пряхи»:

Ночь. Иллюминатор.
Лампочка горит.
Молодой матросик
В кубрике сидит.

И остальные, забыв об узлах, проникновенно подтягивают ему густыми басами:

Приключений жаждет,
Годы напролет,
Только почему-то
Буря не грядет!

Есть вода под килем,
Там полно акул,
Только он ни разу
В жизни не тонул.

Но тут мы вовремя вспоминаем про благородную цель нашего рейса, о том, что везем радость детишкам, и в голоса наши вливается бодрость:

Не горюй, матросик:
Коль гуманна цель,
Будут ураганы,
В днище будет щель![1]

Из-за нехватки узлов скорость буксира постепенно падает. Заметив это, капитан кричит в переговорное устройство:

— Прибавить обороты!

И мы, спохватившись, начинаем вязать дружно и накрепко. Да так, что узел не разрубить топором…

Так, незаметно, за посиделками, мы миновали Черное и Средиземное моря, обкатанные за тысячи лет различных цивилизаций и потому гладкие, как асфальт, и вышли в Атлантический океан. Вода здесь, особенно в Бискайском заливе, была неровной, волнистой, и наш буксир молодецки запрыгал на ухабах.

И капитану теперь часто приходилось выходить на свой мостик и, лизнув указательный палец, показывать его ветру. Заметив поднятый палец, простодушный ветер начинает смеяться и тем самым выдает себя.

Однажды утром мы, связав тридцать прочных узлов, взяли мел и занялись чисткой медных частей корабля, а капитан вышел на мостик, показал ветру палец, но вместо ожидаемого приступа смеха услышал в ответ гробовое молчание.

На этот раз нам подвернулся ветер, начисто лишенный чувства юмора. И все же наш бравый капитан не отступал. У него уже затек палец — так долго он его держал перед носом тупицы, но тот по-прежнему помалкивал, затаившись в снастях.

Наш капитан был еще молод и неопытен. Его прислали к нам прямо из высшего морского училища, и ему до сих пор приходилось иметь дело только с нормально развитыми ветрами. Поэтому на помощь капитану поспешил боцман Пасенюк. Бывалый моряк поднялся на капитанский мостик и отпустил соленое словцо, способное рассмешить и глухого. Но ветер будто и вправду оглох. Вскоре на мостике собрался весь экипаж, кроме юнги, — кроме меня, значит. Такого концерта юмора и сатиры, наверное, не слышал ни один зрительный зал. Наши моряки перебрали все известные и даже еще не известные им анекдоты и забавные случаи и даже придумали массу новых, а ветер хоть бы хихикнул разок.

Экипаж нашего славного буксира никогда не терялся, даже в самых фантастических переделках. А тут все, как один, упали духом. Потому что нельзя плавать по морю, не зная, где в это время находится ветер.

И тогда кто-то, будто невзначай, сказал:

— Капитан, может, кликнуть юнгу?

И как следовало по традиции, боцман Пасенюк ответил сердясь:

— Да что он может? Сосунок еще, салага! Вы бы еще грудное дитя о помощи попросили.

— А все-таки можно попробовать. Разве мы не должны заботиться, чтобы юнга рос, набирался опыта, — возразил капитан и послал за мной матроса Костю.

Я в это время безмятежно лежал на корме и словно бы в первый, а на самом деле в сто первый раз читал поучительный роман Р. Стивенсона «Остров сокровищ», из которого каждый юнга мог почерпнуть много полезных сведений.

— Иван Иванович, вставайте, вас капитан зовет, — сказал матрос Костя, прибежав на корму.

— За что? Как будто я ничего такого не сделал? Кажется, еще не залил чернилами карту в каюте у штурмана. И случайно не упал за борт исключительно по своей вине, — сказал я, притворяясь обеспокоенным, и нехотя поднялся, потому что матрос прервал меня на странице, рассказывающей, как должен вести себя юнга, попавший к пиратам в плен.

Но я и в самом деле был удивлен ранним вызовом капитана. Рейс только начинался, и до приключений, по моим расчетам, было еще далеко.

— Сейчас все узнаете сами, — добродушно ответил Костя и подбадривающе потрепал меня по плечу, потому что каждый матрос должен оказывать юнге покровительство.

Придя на капитанский мостик, я случайно сразу понял, что этот недотепа-ветер из северо-восточных. Мне давно была известна эта угрюмая семейка, что ни ветер — то бука. Темнота, деревенщина, одним словом. Но этот новый норд-ост был мне пока не знаком. Видно, он появился на свет совсем недавно. Но уже сейчас можно было с уверенностью сказать, что этот юнец характером в остальную родню. Что такого и в самом деле непросто расшевелить. Тут без тонкого знания психологии не обойдешься. «Так-с, что же он из себя представляет? Наверняка был отпетый двоечник и боялся школьного начальства», мысленно прикинул я, совсем не считая себя тонким психологом.

И вдруг громко и озорно крикнул:

— Полундра! Метеоролог идет!

Молодой норд-ост по привычке перепугался, дунул, собираясь удрать, и запутался в снастях. Это был такой могучий порыв, что даже наш бывалый буксир и тот едва не перевернулся вверх килем. Мы ухватились, кто за что успел, чтобы не свалиться в море. Все, что не было прочно к этому времени закрепленным на палубе, начало ездить от борта к борту. А одна из крепко привязанных шлюпок вдруг откинулась набок, и мы увидели мальчика. Он лежал под шлюпкой, свернувшись калачиком.

Мальчик живо вскочил на ноги и с надеждой спросил:

— Мы тонем? Мы уже идем ко дну?

Мы изумленно молчали.[2] Дети, удиравшие из дома на поиски приключений, не были редкостью на нашем борту, и каждый раз, перед тем как отдать швартовы, команда осматривала корабль и возвращала беглецов на пирс. Но этот «заяц» каким-то образом сумел забраться под шлюпку и пролежать, согнувшись, много дней без пищи и воды. И притом он не только остался живым, но и выглядел еще ко всему розовощеким и бодреньким, будто вернулся с новогодней елки. Пока мы прикидывали, как же это могло случиться, мальчик увидел, что буксир как ни в чем не бывало летит по волнам Атлантического океана, и этот отрадный факт почему-то вызвал у него откровенное неудовольствие.

— Ничего не случилось? А я-то думал, что нас вот-вот поглотит пучина, разочарованно произнес мальчик.

— Ну, к счастью, до этого еще далеко. А ты кто будешь, мальчик? — спросил капитан, одним из первых придя в себя.

— Я — Толик Слонов из четвертого «А», — невозмутимо представился непрошеный пассажир.

— А теперь, Толик Слонов, скажи: когда ты успел забраться под шлюпку? — продолжал капитан свой допрос.

— Ну, может, час тому назад. А может, полтора. Я забыл посмотреть на часы, — так же невозмутимо пояснил Толик.

Если судить по его здоровому виду, то мальчик говорил сущую правду. Но вот только как он попал к нам на борт, если буксир уже который день находился в открытом океане, вдали от оживленных морских и воздушных путей? Этот вопрос возник у каждого члена экипажа.

Мы тут же дружно осмотрели небо и горизонт, но они были пусты.

— Лишние полчаса не играют существенной роли, — сказал капитан, стараясь сохранить самообладание. — Суть в том, что ты находишься на палубе нашего буксира.

— Верно! Я здесь, и это самое главное! — возбужден но воскликнул мальчик.

— И каким же образом тебе удалось это сделать? — спросил капитан, отводя глаза, чтобы Толик не заметил в них жадного любопытства.

— Да очень просто, — небрежно отмахнулся мальчик. — Настолько легко, что говорить об этом не стоит.

Мы тогда подумали, что он не желает открыть свой секрет. А как следует попросить его нам мешала гордость.

— В общем, неважно, с помощью чего ты проник на буксир, — сказал капитан, пряча обиду. — Если ты даже попал к нам с помощью волшебной лампы, все равно мы должны доставить тебя в ближайший порт. И не потому, что будто бы нам всем обидно. Просто ребенок не имеет права плавать на корабле, не отпросившись у родителей. Ты же не спрашивал, я угадал?

— Угадали! — честно признался Толик. — Но я так спешил… Мне так не терпелось!.. А они были на работе.

— Эй, на руле! Курс сто восемьдесят градусов! — решительно скомандовал капитан.

— Есть курс сто восемьдесят градусов!

Но он так и не успел направить буксир в сторону ближайшего порта. Что-то вновь испугало застрявший в снастях ветер. Он забился в путах, пытаясь вырваться на свободу, и развел вокруг нашего судна такой невообразимый шторм, что о возвращении в порт не могло быть и речи. Огромные волны, разъяренные тем, что кто-то нарушил их покой, гнали нас в сторону от берега, бесцеремонно перебрасывая буксир из рук в руки друг другу. Баллон с желтым дымом бился где-то под облаками, точно последний лист на ветру.

«Э, тут что-то не так. Не зря все совпало: и неожиданное и пока необъяснимое появление мальчика, и буря, из-за которой нельзя его отправить домой», — подумал я.

Но я-то ладно, у меня за плечами такой опыт, что посмотрел краем глаза — и все как на ладони. Удивительно то, что мальчишка сразу понял, что обстановка сложилась в его пользу. Я даже заметил довольную усмешку, мелькнувшую на его губах.

— Ну-с, кэп, поплыли навстречу опасностям? — произнес осмелевший мальчишка, подражая морским волкам.

«Ваня, к нам, на буксир, пробрался маленький авантюрист, держи с ним ухо востро», — сказал я себе.

А ничего не подозревавший экипаж окружил Толика Слонова, и на мальчишку посыпались возгласы невольного одобрения:

— Непослушный, но смелый мальчик!

— Вот это пацан! Ему все нипочем!

— Это же прирожденный путешественник, ребята! Порази меня насморк, если я ошибся!

Мои мужественные, но простодушные друзья, привыкшие иметь дело со скромными людьми, не подозревали, что в этот момент собственными руками раздувают огонь, опасный для нашего старого доброго буксира.

Как я и ожидал, чрезмерная и еще не заслуженная похвала ударила мальчику в голову. В его главах вспыхнул огонь азарта. Толик окинул неистовым взглядом палубу, выискивая что-то, и вдруг бросился к мачте.

— Анатолий, ты куда? — окликнул его капитан.

— Я полез по вантам! — небрежно бросил мальчик.

— Э, у нас не парусный корабль, — засмеялся боцман. — У нас ванты не водятся.

Мальчик остановился и оглядел наш буксир от носа до кормы, словно только что его увидел. На лице его появилось горькое разочарование. И обида, словно кто-то обманом заманил Толика на этот корабль.

— И это знаменитый буксир «Перепелкино»? Да у вас не судно, а консервная банка, — сказал презрительно мальчик. — А впрочем, кого винить, если я выбрал сам такую развалину?

Мне показалось, что норд-ост на время затих, несмотря на свою неотесанность. И весь экипаж открыл от удивления рты, настолько был несправедлив мальчик к нашему замечательному буксиру. Но замешательство длилось не больше мгновения. Из могучих грудных клеток, украшенных замысловатой татуировкой, сделанной на островах в Океании, и обтянутых тельняшками, выгоревшими на солнце, иссеченными муссонами, пассатами и тайфунами всех широт и просоленными волнами всех океанов и морей, вырвался вздох облегчения. Мои друзья вспомнили, что слава о подвигах портового буксира «Перепелкино» уже вошла в историю мореплаваний, и теперь никто не в силах бросить тень на великую репутацию нашего парохода. Да и кто усомнился в достоинствах выдающегося судна? Смешно сказать: мальчишка, который, наверное, получил двойку за то, что не знал, где проходит течение Гольфстрим. На такого стыдно было обижаться. Такого мальчика следовало учить. И я увидел, что моим друзьям в самом деле стало стыдно.

— Толик, ты в каком городе живешь? — смущенно спросил штурман.

— В Новороссийске, а где же еще, — рассеянно ответил мальчик, все еще продолжая переживать свой просчет.

— И ты ничего не читал про наш знаменитый буксир? — удивился боцман Пасенюк, нервно теребя густой прокуренный ус.

— Да в том-то и дело, — ответил с досадой мальчик. — И в газетах читал, и в журналах, и в книгах! Да только все это обман! Там пишут, что вы только и делаете, что гоняетесь за самыми страшными опасностями. И будто вы не в силах прожить даже минуту без приключений, и если вокруг спокойно и тихо, тотчас становитесь больны. А я у вас нахожусь уже целых двадцать минут, и ничего, кроме какого-то жалкого шторма!

— Если о нас пишут именно так, то, значит, это в самом деле чистая неправда. Мы никогда сами не ищем беды. Что точно, то точно, — признался боцман за весь экипаж. — У нас не военное и не какое-нибудь научно-исследовательское судно. И тем более не пиратский корабль. Наш буксир развозит грузы, только лишь и всего.

— А я что говорю? — невольно обрадовался мальчик. — Ну, ничего, ошибку еще можно исправить. В конце концов, еще не поздно выбрать другой корабль.

У меня не было сомнений в том, что он так и сделает. При том таинственном способе передвижения, которым Толик владел, ему ничего не стоило перенестись на другой корабль. Потом на третий… четвертый. И отправится легкомысленный мальчик гулять по белу свету, если мы не удержим его при себе. Да, появление Толика Слонова значило больше, чем рядовое появление нового человека на корабле. Оно оповещало о начале целой Истории.

Но мои друзья еще не знали, что ждет наш мирный буксир, а я не мог посвятить их в свое открытие: они бы все равно не имели права принять предостережение юнги всерьез. И к тому же, если бы я высказал свои догадки, это могло показаться нескромным. Никто до сих пор не заподозрил ничего такого, а я, мол, вон какой: сразу сообразил, что к чему.

Единственное, что можно было позволить, это выразительно посмотреть на капитана. И тот сразу понял меня.

— Нет, мальчик, мы тебя никуда не отпустим, — твердо сказал капитан. — Мы отвечаем за тебя.

— Ладно, я не тороплюсь. Нужно еще поразмыслить, что и как. А пока можно и на вашем буксире что-нибудь придумать. Глядишь, и вам станет веселей… Вот что, скажите, кэп, в какой стороне находится берег? — спросил Толик, хитро прищурившись.

— Если ты имеешь в виду Европу, она за кормой. А Южная Америка прямо по курсу, — пояснил капитан, довольный тем, что мальчик перестал нервничать и заинтересовался вопросами навигации.

— Да это же возмутительно! — закричал мальчик вне себя. — В такой сильный шторм любое порядочное судно уже давно должно было сбиться с курса и нестись прямо на берег. И чтобы там скалы торчали из воды!

— Ты хочешь, чтобы мы сами… собственными руками направили наш старый добрый буксир на острые скалы? — нахмурился капитан, а остальные члены экипажа осуждающе покачали головой.

— Наконец-то вы меня поняли, кэп! — обрадовался Толик, не замечая всеобщего порицания.

— Ты ошибаешься, мальчик, — строго сказал капитан, — мы очень чтим свой буксир и делаем все, чтобы уберечь его от кораблекрушений.

— Неужели вы не любите бороться с опасностями? — спросил Толик, обводя всех нас удивленными глазами.

— Мы боремся с ними, но мы их не любим, — веско ответил капитан.

Толик едва не заплакал от разочарования. И я тотчас же пожалел его. Мне была знакома такая жажда приключений. Когда-то давным давно я тоже с нетерпением ждал встречи с опасностью.

Но у мальчика был сильный характер. Он быстро взял себя в руки и покладисто сказал:

— Ну, так и быть, я подожду, пока опасность придет сама. И кстати, где он, ваш хваленый юнга?

И только лишь я заметил, как хитро блеснули его глаза. Капитан, не зная, что у мальчика уже что-то появилось на уме, облегченно вздохнул и сказал:

— Вот и договорились! А пока мы будем думать, как вернуть тебя домой, ты будешь жить в одной каюте с ним, с нашим юнгой. А вот он сам, наш лихой Иван Иванович, — и капитан торжественно указал на меня.

— Неужели этот старик и есть легендарный юнга? Ну и ну! Да я бы в вашем возрасте, дедушка, уже давно стал адмиралом, — разочарованно произнес Толик Слонов.

Я, как все считают, прошел сквозь огонь и воду,[3] но мне еще никогда не приходилось выслушивать такие обидные слова. И дело вовсе не в намеке на то, будто мне до сих пор не удалось дослужиться до звания просто матроса. Ведь мальчику невдомек, что даже самые прославленные адмиралы в свое время страстно мечтали о том, чтобы прослужить в юнгах до старости лет, и пока только мне каким-то образом удалось добиться этой невиданной чести. Меня в его словах задело другое: он, даже не подумав, сказал, что я дедушка! В то время как моя родная внучка и та никогда так не обращалась ко мне. Она называла своего дедушку, как и положено, юнгой.

«Ну подожди, — рассердился я про себя. — Мы еще посоревнуемся с тобой. Посмотрим, кто моложе душой».

Не отличаясь особой выдержкой, я все же ничем не выдал своей обиды. Но капитан на всякий случай сказал:

— Что касается нашего юнги, то тут ты, мальчик, глубоко не прав. Юнга не может быть дедушкой, потому что в судовой роли эта должность отводится самому юному духом!

Пока капитан говорил, и на мой взгляд, убежденно и с достаточным красноречием, Толик крутил головой, уже высматривая объект для своей будущей проделки.

— Посмотрим, посмотрим, на что вы способны. И правду ли о вас говорят, — сказал он мне, продолжая изучать такелаж и надстройки.

— Неправду, неправду. Я ничего не умею, — шепнул я тайком, мне не хотелось расстраивать экипаж, который считал, что я умею все.

— Так уж и ничего? — не поверил Толик. — А это что за колбаса тянется за нами? — спросил он, разглядев среди низко клубящихся туч баллон с нашим грузом.

Глаза мальчишки сверкнули, и я понял, что в его голове закипела работа. Он прикидывал, что можно сделать с баллоном такое, чтобы это неминуемо вызвало опасность. Над главной целью нашего рейса нависла страшная угроза.

И тогда я тоже пустился на хитрость. Я сказал чистейшую правду. Я сказал, что в баллоне дым из труб цементного завода, и Толик тотчас потерял к нему интерес.

— Итак, юнга, пока мы не встретим идущий в Европу корабль, наш юный гость будет вашим товарищем. Играйте, бегайте! Ведь вы же еще сами в душе ребенок.

— Ваш приказ будет выполнен! — ответил я молодецки, но впервые за всю долголетнюю службу распоряжение капитана не принесло мне обычного удовольствия.

И даже наоборот, я с тревогой предчувствовал, что меня ожидает такое испытание, какого не выпадало за всю мою полувековую карьеру на море. Но конечно, никто из нашей славной команды так никогда и не узнал об опасениях, овладевших мной в ту минуту.

— Прошу следовать за мной, — бодро сказал я, не выдавая своего мрачного настроения, и повел подопечного в экскурсию по буксиру.

— Нос… Корма… Труба… Палуба, — пояснял я на ходу. — Сделаны, между прочим, из необычайно прочного материала. Не сломать, не согнуть. Не стоит даже пытаться. А это борт. За бортом океан. Там глубоко. Больше чем с ручками. И еще. Нет, правда, таблички. Но скоро будет. «В океане злая акула». Словом, лучше не искушать судьбу, — говорил я с тонким намеком.

Но Толик будто забыл про свое намерение, пропустил мои устрашения мимо ушей и по дороге засыпал меня градом головоломных вопросов:

— А вы бы смогли определить стороны света, когда нет ни солнца, ни звезд? И компаса, конечно!..

— А как зовут рыбу, что проплыла за бортом?..

— А есть ли теперь пираты? И могут ли они взять нас на абордаж?

Мне понравилась любознательность Толика, и я объяснил, как нужно ориентироваться, не имея компаса в непогоду.

— Все дело в том, — сказал я, невольно удивляясь сам только что пришедшей мне мысли, — что тучи стараются те места на небе, где расположены солнце, луна или звезды, замазать погуще, чтобы не пробивался свет. Таким образом, на месте звезд появляются черные пятна, которые точно соответствуют рисунку созвездий. Или одно большое черное пятно, если речь идет о солнце или луне.

Я достал из кармана брюк блокнот и шариковую авторучку и для примера нарисовал черное созвездие Большой Медведицы.

— Ну, а рыба? — спросил Толик. — Вон та, что плывет рядом с нами. Ее как зовут?

— Ее зовут Гриша. Это тунец Гриша. Я помню его еще вот таким, — и я показал на свою ладонь.

— А пираты? Вы ничего не сказали про пиратов! — не унимался Толик.

— До пиратов еще очередь не дошла, — спокойно заметил я. — Так вот, что касается пиратов и прочих морских разбойников, то лично тебе следует опасаться только одного из них — матерого хулигана Пыпина.

Произнося это, я вдруг всей кожей своей, всем нутром ощутил опаляющую близость первого приключения. И точно: сейчас же с мостика донесся тревожный возглас вахтенного:

— Аврал! За кормой цунами!

Я обернулся и обомлел. За нами гналась, точно огромная злая собака, волна высотой с телевизионную башню в Останкино. Однако мне было достаточно одного-единственного взгляда, чтобы определить, что эта преследующая нас гигантская волна не имеет ни малейшего отношения к цунами и даже не приходится ему дальней родственницей. Я сразу разгадал ее секрет, понял, чьих рук это дело.

Нас преследовал легкий на помине хулиган Пыпин. Еще не потеряв надежды уничтожить наш баллон, он приделал к носу несомненно похищенного судна широкий нож бульдозера и пустился за нами в погоню. По дороге от Новороссийска его морской бульдозер собрал все маленькие волны в кучу и теперь толкал перед собой высоченную волну, чтобы безжалостно обрушить ее на хрупкую палубу маленького буксира.

Итак, я уже нечаянно раскусил коварно сплетенный замысел Пыпина, для этого мне хватило одного-единственного, как я говорил, рассеянного взгляда. Но догадались ли об искусственном происхождении волны мои товарищи? Я в этом не был уверен и потому, оставив Толика на корме, побежал на мостик, чтобы совершенно случайно попасть на глаза капитану.

Капитан в это время тревожно вглядывался в бинокль, безуспешно пытаясь отыскать причину столь внезапного появления водяной горы. Заметив меня, вертящегося на мостике перед самым его носом, капитан опустил бинокль и, как бы между прочим, спросил:

— Юнга, вы, кажется, что-то сказали? Говорите, не стесняйтесь. Если что-нибудь не так, мы, как старшие товарищи, вас поправим.

Я, как и положено, смущаясь, рассказал капитану о своих догадках.

— Молодец юнга! По-моему, вы нашли верное объяснение странному явлению природы. Это и вправду не что иное, как очередная проделка хулигана Пыпина. Но я опасался, что вам не удастся заметить то, что должно быть ясно с первого взгляда каждому опытному моряку, — сказал капитан и одобрительно потрепал меня по плечу.

Мое положение на судне не позволяло ему признать все, как было на самом деле.

— Ну-с, юнга, а теперь скажите, что должен сделать капитан в такой обстановке? — лукаво спросил капитан, ценой великих усилий скрывая свою озабоченность.

— По-моему, вы должны позаботиться, чтобы в машинном отделении прибавили еще два-три узла. И тогда Пыпину за нами не угнаться. Я думаю, ему не связать и тридцати узлов, — сказал я, стараясь казаться учеником, не очень уверенно отвечающим на вопрос старого учителя.

— Что ж, это близко к истине, — кивнул капитан, с трудом подавляя вздох облегчения. — Если вы будете так же прилежны, то в скором времени из вас получится настоящий моряк.

После этого он вытащил пробку из переговорной трубы и призывно сказал в машинное отделение:

— Ну-ка, ребята, свяжите нам еще три узелка! Наш буксир вздрогнул, словно его легонько пришпорили, и начал удаляться от водяной горы, уже катившейся за нами буквально по пятам.

Сквозь свист и брызги морской пены до нас долетел сердитый, полный безнадежности крик Пыпина:

— Значит, ты раскусил меня, Ванька, да? Опять разгадал мои планы и радуешься, да? Ну, я тебе еще покажу!

Пыпин был единственным человеком на всей земле, который упорно обращался ко мне на «ты». Уж сколько раз я терпеливо ему внушал, что это некультурно, но все мои самые добрые наставления, как правило, проходили мимо его ушей. Но я был человеком не гордым и, забыв про грубость Пыпина, радовался вместе с капитаном, потому что нам удалось спасти от такого матерого хулигана драгоценный груз, предназначенный для туапсинских ребят.

Но вскоре, когда наша радость чуть-чуть улеглась, мы заметили, что исполинский водяной вал снова настигает наш буксир. И снова до нас донесся ликующий голос хулигана.

— Ага, попались! Ха-ха! От меня не уйдешь! — торжествовал Пыпин на весь Атлантический океан.

Капитан по молодости решил, что в расчеты его юнги в конце концов каким-то чудом вкралась ошибка, и изумленно взглянул в мою сторону. Но у меня и теперь не оставалось сомнений, что ленивый и не любивший трудиться Пыпин не смог навязать столько узлов. Здесь было замешано что-то другое.

Но у меня уже не было времени заниматься загадкой, которую задал нам Пыпин. Неумолимая водяная стена находилась всего в двух шагах от кормы нашего крошечного судна. Еще мгновение — и она бы вдребезги разнесла буксир.

Не теряя времени, я бросился на корму и в тот момент, когда вал подступил почти вплотную к буксиру, вытянул руки и придержал ладонями катящийся вал.

Это длилось долю секунды, а в следующую долю многотонная стена шутя преодолела бы мое сопротивление и рухнула на корабль, но капитан уже понял мой маневр и зычно крикнул в мегафон:

— Свистать всех наверх!

Мои товарищи, поспешившие на зов капитана, тотчас заняли место рядом со мной, и нам, сложив свои усилия, удалось удержать вал на месте. Он неподвижно застыл между нашей кормой и бульдозером Пыпина. Через прозрачную зеленоватую стенку воды было видно, как неистовствовал хулиган, бегал по палубе похищенного корабля, потрясая кулаками, и в бессильной ярости кричал нам:

— Отдайте мне дым! Я выпущу его в воздух! Или вы наглотаетесь у меня этой соленой морской воды!

А стена стояла, не подаваясь ни в одну, ни в другую сторону, потому что наступило равновесие сил. И тогда я вспомнил о Толике Слонове. Может быть, нам как раз не хватало его, чтобы отодвинуть громоздкий вал подальше. Но Толик, еще недавно крутившийся на корме и совавший повсюду любопытный нос, куда-то исчез. Словно сквозь палубу провалился.

Но на поиски мальчика у нас уже не оставалось ни минуты, нужно было срочно придумать выход из этой почти неправдоподобной ситуации. Не могли же мы оставаться здесь целую вечность, в то время как у туапсинских детей, может быть, сломались последние игрушки, и ребята вот-вот начнут шляться по улице, попадая под ее разлагающее влияние.

Но как найти этот спасительный выход? Наше положение было просто безнадежным. И вдруг, когда казалось, что все потеряно, меня озарило! Я взял пожарный багор, подпер им стенку вместо себя, чтобы не ощущалось мое отсутствие, и, разувшись, незаметно прыгнул за борт. Уйдя под воду, я подплыл к стенке с противоположной стороны, осторожно подрыл ее основание и так же незаметно вернулся на буксир.

А в это время на поверхности произошли очень важные события. Пока меня не было, Пыпин залез на гребень водяного вала и теперь с ножницами в зубах пробирался, балансируя на кружевах пены, к тросу, на котором держался наш баллон. Мои товарищи с ужасом следили за каждым его шагом. И можно представить их горе, когда они вдобавок ко всему обнаружили мое отсутствие. Но зато абсолютно неописуемой была их радость, едва над фальшбортом появилась моя мокрая борода.

Я шепнул несколько загадочных (даже для себя) слов на ухо боцману и занял свое место у стены.

— Сколько я перевидал юнг на своем веку, а такого смышленого еще не встречал, — сказал боцман, удивленно покачав головой, и, набрав в могучую грудь побольше воздуха, зычно гаркнул: — А ну, братцы, нажмем! Раз, два, взяли!

Мы поплевали на ладони и навалились на водную громаду плечами. И в тот самый момент, когда Пыпин, привстав на носки, уже тянулся с ножницами к тросу, вал с шумом рухнул на его морской бульдозер и подмял под себя. А сам хулиган с криком «Спасите, я утону, я не умею плавать!» полетел вниз и скрылся среди сверкающих столбов воды и облака брызг.

Разувшись на этот раз вторично, я бросился в океан и резво поплыл к Пыпину, бултыхающемуся в воде.

— Зачем же вы нас обманываете? — спросил я, добравшись до терпящего бедствие. — Ведь у вас по плаванию третий разряд. Вы получили его лет пятьдесят тому назад, когда были еще юным и сильным.

— Я нарочно, — признался Пыпин. — Мне очень нужно пробраться на ваш буксир. А иначе бы вы меня ни за что не подобрали. Предоставили бы плыть к своему кораблю.

Морской бульдозер уже отряхнул с себя тонны воды и добродушно покачивался неподалеку от нас с Пыпиным.

Признание хулигана не сулило нам ничего хорошего, но все-таки меня тронула его прямота — родная сестра честности. Значит, он не такой пропащий, этот ужасный Пыпин.

— Только дайте честное слово, что вы даже пальцем не притронетесь к нашему баллону, — сказал я, плавая вокруг хулигана.

— Ну уж сразу и честное слово, как что — сразу клянись, — искренне обиделся Пыпин. — А без этого разве нельзя? Разве нельзя по-свойски? На простом доверии?

— С вами нельзя, — сказал я виновато. — Уж очень ценный груз везем. Рисковать не имеем права.

— Ладно, на этот раз даю честное слово, — пообещал Пыпин, тяжело вздохнув, и сварливо уточнил: — Но только на один раз. Понятно?

Пока мы добирались до нашего судна, мои товарищи успели взять морской бульдозер на буксир, чтобы впоследствии вернуть его растяпистой команде.

Я помог Пыпину забраться на судно. Хулиган окинул буксир оценивающим взглядом и заметил Толика Слонова.

— Вот видишь: мы встретились, — сказал Пыпин мальчику, почему-то торжествуя.

— Это еще ничего не значит, — уклончиво ответил мальчик.

— Ну так уж и ничего? Ведь ты здесь без спроса? Без спроса, да? — не унимался Пыпин. — Ну как же ты сюда попал?

Мальчик покраснел и упрямо сказал:

— Это секрет.

Я тогда не придал значения их диалогу. Меня мучила другая загадка, более важная в этот момент. Я отвел Пыпина в сторону и, сгорая от любопытства, спросил:

— Скажите, Пыпин, неужели вы связали сорок узлов?

— Да чтобы я занимался такой работой? — оскорбился Пыпин. — Да мне стоит связать штук десять, и уже хочется спать. А ты сразу — сорок!

— Но как же вам удалось настичь наш буксир? Ведь это самое быстроходное судно в мире!

— Откуда я знаю? Я думать не люблю, — ответил Пыпин, отжимая мокрую футболку.

Но загадка лишила меня покоя. Раздумывая над странным происшествием, я машинально спустился в трюм, и вдруг мой рассеянный взгляд наткнулся на дюжину развязанных узлов, неумело припрятанных за бочкой.

По лабиринтам моих извилин со скоростью курьерского поезда пронеслась догадка. Так вот почему нам не удалось уйти от Пыпина! Какой-то таинственный вредитель, проникнув незаметно в машинное отделение, распустил двенадцать узлов, чтобы снизить скорость нашего буксира.

«Но кто это мог сделать? — с горечью подумал я. — Неужели в нашей прославленной команде завелся изменник, тайный агент хулигана Пыпина?»

Перед моим мысленным взором, точно на киноэкране маленького сельского клуба, прошли мужественные и честные лица моих старших (по должности) товарищей, с которыми было сделано столько рейсов из Новороссийска в Туапсе и обратно. И ни один из членов команды не вызвал у меня ни капли сомнения. С каждым из них я был готов снова пройти по нашему полному испытаний маршруту.

И все же кто-то скрытно от всех спустился в машинное отделение и развязал узлы.

Терзаясь загадкой, я медленно поднялся на палубу, и тут меня окликнул матрос Костя.

— А я вас ищу, — сказал Костя. — Вам нужно как можно скорей случайно заглянуть в каюту капитана.

— Извините, капитан, — сказал я, переступая порог каюты, — я торопился на камбуз, но ошибся дверью и вот угодил прямо к вам.

— А, юнга, — будто бы удивился капитан, отдыхавший на диване. — Ну, заходите, если вы уж здесь. Кстати, если желаете, можете прочесть радиограмму из Новороссийска. Я забыл ее вон там, на столе. Привыкайте! Когда-нибудь и вам придется читать служебные радиограммы.

Он произнес это как бы между прочим, небрежно. Ему, как и остальным членам нашего экипажа, приходилось делать невероятные усилия, чтобы не прорывалось наружу его огромное уважение ко мне. Я — юнга, и этим все сказано!

Я подошел к письменному столу, стоявшему в углу капитанской каюты, взял бланк с текстом радиограммы и прочитал:

БОРТ СЛАВНОГО БУКСИРА «ПЕРЕПЕЛКИНО» КАПИТАНУ ЛИЧНО БЛАГОДАРИМ ЗА ИЗВЕСТИЕ О МЕСТОПРЕБЫВАНИИ УЧЕНИКА ШКОЛЫ НОМЕР ЧЕТЫРЕ ГОРОДА НОВОРОССИЙСКА АНАТОЛИЯ СЛОНОВА СООБЩАЕМ ПОДРОБНОСТИ СЛОНОВ ПРОПАЛ САМЫМ НЕОБЪЯСНИМЫМ ОБРАЗОМ ЗА ДЕСЯТЬ МИНУТ ДО ЕГО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ МАЛЬЧИКА ВИДЕЛА УЧЕНИЦА АНТОНИНА КОЗЛОВА ПРОИСШЕСТВИЕ СЛУЧИЛОСЬ ВО СТОЛЬКО-ТО ЧАСОВ ТАКОГО-ТО ЧИСЛА ТАКОГО-ТО МЕСЯЦА С ПРОСВЕТИТЕЛЬСКИМ ПРИВЕТОМ ЗАВЕДУЮЩИЙ ГОРОДСКИМ ОТДЕЛОМ НАРОДНОГО ОБРАЗОВАНИЯ.

Именно в тот день, о котором говорилось в радиограмме, через час после происшествия мы нашли Толика Слонова у себя на буксире.

— Как видите, ничего секретного. Рядовая открытая радиограмма. И я показал ее просто так, — сказал капитан, подавляя рвущееся наружу волнение.

Он с нетерпением ждал, что скажет юнга.

— В самом деле, капитан, в радиограмме нет ничего особенного, — ответил я, придавая своему голосу оттенок легкого разочарования. — Подумаешь, из одной из школ крупного портового города Новороссийска исчез ученик. А теперь он нашелся. И мало ли как Толик мог попасть на буксир? Мальчишки — народ очень ловкий! И я надеюсь, вы не очень будете меня ругать, если я ошибусь опять и перепутаю камбуз с вашей каютой? — добавил я, возвращая на столик листок с радиограммой.

— Ошибайтесь, юнга, не бойтесь ошибок. От этого не застрахованы даже капитаны, адмиралы и сами морские министры. А для юнги иногда делать ошибки даже полезно. И когда вы полагаете попасть ко мне ненароком в следующий раз? Нельзя ли узнать хотя бы приблизительно? — спросил капитан с живейшей заинтересованностью.

Я пообещал сделать это как можно скорее.

Словом, окажись в это время в каюте третье лицо, оно бы не нашло ни малейшего изъяна в нашей беседе. Мы держались так, как и положено капитану известного корабля и человеку, который является всего лишь юнгой.

Выйдя из капитанской каюты, я побежал прямо на ют, надеясь найти там Толика и потолковать с ним по душам. Пока нам неизвестен способ его передвижения в пространстве, мальчик может в любой момент убежать с корабля, как бы внимательно мы ни следили за ним.

Толик, к моему удовлетворению, словно специально ждал меня на юте. Он лежал на животе, подставив маленькую мускулистую спину лучам солнца.

Рядом с ним сидел, обнаженный по пояс, мой закоренелый противник Пыпин и, грея на солнце жилистый белый торс, поучал:

— А почему ты должен слушаться Ваньку? Что это такое? Дома слушайся отца и мать и, понимаешь, школу. А здесь хочет командовать этот. Да кто он такой? Юнга — вот и всего! А юнга не может считаться взрослым!

Неподалеку от нас, метрах в десяти, прошел белый электроход с туристами. На палубе гремела музыка, пассажиры купались в бассейне, играли в настольный теннис, гуляли в модных костюмах.

Когда электроход пронесся мимо и шум его винтов затих вдали, Толик живо спросил:

— Дядя Пыпин, а почему вы избрали для своих безобразий какой-то невзрачный буксир? Пассажирский лайнер гораздо больше, и на нем тысячи туристов.

— Видишь ли, цель их недостаточно гуманна. Сейчас они главным образом заботятся о своем отдыхе. И значит, они недостойны моего внимания, высокомерно произнес Пыпин.

— А самый достойный юнга Иван Иваныч?! — воскликнул догадливо Толик.

— Ну, с ним-то у меня особые счеты, — угрюмо буркнул старый хулиган.

Увидев меня, Пыпин повалился на спину, закрыл глаза и захрапел, притворяясь спящим.

И хотя я обычно двигаюсь легко и бесшумно, даже бесшумней кошки, Толик почувствовал мое присутствие и задиристо спросил, подняв голову:

— Юнга, вы что-то хотели сказать?

— Хотел, но, признаться, уже позабыл, — сказал я, покосившись на Пыпина.

Я еще не имел ни малейшего представления о тайне, окружавшей Толика Слонова. Но чутье шепнуло мне, что, если Пыпин ее узнает, быть большой беде. Я решил пока уклониться от разговора.

— Чего же молчишь? А ты постарайся, постарайся вспомнить, — сказал мне Пыпин, не поднимая век. — Не бойся, я ведь сплю как убитый.

Я понял, что Пыпин уже что-то заподозрил, и, чтобы разрушить его пока еще зыбкие подозрения, молча стащил с себя просоленную морями и вылинявшую тельняшку и беззаботно устроился рядом с ними.

ГЛАВА II, в которой я и Пыпин приближаемся с разных сторон к разгадке тайны Толика Слонова

Весь день Пыпин ходил за нами по пятам, надеясь подслушать наш разговор и открыть для себя тайну Толика, существование которой он сразу заметил своим наметанным глазом. Я, в свою очередь, боялся оставить Толика наедине с Пыпиным, опасаясь, что хулиган тут же окажет на еще духовно не окрепшего мальчика свое дурное влияние. И точно: стоило мне все-таки отлучиться всего на две минуты, чтобы нечаянно натолкнуть штурмана на одну очень важную мысль, как, вернувшись, я увидел, что Пыпин снова нашептывает на ухо Толику что-то обольщающее. А мой острый слух позволил мне разобрать слова, произнесенные Пыпиным.

— Поверь мне как твоему верному другу, Толик, не давай никогда честного слова. Его изобрели нехорошие, злые люди, чтобы лишить нас свободы, — шептал хулиган, вожделенно поглядывая на баллон с дымом, парящий высоко за нашей кормой.

При моем появлении Пыпин напустил на себя вид, будто его волнует совсем иное, и закричал, глядя на пролетающего мимо альбатроса:

— Смотри, Толик, какая чайка летит!

Я знал этого альбатроса. Его звали Димой. Мы каждый раз встречали его, когда проходили в этих широтах.

— Это не чайка. Альбатрос! — засмеялся Толик, заметив, к моему облегчению, невежество Пыпина.

— Я и хотел сказать: альбатрос, — начал изворачиваться хулиган. — А вообще-то, кому нужна эта зоология? Какая разница: чайка или альбатрос? — Но тут он вспомнил о моем присутствии и прервал свою растленную пропаганду.

Поздно вечером мы все втроем отправились спать в кубрик. Я долго лежал, затаившись в темноте, чувствуя, что ночью должно что-то случиться. И вдруг до меня донесся шепот Толика:

— Иван Иванович, вы спите?

И тут я оплошал, чего со мной почти никогда не бывает, и вместо того, чтобы притвориться спящим, опрометчиво сказал:

— Да вот не спится что-то.

— А вы, дядя Пыпин?

Я понимал, что хулиган уж ни за что не позволит себе такой обидный просчет, какой допустил я. Но Толик и его застал врасплох, и Пыпин тоже сказал:

— И мне что-то сон не идет. Все вспоминаю одну очень милую подворотню. Тьма там стоит, хулигань — не хочу.

— А я думал, вы спите, — разочарованно произнес Толик.

И тогда мы с Пыпиным дружно захрапели. Каждый из нас старался храпеть громче другого, и вскоре между нами даже установилось соревнование.

— Хрр… шш, — говорил я, что означало: «Я сплю очень крепко».

— Хрр… чучу, — говорил Пыпин, и это в переводе на язык бодрствующих звучало так: «Я сплю еще крепче».

Тогда я возразил:

— Хрр… Хрр… Хрр… — то есть: «Крепче все-таки сплю я».

— Нет, хрр… нет, хрр… — отвечал Пыпин.

Мы увлеклись этой жаркой дискуссией и не заметили, как Толик слез со своей подвесной койки и выскользнул за дверь. Я, как и следовало ожидать, опомнился первым и, записав свой храп на кассетный магнитофон, оказавшийся совершенно кстати у меня под рукой, оставил аппарат включенным и тоже выскользнул из кубрика.

Я осмотрел всю палубу, но на палубе никого, кроме вахтенных, не было. Заметив меня, один из вахтенных шепнул другому:

— Видишь? Юнга уже ушел с головой в какое-то приключение. Ах, как я завидую юнгам!

— Тсс, — предостерег его другой, — вспугнешь приключение. Может, и нам что-нибудь перепадет.

Обыскав палубу, я спустился в трюм и услышал непонятные скребущие звуки. Кто-то невидимый упрямо буравил дно нашего ни в чем не повинного буксира. Я включил электрический свет, нажав на включатель, расположенный у входа в трюм, и увидел Толика Слонова. Он сидел на корточках и, высунув от усердия кончик языка, сверлил беззащитное дно острым штопором, который обычно лежал на камбузе у повара под рукой.

— Ты что делаешь? — воскликнул я, бросаясь к нему и отбирая у своевольного мальчишки штопор.

— А разве вы не видите сами? Я делаю большую пробоину, — спокойно сообщил Толик.

— Большую? Ну-ка, покажи, какого размера ты хотел сделать пробоину? — сказал я, возвращая ему на время штопор.

Толик очертил на дне квадрат, и я понял, что мы все находились перед лицом страшной опасности.

— Не окажись я совершенно случайно, и судно могло бы пойти на дно, — сказал я, снова отбирая штопор.

— А я только этого и добивался, — признался Толик Слонов. — А то что же получается? Я уже несколько дней у вас на борту, и до сих пор никаких происшествий? Я моря не видел года четыре.

— Как это понимать? — спросил я. — Ты живешь в Новороссийске, учишься в школе и четыре года не видел моря?

— Ну, это у меня такая присказка. Я часто так говорю, — пояснил Толик Слонов.

— Запомни, Слонов, — сказал я. — Настоящие путешественники сами не лезут в беду и тем более не создают ее собственными руками. Они только идут к Великой Цели, а опасности сами то и дело возникают у них на пути. Если Цель действительно Великая, то, не беспокойся, опасностей будет хоть отбавляй. Нужно только немного набраться терпения.

— Ну, вы совсем как на уроках в школе. Это можно, а это нельзя, пожаловался мальчик. — А я, может, ждать не могу? А у меня, может, мало времени? Каникулы, и только, а там снова учебный год! Нет, лично я ждать не буду. И моя Великая Цель как раз и заключается в том, чтобы встретить как можно больше опасностей и потом прославиться на весь наш дом тем, что я их все преодолел, — упрямо сказал Толик.

Я и сам подумал: «Действительно, вот уже какой день мы в дороге — и ни одного приключения. Почему они задержались — и стихия, и всякие роковые случайности? Что с ними стряслось?» В этом было что-то предостерегающее. Но я скрыл свою тревогу и предложил:

— Ладно, пойдем на ют и там поговорим по душам, — и взял Толика под руку.

Мы повернулись, и я лично замер. На нижней ступеньке трапа стоял хулиган Пыпин.

Интуиция мне подсказала, что он подслушал наш разговор от начала до конца. Впрочем, об этом можно было легко догадаться по его лицу. Поняв, что лицо выдало его, Пыпин поспешно сказал:

— Я ничего не слышал. Я ничего не знаю. Только честное слово теперь уже ни за что не дам.

С этого часа для меня настали беспокойные дни. Узнав, что Толик жаждет опасностей, Пыпин, сам связанный честным словом по рукам, решил превратить мальчика в свое орудие и затем его руками уничтожить баллон. Стараясь воспитать мальчика в нужном ему духе, он расписывал Толику красоты жизни, протекающей в темных подворотнях, учил его грубым словам, таким, как «черт» и «дьявол», и пытался приобщить к курению табака. Но я тут же приводил поучительные примеры из собственной жизни, успешно нейтрализуя антипедагогическое влияние Пыпина, и между нами то и дело вспыхивали тяжелые воспитательные бои.

— Вот до чего дожили, — ворчал Пыпин, когда мы, например, в очередной раз собирались на юте. — Ребенку хочется вывести из строя руль корабля, а ему не позволяют даже такую малость.

И при этом искоса поглядывал на Толика, проверяя: подействовали ли на мальчика его слова, или нужно усилить свои провокации.

— Пыпин, вы не правы, — стойко возражал я. — Толик, учти, дядя Пыпин не прав. Вот со мной, помнится, был случай…

И я рассказывал Толику очередную назидательную историю. Хотя мог бы просто сорвать маску с Пыпина, показать Толику его истинное лицо, открыв, что в школьные годы Пыпин учился на одни двойки и оставался на второй год. Это бы сразу разоблачило хулигана в глазах Толика Слонова. Но могло и ранить его душу. Ведь дети не должны знать, что некоторые взрослые, учась в свое время в школе, получали двойки и учитель делал им замечания за посторонние разговоры на уроке.

ГЛАВА III, необходимая для того, чтобы рассказчик смог предаться приятным воспоминаниям о некоторых событиях своей удивительной молодости

Сам я узнал этот секрет старого хулигана совершенно случайно, кстати, пятьдесят лет назад, когда совсем еще новичком впервые попал на необитаемый остров в Тихом океане.

По правде сказать, до моего появления остров был вполне обитаемым, и даже это был не остров-одиночка, а часть целого густонаселенного архипелага. Но когда меня… Впрочем, начну по порядку.

Однажды по пути из Новороссийска в Туапсе наш знаменитый буксир завернул в Каракас и скромно пришвартовался у причала. В столицу Венесуэлы в те времена съехались самые высокие люди на земле, чтобы разыграть Кубок мира по баскетболу. Толпы гигантов ходили по улицам Каракаса, вытесняя огромные массы воздуха на своем пути. Но мы ничего не знали о чемпионате, и мой первый капитан, не подозревая о приключениях, которые уже давно караулили его юнгу в двух шагах от выхода в город, опрометчиво послал меня на берег купить курительного табаку. Капитан не курил с самого детства, но традиции, существующие на флоте, требовали, чтобы он, воспользовавшись стоянкой, послал юнгу за табаком.

Получив почетное задание, я весело сбежал по трапу на набережную и, не успев вовремя затормозить, врезался в группу очень высоких людей. По воле случая по набережной в это время гуляла команда из Сан-Марино, слывшая самой рослой командой чемпионата. Заметив мое стремительное движение, вежливые великаны поспешно расступились, и я угодил в зону полного вакуума, где давление почти равнялось нулю. Одновременно со мной в зону низкого давления ворвались со всех сторон мощные потоки воздуха и закрутили меня винтом.

Потом возникший смерч оторвал мое тело от земли и на глазах у изумленных баскетболистов понес в открытый океан. За мной сейчас же погнался пролетавший поблизости военный истребитель, и летчик, высунувшись из кабины, пытался задержать меня за ворот пиджака, но не дотянулся всего лишь на одну десятую миллиметра. Пальцы моего неудачливого спасителя только коснулись ткани, и самолет унес его в облака. Упрямый пилот заложил вираж и вернулся на место, но смерч уже утащил меня в неизвестном направлении.

В тот же день все радиостанции мира узнали о моем фантастическом исчезновении. Выслушав важное сообщение, жители острова, о котором я уже говорил, поняли, что меня несет в сторону, где они живут, и что их остров, как очутившийся на моем пути, должен оказаться необитаемым. Не мешкая, все его население погрузилось в пироги и отчалило к ближайшему из островов. Но там, в свою очередь, были убеждены, что именно их кусочек земли должен стать пустынным пристанищем для бедняги. То есть моим суровым приютом. Между островитянами завязался спор за почетное право именовать свой остров необитаемым. И горячие головы уже принялись обвинять друг друга в незаслуженных претензиях, но, к счастью, у обоих народов нашлись мудрецы, и один из них, восстав над бортом своей пироги, торжественно произнес: «Друзья, давайте подождем здесь, на воде. Пусть приключение само нас рассудит. Мы предоставили в его распоряжение свои острова, и тот, на который смерч опустит юнгу, и будет считаться необитаемым».

Ну, и как я уже говорил, необитаемым стал этот остров.

Смерч сбросил меня на песок у полосы прибоя и затем изнеможенно расстаял в воздухе. А я, полежав, как и следовало, на песке, поднялся на ноги и, оглядевшись по сторонам, обнаружил то, что и ожидал, — на острове не было ни души. Предавшись отчаянию, я уже было собрался бедствовать пятнадцать лет, полных одиночества, невзгод и лишений, но через два дня ретивые служаки пассаты принесли к моим ногам толстый пакет, перевязанный прочным шпагатом. Сверток был сплошь заклеен яркими марками и пестрел почтовыми штемпелями разных стран. Из-под штемпелей и марок проглядывал адрес: «Тихий океан, необитаемый остров, юнге Ивану Ивановичу».

Некто, проживающий в далеком Туапсе, воспользовался системой ветров в качестве международной пневматической почты и послал мне заказную бандероль в грубой бумажной обертке. Признаться, я был несколько обескуражен. Каким образом он узнал мой адрес, этот неизвестный отправитель? Ведь я, как и положено робинзону, исчез и попал на заброшенный остров, и вообще было неизвестно: жив бедняга или его больше нет на белом свете? Или, может, я вовсе не робинзон, а мне только кажется? Это предположение было убийственным! Слов нет, страдать на необитаемом острове нелегко, но еще страшней прослыть во мнении современников бессовестным самозванцем!

Желая покончить поскорей с мучительной загадкой, я лихорадочно, сдерживая дрожь в руках, вскрыл бандероль. Нет, все было в порядке: я имел законное право считать себя подлинным робинзоном! Это подтверждало содержимое почты. В пакете лежали дневник ученика средней школы Пыпина и послание, написанное изящным каллиграфическим почерком, в котором сразу угадывалась тонкая рука учителя черчения. «Дорогой юнга, SOS — говорилось в письме. — Пишет Вам педсовет средней школы. Конечно, Вы сразу же спросите, как мы Вас нашли, ведь в данный момент Вы на необитаемом острове, находящемся в стороне от оживленных морских и воздушных путей. Но кто не знает широту Вашей души и ее долготу?! Мы не сразу решились прервать Ваше вынужденное одиночество, полное, как и следует, невзгод и лишений, но у нас нет другого выхода, помогите…»

Текст прерывался на самом важном месте, видимо, педсовету отказали душевные силы, и он не смог закончить письмо, а возможно, счел лишним дописывать до конца, полагаясь на мою пресловутую сообразительность.

Я начал листать школьный дневник, и в моих глазах зарябило от бесчисленных двоек и множества замечания о плохом поведении незнакомого сверстника Пыпина. Несомненно, они и были причиной бедствия, которое терпел педсовет.

Подсчитав количество двоек, полученных Пыпиным, я понял, что теперь мне следует думать не о дальнейшей своей несчастной судьбе, в моей немедленной помощи нуждался совсем другой человек! Помнится, тогда я трудился всю ночь, сколачивая тримаран. Он вышел кособоким, один бок тоньше другого, и мне пришлось приделать еще два бревна… Так, каждый раз прибавляя бревна и находя недостатки в очередном маране, я собрал отличный стомаран!

Он мчался по океану и днем и ночью. Вначале я греб руками, потому что вся растительность острова ушла на стомаран и на весла не осталось даже тоненькой веточки. Затем мне в голову пришла счастливая мысль приспособить тельняшку как парус. То есть эта идея каким-то образом поселилась во мне сразу, но для ее осуществления не хватало мачты. И вот, потеряв надежду поспеть к Пыпину вовремя, я сунул натруженные руки в карманы и обнаружил в них шариковую авторучку. Это был поистине царский дар судьбы! Это была мачта! Конечно, авторучка была невелика. И если ее не хватало на основание и середину мачты, то верхушка из авторучки получилась отменная. Я написал на тельняшке магическое слово «тайна» и натянул ее как парус. И тотчас со всего света слетелись молодые, очень любознательные ветры и один за другим исчезли в моей нехитрой ловушке. Гибкие, сильные, они бились в полах и рукавах тельняшки, стараясь найти тайну, и невольно гнали стомаран в сторону Туапсе.

И тут я сгоряча совершил ошибку; желая срезать путь, направил свое судно в Панамский канал, и оно уткнулось крайними маранами в его берега. Если бы не необходимость тотчас предаться отчаянию, я бы, наверное, от неожиданного удара вылетел на берег Панамской республики. Но я вовремя стукнул себя по лбу, говоря:

— Ну какой же ты юнга? И куда только смотрели твои глаза?

Удар кулаком, совершенный в приступе самокритики, нейтрализовал силу инерции, и я удержался на месте. А затем ко мне залетела чья-то гуляющая сообразительность. Она указала на два грузовика, бегущих по обе стороны канала, и вернулась к хозяину. Я же вместе с водителями погрузил крайние мараны в кузова и провез свое судно над Панамским каналом. При этом моим добровольным помощникам не пришлось жечь бензин. Мечущиеся в поисках тайны молодые азартные ветры по-прежнему надували парус, и он тащил стомаран и вместе с ним машины через весь перешеек.

А пока мы следовали до вод Атлантического океана, местные жители пользовались моим стомараном как мостом, переходя с берега на берег, и этот импровизированный мост сыграл существенную роль в экономическом развитии маленькой латиноамериканской страны.

Остаток путешествия прошел в изобилии разных приключений. В свободное от них время мой искусственный остров служил посадочной площадкой для уставших самолетов и местом отдыха туристов. Однажды на стомаран высадился очередной робинзон, но через день, увидев меня, извинился, прыгнул в океан и уплыл, оставив только что добытую с помощью лука шкуру оленя. Я забыл сказать, что за месяцы плавания на моем судне вырос небольшой пальмовый лес, в котором завелись птицы и небольшое количество зверей.

Но наконец наступил долгожданный день, когда на горизонте появился портовый город Туапсе, расположенный на крутых склонах гор. А через час мое судно пришвартовалось правым бортом к берегу, и я, пробежав через его палубу, вошел в порт. Таким образом, конструкция стомарана сократила расстояние до Туапсе. Окажись под моими ногами обычное судно, мне бы еще пришлось плыть и плыть, и, кто знает, может быть, силам, ставившим мне преграды на всем пути, удалось меня задержать именно на последнем отрезке дороги.

Но прежде чем покинуть мой добрый стомаран, я снял свою верную тельняшку, извлек из нее розу ветров, и так — с розой в одной руке, с тельняшкой в другой — вступил в город Туапсе.

На берегу меня уже давно ждал педсовет школы в полном составе.

Учителя во главе с директором школы с надеждой всматривались в морскую даль, приложив к глазам козырьком ладонь.

— Где Пыпин? — спросил я, дорожа каждой минутой.

— Он там, — ответил директор, указав на одну из улиц. — Но за время, пока наша посылка летела к вашему необитаемому острову, у нас произошло еще одно грозное событие. Пыпин стал законченным хулиганом. Но и это не все. Он начал оказывать нездоровое «влияние улицы» на других ребят. И дети нашего города Туапсе, можно без преувеличения сказать, в опасности.

Директор мог бы этого мне не говорить. Я уже почувствовал сам, как из-за угла, на который он указывал, тянет неблаготворным влиянием улицы. А затем кто-то заунывно, будто под шарманку, запел:

Дети, дети обоего пола,
Бросьте с папой и мамой гулять,
Позабудьте влияние школы,
Приходите, я буду влиять!

Убедю в совершенно обратном,
Что неграмотность — истинный свет!
Как приятно ходить неопрятным,
И лентяям мой братский привет!

Голос показался мне удивительно знакомым, будто я слышал его каждый день.

— Это он — Пыпин! — встревоженно воскликнул директор. — Он опять зазывает нестойких детей!

Я не медля бросился за угол и увидел паренька в оранжевой футболке и джинсах. Он стоял ко мне спиной и пел, обращаясь к окнам.

А на этом я песню кончаю,
Сочинять уже нетути сил,[4] —

протянул паренек и, откашлявшись, сложил ладони рупором, закричал на весь квартал:

— Ребята, айда на улицу! Я вас кое-чему научу. Я научу вас обижать маленьких и слабых, и вы сразу почувствуете себя сильными и смелыми. Я научу вас курить окурки, и вы сразу почувствуете себя взрослыми. Я научу вас говорить неправду, и вы сразу почувствуете себя мудрыми!

И нестойкие мальчики и девочки побежали к нему со всех сторон. Потому что каждому хотелось побыстрей стать смелым и сильным, взрослым и мудрым.

— Теперь вы увидели сами, что он вытворяет, этот Пыпин! — горестно сказал директор школы.

— Да, да! Он — злейший наш враг! — печально подтвердили остальные педагоги.

Услышав их голоса, Пыпин обернулся, я я узнал его. Это был я сам! То есть это было мое плохое «я»!

Каждый из нас состоит из хорошего и плохого. И носит в себе и то и другое всю жизнь, неустанно борясь с плохим и каждодневно улучшая хорошее. И я, например, не давал своему плохому «я» никакого спуска. Стоило ему солгать или обидеть слабого, как сейчас же перед ним вырастало мое строгое, хорошее «я». И плохое «я» дни и ночи мечтало избавиться от этого контроля.

Я в ту пору готовил себя к жизни, полной бурь и кораблекрушений, кропотливо изучал в школьной библиотеке книги Вальтера Скотта, Стивенсона, Дюма и другие учебники, с нетерпением ожидая начала первой практики на кораблях.

И вот этот день наступил. Меня, как сдавшего лучше всех экзамен по «Робинзону Крузо», послали на тогда еще мало известный буксир «Перепелкино». Я прибежал в порт в последний момент и прыгнул на борт, когда судно уже отдало швартовы. Плохое «я» воспользовалось моей спешкой и застряло на пирсе. Я выскочил из него, точно из футляра. И тут же нас разделила широкая полоса воды. И все же за ним еще можно было вернуться, забрать с собой свои недостатки. Вода была теплой, а расстояние под силу любому пловцу. Но тут я временно смалодушничал, решив хоть ненадолго отдохнуть от своего плохого «я», и остался на борту. А он торчал на пирсе, не веря в легкую удачу. Его фигура долго маячила на берегу. А потом наш буксир скрылся за горизонтом.

Первое время я радовался этой нежданной разлуке. Без плохого «я» стало меньше хлопот, и теперь все свободное время можно было посвятить совершенствованию своих положительных качеств. Но пока мы бороздили моря между Новороссийском и Туапсе, во мне родилось беспокойство о том, что за время моего отсутствия плохое «я» совсем отобьется от рук и будет сильнее второй хорошей половины. Вернувшись из бурного плавания в родной порт, я первым делом побежал в общежитие школы. Но плохой «я» там не появлялся уже целую неделю. Мне пришлось обыскать все закоулки Новороссийска — и без результата. Плохой «я» исчез.

Так мои недостатки зажили отдельной от меня самостоятельной жизнью.[5]

И вот мы встретились снова. Но, боже, в кого он превратился, этот «я» — плохой?! Да, теперь я был обязан вдвойне помочь исправиться Пыпину. Потому что в том, что вытворял Пыпин, была и моя вина. Но прежде мне предстояло подумать о детях города Туапсе. Избавить их от «влияния улицы».

Члены педсовета тоже заметили мое внешнее сходство с Пыпиным.

— Если бы не духовная пропасть, лежащая между вами, я подумал бы, что вы и Пыпин — одно и то же лицо, — чистосердечно признался директор школы, не подозревая, насколько он близок к истине.

Тем временем Пыпин тоже все понял и пустился наутек.

— Ну куда же вы? Остановитесь! — воззвал я к хулигану. — Разве вы меня не узнали? Это же я!

— В том-то и дело, что узнал, — ответил Пыпин, на миг оглянувшись и продолжая бежать трусцой.

— Тогда почему же вы не слушаетесь меня? — спросил я, преследуя Пыпина.

Мое удивление было вполне объяснимым: все-таки от меня удирала моя, хоть и не лучшая, половина.

— Ну да, тебя только послушайся и остановись, и мы опять превратимся в одно «я», — откликнулся Пыпин.

Я пообещал этого не делать.

— Честное слово? — не поверил Пыпин.

— Честное слово.

Пыпин остановился и недоуменно спросил:

— А тогда зачем я тебе нужен? Будешь читать мораль: это не так, то не этак, — передразнил хулиган.

— Во-первых, не похоже. А во-вторых, я постараюсь найти более тонкий подход и убедить вас своим личным примером.

— Ну, этого я не боюсь, — сказал Пыпин, облегченно вздохнув.

— Между прочим, вы можете начать прямо сейчас, подражая моему вежливому обращению, и говорить мне «вы», — сказал я, хладнокровно пропуская его грубость мимо ушей.

— Как бы не так! — воскликнул хулиган, чувствуя себя за моим честным словом, как за каменной стеной.

А нас тем временем окружали дети, сбежавшиеся со всех концов Туапсе, и ждали, чем закончится первый раунд моего поединка с Пыпиным.

Я поднял над головой розу ветров и воскликнул:

— Ребята! Я привез вам в подарок прекрасный цветок!

Я выпустил розу из рук, цветок взлетел над крышами домов, расплетаясь на удивительные ленты. Ветры весело и легко закружили под облаками, прежде чем отправиться в родные края. Один из них, самый молодой и неопытный, задел крылом за желтый шарик, который держал один мальчуган. Мальчик жалобно вскрикнул, но я подпрыгнул и в последний момент схватил кончик нитки, привязанной к шару.

— Отпустите его! Отпустите! — закричали дети. — Он очень красиво летел.

— Отпустите, — сказал хозяин шарика. — Пусть он летит куда захочет. Пусть на него посмотрят ребята в других городах. Как шарик красиво летит. А когда он устанет, он опустится кому-нибудь в руки.

— Ну, тогда, может быть, ты напишешь что-нибудь незнакомому человеку? — спросил я, доставая авторучку.

Мальчик написал на стенке шарика «Будьте счастливы!», и мы выпустили шарик в небо. Улетавший последним ветер подхватил его и унес за горы, окружавшие с суши Туапсе.

— И я бы послала шарик с письмом. Но у нас нет дыма, из которого делают шарики, — пожаловалась самая маленькая девочка и горестно вздохнула.

— Не расстраивайся, мы привезем тебе и твоим друзьям много-много дыма, пообещал я, веря, что команда нашего буксира поддержит меня.

— Один — ноль в твою пользу. Но игра еще не закончена, — зловеще прошептал Пыпин.

— Да, Пыпин, не закончена, — услышал он мой решительный ответ. — Я буду преследовать вас по пятам. И больше не дам хулиганить!

— А мы это еще увидим, — дерзко промолвил хулиган, принимая мой вызов.

Так началось наше полувековое единоборство. С тех пор я преследовал хулигана Пыпина по пятам и на земле и в море. И однажды мы сгоряча забежали в русскую народную сказку. Как у нас это вышло, трудно объяснить и сейчас. Видимо, границы между реальностью и вымыслом немножечко стерлись, и мы проскочили ее на полном ходу.

— Стойте! Дальше не сметь! Там сказка! — всполошились литературные критики на своей заставе. Но мы разогнались уже выше скорости звука, и…

…Вначале я даже не понял, где нахожусь. Передо мной на мрачной скале возвышался странно знакомый замок. Из его самой высокой башни слышался безутешный плач похищенной царевны. Да, да, это был пользующийся дурной славой замок Кощея Бессмертного!

Я вошел в рыцарский зал, там слышалась невидимая угрюмая музыка и резко пахло нечеловечьим духом.

Пыпин был уже тут. Он развалился в кресле-качалке и, уютно покачиваясь, курил сигарету. Будучи крайне неуклюжим, я с грохотом наткнулся на стул, но Кощей и его гость не заметили этого. Они ревниво изучали друг друга. Наконец Пыпин отбросил окурок и провозгласил:

— Ну что же, будем считать творческий семинар злодеев открытым! — И сразу поднял скандал: — Чур, первым беру слово! И для начала прямо скажу, невзирая на лица: по старинке работаете вы, негодяи из сказок! Выгляни в окно, разлюбезный Кощей, на улице вторая половина двадцатого века!

— Нет, хулиган мой тоже разлюбезный, это у вас обо мне превратное представление. А сказка нынче шагает в ногу с наукой, — лукаво отвечал Кощей. — Вот как вы там, в реальности, живописуете секрет моего бессмертия? Мол, заключено оно в яйце. А яйцо, дескать, находится в утке, а утка в зайце и тэдэ и тэпэ. И если разбить это яйцо, я дух испущу. Не так ли? И простаки этому верят! Вот Иван-царевич сейчас утку убил, яйцо в море упало, и он за ним полез на морское дно. Не знает, дурачок, что секрет бессмертия моего совсем в другом. В обыкновенной диете! Во мне… потрогай… ну, потрогай, не бойся… ни одной жиринки нет… Во! Иван-царевич в сей момент кокнул яйцо о камень, сюда, будто на крыльях, летит, думает, нет уже Кощея!

В зал вбежал счастливый Иван-царевич и остолбенел, увидев живого Кощея. Бедняга растерянно посмотрел на две половинки куриного яйца, которые еще держал в руках, и зарыдал от досады.

Мне стало жалко и царевича, и царевну, и я лихорадочно начал думать, как бы помочь несчастным влюбленным. Мыслительный процесс в моей голове протекал настолько шумно, что Пыпин заметил меня и бросился вон из замка. И при этом забыл второпях свою спортивную сумку с конфетами, тортами и прочими сладостями, которыми он искушал детвору.

— Ну, а я займусь вами, — сказал Кощей, деловито потирая руки. — Пожалуй, прямо сейчас, не медля.

И тотчас в зал ввалился, сталкиваясь в дверях и гремя пюпитрами, бродячий симфонический оркестр, который потом аккомпанировал Пыпину, когда тот пытался отрезать баллон еще в Новороссийском порту.

Дирижер поспешно взмахнул палочкой.

— Три! Четыре!.. Зловеще… зловеще… еще зловещей!.. Совсем ужасно!..

— Делай со мной что хочешь, — обреченно ответил царевич Кощею. — Столько потрачено сил, и все впустую!

А я горько пожалел о том, что мне так и не удалось перевоспитать хулигана Пыпина и тем самым искупить вину перед семьей и школой. И после моего таинственного исчезновения самый строгий завуч скажет на первом же педсовете: «Так, так! Свалил на нас свои недостатки и скрылся! Хорош гусь! Этот Иван Иваныч!» И еще мне было очень обидно за сказку, в которой нечаянно очутился. У всех сказок счастливый конец, а у этой финал будет печальным. Неужели люди до сих пор ошибались, считая, что сказки всегда заканчиваются для положительных героев только хорошо?

— А в этой сумке что? Ну-ка, ты, юнга, подай ее сюда! — приказал Кощей, сгорая от любопытства.

Я протянул Бессмертному сумку, он торопливо расстегнул молнию и в ужасе воскликнул:

— Проклятье! Это же сладкое, оно полнит!

Не совладав со страшным соблазном, Кощей жадно схватил огромный кусок торта, запихнул его в рот и мгновенно скончался от сильного ожирения.

Царевич сейчас же помчался в башню, где томилась царевна, я пошел искать своего хулигана, радуясь за людей. Они не ошиблись, и у сказки о царевиче и царевне был счастливый конец. А Пыпин, узнав о том, что явился причиной радостного конца, сильно огорчился и, оправдываясь, говорил:

— Невольно помог, невольно…

ГЛАВА IV, в которой юнга все-таки терпит временное поражение, и после этого события совершают резкий поворот в другую сторону

Наш буксир тем временем весело летел по волнам в сторону Мыса Горн. Погода в эти дни стояла подозрительно ясная — солнце не покидало чистого неба даже ночью, ласкало нас, стараясь и так и сяк усыпить нашу бдительность. С ним в сговоре находилось море. Оно сияло синими красками всевозможных оттенков. Над палубой, словно над лесной лужайкой, порхали летающие рыбки. И даже Морской ящер — чудовище, о существовании которого спорили ученые и признали, что его нет, — и тот решил внести свою лепту в создание этой идиллии, поднялся из океанских глубин и позволил себя сфотографировать как бесспорный научный факт. Я уж не говорю о дельфинах. Эти загадочные существа эскортировали нас, сменяя друг друга. И баллон доверчиво бежал за нами, как большая добродушная собака.

Но наша команда была начеку. Каждый из нас усвоил еще с пеленок мою простую матросскую заповедь: «Хорошая погода существует для того, чтобы скрыть приближение шторма, который, в свою очередь, существует для того, чтобы скрыть приближение хорошей погоды. А если ты не будешь готов к этому, хорошая погода застанет тебя врасплох. Поэтому во время ясной погоды готовься к шторму. Во время шторма готовься к продуктивному отдыху».

И теперь, невзирая на жару, вся команда ходила в толстых непромокаемых зюйдвестках, набросив на головы капюшоны, и высоких резиновых сапогах. Каждый матрос был наготове, чтобы в любую минуту включиться в азартный аврал.

И только я оставался беспечным, разгуливал в тельняшке, в засученных до колен штанах и босой, потому что на меня-то, как на совсем еще желторотого моряка, шторм должен свалиться совершенно неожиданно. Сбить с ног и, если нужно, смыть за борт.

А пока шторм исподтишка подбирался к буксиру, мы втроем гуляли по палубе, точно неразлучные друзья, — Пыпин, Толик и я.

И когда неподалеку от нас из воды показывалась темная лоснящаяся спина кита, Толик с тайной надеждой вскрикивал:

— Смотрите, там риф!

— Это кит Тимофей, — отвечал я, успокаивая мальчика.

— Трудно было разок солгать? Жалко, что ли? — желчно бормотал Пыпин.

— Трудно, очень трудно, — честно признался я. — Понимаете, мне под силу говорить только чистую правду.

И отчаивался из-за того, что ему-то, Пыпину, солгать ничего не стоило. Вот уже целых полвека я пытаюсь увлечь Пыпина своим личным заразительным примером, но ветеран улиц и подворотен, вместо того чтобы подражать моим скромным благородным поступкам, с каждым годом доставляет все больше хлопот. То подобьет мальчика-индейца съесть без спроса матери банку варенья, то научит девочку с острова Пасхи, и она, закапризничав, откажется пить кипяченое молоко. У меня уже не осталось времени на другие приключения, я едва успеваю спасать детей всех пяти континентов от его дурного влияния.

— А вам, Пыпин, не мешает подумать, почему я говорю только сущую правду, — твердо сказал я.

С каким бы удовольствием я тоже солгал хотя бы разок. Ну, не в прямом смысле слова, а хотя бы немножко преувеличил или преуменьшил, что ли. В общем, слегка-слегка отступил от того, как было на самом деле. Но мне, по твердым представлениям окружающих, были чужды даже такие мизерные простительные слабости. И вот приходится стараться, дабы не подвести тех, кто это придумал.

И все-таки неугомонный мальчик нашел рифы для нашего корабля. Только увидел он их не в океане, а на… Но рассказ любит последовательность, и поэтому не стоит забегать вперед.

Итак, пока мы с Пыпиным соревновались, кто раньше узнает тайну Толика, сам загадочный мальчик заинтересовался штурманом Федей. Он сделал это очень осторожно, скрытно от нас, и мы, неотступно следуя за Толиком, даже не замечали, когда находились вместе с ним в штурманской рубке. Мальчик, как я догадываюсь теперь, старался завоевать доверие штурмана. А мы с Пыпиным тогда, не подозревая об этом, не сводили друг с друга бдительных глаз.

Покорив сердце штурмана, Толик приступил к исполнению своего дьявольского плана, и однажды, когда наша троица загорала на юте, перевел и мои, и Пыпина биологические часы на двенадцать часов вперед.

Я лежал на животе, глядя в сторону Пыпина, карауля каждое его движение, и рассеянно думал: «Что это Толик проделывает с Пыпиным?»

А затем ловкий мальчик переполз на четвереньках ко мне, и я краем уха услышал, как где-то внутри, под моими лопатками, что-то несколько раз повернулось вокруг своей оси.

«Будто стрелки часов перевели», — промелькнуло в моей голове. Но у меня не было ни секундочки времени, чтобы отвлечься и посмотреть, что же там делает Толик Слонов. Я опасался, что именно в этот момент Пыпин, оказавшись без присмотра, первым узнает тайну, за которой мы оба охотились уже который день. И я так и не повернул головы.

А потом со мной началось что-то неладное. Солнце еще стояло в зените, а меня уже потянуло в сон. Пыпин тоже зевал и таращил глаза, стараясь продрать слипающиеся веки.

Толик укачивал нас поочередно и пел колыбельную песню собственного сочинения:

Баю-баюшки-баю,
Не ложися на корму,
Приплывет барракуда
И достанет оттуда!

Толик намекал, чтобы я и Пыпин перебрались в кубрик, развязав ему руки для действия. Но у нас уже не было сил подняться на ноги, и мы сладко уснули здесь же на корме.

Я не люблю фантазировать, предпочитая рассказывать о том, что было на самом деле. Но если бы я призвал на помощь все свое богатое воображение, мне бы все равно не удалось нарисовать картину катастрофы, которая могла обрушиться на наш отважный, но хрупкий буксир, не остановись мои биологические часы. Что с ними произошло — лопнула ли пружина, или одно колесико зацепилось за другое, — не знаю. Однако через пять минут сна я открыл глаза и обнаружил, что обстановка резко изменилась. Судно терзал ураган силой в тринадцать баллов. Он поднимал буксир на гребни огромных волн и бросал его в бездонную мрачную пропасть. Все окружала плотная серая мгла, скрывавшая от меня даже кончик моего собственного носа. Но все же мне удалось разглядеть мирно посапывающего Пыпина. Его биологические часы тикали как ни в чем не бывало, показывая глубокую ночь. Я понял, что моим главным противником именно в этом начинающемся приключении будет кто-то другой, и поискал глазами Толика Слонова. Но мальчик уже исчез во мгле.

Я бросился на его поиски, натыкаясь на членов команды. Мои славные товарищи, раздевшись до плавок, деятельно готовились к ясным безоблачным дням, помня о том, что погода коварна. Что теперь в любой момент на смену буре могут прийти солнце и штиль. Они весело красили надстройки любимого судна и, конечно, видели проходящего мальчика. Но никто не знал, что судну угрожает какая-то еще неведомая опасность, а я не мог им об этом сказать, потому что это были всего лишь догадки юнги, и опытные моряки просто были обязаны поднять меня на смех.

Как всегда, я положился на свою интуицию, и она привела меня в штурманскую рубку. Заглянув в дверь, я увидел стол, на котором лежала карта, и штурмана, прокладывающего курс. Для того чтобы были видны все мельчайшие островки, мели и рифы, Федя держал перед глазами сильный морской бинокль и разглядывал через окуляры район океана, по которому в это время плыл наш буксир.

Но того, кого я искал, в рубке не было. Интуиция моя заметалась, заскулила, как ищейка, потерявшая след. Я, признаться, удивился ее промашке. До сих пор она не ошибалась и вот теперь выкинула номер — привела меня не туда, куда нужно.

Я мысленно пожурил ее и простил на первый раз. Она благодарно лизнула мою руку. В общем-то, мне от этого не стало легче. Приключение уже было в разгаре, а я еще точно не знал, кто мой противник и свое место в приключении. «На бак, что ли, сбегать?» — подумал я и собрался было отправиться на бак, но тут штурман Федя оторвался от карты, подошел к матросу Косте, стоявшему у руля, и из-под стола вылез Толик Слонов.

Интуиция обиженно зарычала на мальчика, но я предостерегающе шепнул ей «тсс…», и она послушно прилегла у моих ног.

А маленький авантюрист быстро схватил карандаш и линейку, провел на карте черту и незаметно выскочил из рубки.

Интуиция потянула меня за рукав, предлагая последовать за Толиком Слоновым. «Сегодня с тобой что-то неладное, — мысленно сказал я ей. — Теперь ты опережаешь события. Неужели ты не чувствуешь, что мне следует подождать? И хорош я буду, если штурман заметит на карте чужую руку и окажется, что проделка Толика и начавшееся приключение не имеют между собой ничего общего».

Интуиция виновато опустила голову, я ободряюще похлопал ее по холке, и мы стали ждать, что будет дальше.

Постояв некоторое время спиной к столу, штурман Федя повернулся, подошел к карте и, бросив на нее взгляд, крикнул Косте:

— Поворот двадцать градусов!

«Пора!» — подумал я и выбежал вон из рубки.

Будь на моем месте хотя бы младший матрос, он бы предостерег штурмана. Но юнге еще рано было разбираться в премудростях навигации. И потому он не мог знать, что странный мальчик, вдруг найденный на буксире, проложил курс прямо на рифы. Но зато юнга мог вовремя заметить рифы, потому что у него были самые молодые и зоркие глаза.

И я, выбежав на палубу, первым делом воспользовался этим правом — сразу увидел острые грозные рифы, выступавшие из пучины под самым носом нашего буксира.

— Прямо по курсу рифы! — крикнул я капитану, стоявшему на мостике.

— Спасибо, юнга! Ваш случайно брошенный взгляд спас наш буксир от неминуемой гибели, — похвалил меня капитан и скомандовал:

— Право руля!

Но тут же появился боцман и доложил:

— Капитан, стоило вам подать команду, и руль сразу вышел из строя!

— Тогда мы погибли, — мужественно заметил капитан и посмотрел на меня с тайной надеждой.

Самообладание и законы приключений не позволяли ему сказать прямо: «Юнга, пусть вам в голову побыстрее придет дерзкая идея, которая поможет спасти наше старое доброе судно. Ведь вы по штату самый проворный, находчивый из нас».

Я и сам знал, что только мне под силу спасти команду и буксир. И до сих пор у меня это каждый раз каким-то непонятным образом получалось.

Но теперь обстановка оказалась такой безнадежной, что даже я бы показался полным безумцем, если бы попытался искать пути к нашему спасению.

Капитан и сгрудившаяся вокруг него команда прочитали это на моем грустном лице и приготовились встретить гибель, как и подобает мужественным морякам. И только мальчишка — главный виновник — бегал по судну и счастливо кричал:

— И уже ничего нельзя сделать! Ура! Ну-ка, волна, ударь посильнее!

И, словно услышав его просьбу, огромная, жуткая волна растолкала своих меньших сестер, подхватила буксир и, раскачав его взад-вперед, чтобы удар вышел сильней, понесла на острые угрюмые скалы, торчавшие из воды.

Я смотрел на приближающиеся страшные рифы и с печалью думал о туапсинской детворе, которая ждет не дождется нас с запасом дыма.

И вдруг мне в голову пришла отчаянная мысль.

«А что, если… — сказал я себе. — Рифы, они же не сплошные. Они, как и мы, состоят из молекул. А между молекулами всегда есть небольшие пустоты. И если направить судно так, чтобы наши молекулы как раз прошли через эти пустоты?»

— Прошу всех замереть на местах! — крикнул я звонким юношеским голосом и направил наши молекулы — и корабля, и членов команды — в пустоты, намеченные мною в рифах.

Мы прошли сквозь грозные скалы, точно нож сквозь растаявшее сливочное масло. Когда рифы остались за кормой, я вернул руль матросу Косте и огляделся. Все мои товарищи стояли на своих местах, живые и невредимые. Даже явившийся в последний момент Пыпин и тот замер там, где его застала моя просьба. Такое с ним случилось впервые с тех пор, как мы полвека назад случайно расстались на пирсе Новороссийска.

И все же кого-то не хватало. Я бросил взгляд за корму и увидел Толика Слонова, держащегося обеими руками за гребень рифа. Мне сразу же стало ясно, что произошли. Вопреки моей просьбе непослушный мальчишка продолжал бегать по палубе, и одна из его молекул зацепилась за молекулы скалы.

Но рассуждать было некогда. На мальчика надвигалась та самая ненасытная волна, которая только что пыталась разбить наш буксир о рифы. Потерпев неудачу, она повернула назад, намереваясь выместить на Толике всю свою неизрасходованную ярость. Поэтому я, не раздумывая, бросился в океан и выхватил его у волны перед самым ее носом. Мы укрылись за противоположной стороной скалы, и волна промчалась мимо нас, как говорят, с пустыми руками. Пока разъяренный вал разворачивался, чтобы снова напасть на нас, я подхватил Толика под мышки и благополучно доставил на борт нашего славного корабля.

Когда мы ступили на палубу, к Толику подошел капитан и укоризненно сказал:

— Вот к чему приводят шалости. Ведь прежде всего ты мог погибнуть сам.

Я увидел за его спиной обиженное лицо штурмана Феди.

— Но ничего же не произошло? — возразил Толик капитану и штурману.

— То есть как — ничего? Ты мог утонуть, — пояснил капитан.

Толик засмеялся и сказал:

— Ну и что же? Зачем тогда путешествуют люди? Разве не ради риска и острых ощущений?

Тут даже удивился я, повидавший всякое на своем веку, в том числе и то, чего не было. Удивился тому, что такой большой мальчик до сих пор не понял, ради чего путешествуют люди.

— Кто вы, в конце концов, и как все-таки к нам попали?! — воскликнул капитан, потеряв терпение.

— Ну, если вас это очень интересует, ладно, я расскажу, — важно пообещал Толик.

К этому времени ураган, конечно, ушел. На небе появилось жаркое, ослепительное солнце, которое тотчас же высушило всех промокших.

Но ясной погоде и на этот раз не удалось застать нас врасплох. На буксире уже все было готово для отдыха. В кают-компании шумел растопленный самовар, на накрытом для чая столе вазы с конфетами и вареньем. И когда команда уселась за стол, Толик рассказал свою историю.

ГЛАВА V, рассказанная Толиком Слоновым, в которой он нехотя открывает тайну своего загадочного поведения

На второй день каникул мама сказала:

— Сынок, сходи, пожалуйста, в магазин. Купи хлеба.

«Вот они, однообразные будни нашего детства. Уроки, общественные поручения, помощь родителям по дому», — подумал я уныло, а вслух ответил небрежно:

— Как хочешь, сходить я, конечно, могу, но при этом у меня останется масса непрочитанных книг по школьной программе.

— Ну тогда, конечно, садись и читай, — забеспокоилась мама.

Я понял, что прогадал. По дороге за хлебом можно было развлечься постукать футбольный мяч или просто поболтать с ребятами. Словом, даже ребенок из младшей группы детского сада и тот бы сообразил, что лучше сходить в магазин, чем изнывать над какой-нибудь книгой.

— Впрочем, я все перепутал, это я завтра не читал, — сказал я, будто бы спохватившись, и даже хлопнул себя по лбу — вот, мол, какой я заучившийся ребенок. — В общем, у меня есть свободное время. Распоряжайся мной как хочешь, — сказал я самоотверженно.

— Вот и хорошо! — обрадовалась мама. — Значит, купишь батон и… — Тут она тоже хлопнула себя по лбу: — Ах, я тоже забыла! Соседи ждут очень важного звонка из Антарктиды, просили, чтобы ты посидел у них дома, всего часок. А я уж сама за хлебом схожу. И знаешь, так даже будет надежней. Не то ты опять вместо хлеба накупишь конфет.

Я понял, что все-таки попался. Но делать было нечего. Я стиснул зубы и поплелся к соседям.

А рядом с нами жил известный ученый, крупнейший специалист сразу по всем языкам. Только сейчас его не было дома, а дверь мне открыла его жена.

— Вот тебе коробка конфет. Садись в гостиной возле телефона, ешь конфеты и жди звонка. А я вернусь через час, — сказал она и ушла.

Я повалился в широкое старое кресло и начал скучать, поедая конфеты. Почему-то все взрослые и дети считают, будто для меня нет ничего дороже конфет. Какое заблуждение! На самом деле я ем их в большом количестве ради того, чтобы хоть как-то разнообразить свою бесцветную жизнь.

Я съел три конфеты, затем сразу две… И вдруг мое левое ухо уловило звук, странный для безлюдных комнат. Он донесся откуда-то из глубин обширной профессорской квартиры. Кто-то неумело, делая длинные паузы, стучал по клавишам пишущей машинки.

«Привидение! — подумал я. — Наконец-то на склоне моих двенадцати лет я дождался настоящего приключения!»

Я встал на цыпочки, вышел в коридор и осторожно заглянул в профессорский кабинет, где, как мне помнилось, стояла машинка. Заглянул и чуть не заплакал от досады.

В старинном кожаном кресле, стоявшем перед профессорским письменным столом, сидел белый с шоколадным оттенком спаниель Аркадий и осторожно, точно пробуя, горячо или холодно, бил передней лапой по клавишам дорогой заграничной машинки. Ударит по клавишам и тут же отдернет лапу.

— Ты что делаешь? — крикнул я, негодуя.

— Что ты сказал? — спросил пес нашим, человечьим голосом и, чтобы лучше слышать, приподнял длинное шелковистое ухо.

— Что ты делаешь, говорю? — повторил я еще грозней.

— Диссертацию печатаю. Свою, естественно, — спокойно ответил спаниель, не глядя на меня и не прекращая своего занятия. — Тема: «Кот в мировой литературе». Золотая жила для глубокого исследования. Удивляюсь, как ученые до сих пор не заметили? А ведь, кажется, на поверхности лежит, а? Вспомните: Кот в сапогах, кот Чеширский, кот Бегемот, кот Котофей, Пуша Шуткин. Какое созвездие имен! Я уж не называю кота Базилио. Да что там, разве перечислишь все блестящие клички? О собаках тоже пишут, не спорю. Но собаки все на одно лицо — друг человека, и только! А у котов такое разнообразие характеров, лапки оближешь! Что ни кот, то характер: один — благороден. Другой — хитер. Третий разбойник с большой дороги. Четвертый — гуманист… Да что там говорить! Вы согласны со мной?

— Не согласен, — твердо ответил я, — хотя бы уж потому, что животные не говорят на человечьем языке.

— Ах, вот что? Но вообще-то вы правы. Я понимаю ваше изумление, задумчиво пробормотал пес и даже лапой дотронулся до лба в глубоком раздумье. — Но дело в том, что я редкое исключение. Знаете пословицу: «С кем поведешься, от того и наберешься»? Ну, конечно, знаете. Так вот, я всю свою сознательную жизнь провел среди людей. Вокруг только люди! Одни только люди! Признаться, я уже прожил на свете пятнадцать лет — целый кошачий век, — но ни разу не видел другого живого существа. Кроме человека, разумеется. Я животных знаю только по Брему. Перед вами, мой юный друг, кабинетный кот. Так сказать, кот-теоретик. Всю жизнь среди фолиантов. — Тут он забылся и рассеянно продекламировал: «…и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом». Но это не обо мне, вздохнул Аркадий, — к сожалению. Хотя могли бы и обо мне написать.

— Да какой же вы кот? — усмехнулся я. — Вы самая типичная собака.

— Это я собака? — возмутился спаниель. — И это вы говорите мне, чуть не прочитавшему все книги мира?

Тут бы и первокласснику стало ясно, что пес до того зачитался, что перепутал все на свете. А я-то принял его за настоящее привидение!

Я сел в другое кресло и снова заскучал.

А пес провел лапой перед глазами и пояснил;

— Это я снял воображаемые очки… Таким образом, вращаясь все время среди людей, я волей-неволей овладел их языком. Правда, пока еще не в совершенстве. Вы, наверное, обратили внимание на дефект моей речи. Да, да, я картавлю. И с орфографией у меня не все в порядке. Вчера слово «молоко» написал через «а» — «малоко»! Может, потому, что его было мало — молока? Ну, если я даже и не прав, ничего, наверстаю!

Он и в самом деле картавил, плохо выговаривал букву «р». Но как бы то ни было, этот зазнайка-пес довольно сносно говорил на человечьем языке, и с этим нельзя было ничего поделать.

А я зевал и думал: «Вот где-то люди встречают опасности и преодолевают их, а я, смелый и сильный мальчик, сижу и слушаю собаку, которая возомнила себя котом. И так проходят мои лучшие годы».

Я даже был согласен на то, чтобы в нашем доме вдруг появился страшный хулиган Пыпин. Так мне стало обидно. Ну, чуть не до слез.

— Скучаете? — спросил участливо пес.

— Еще как! — признался я и зевнул, не удержавшись.

— А все потому, что вы пренебрегаете своим воображением. Не воображаете, а просто живете. Вот хозяйские гости говорят: «Ваш Аркадий совершенно не знает жизни». Верно, не знаю и знать не хочу. Жизнь — не интересная штука. Впрочем, это написано и на вашем лице. Сплошная скукота! Да, признаюсь, я не видел живых мышей. Ну и что? Хозяева всегда накормят. А вот воображение — это да! Оно может перенести тебя куда угодно!

— Как это? — не поверил я.

— А очень просто. Для этого нужно взять и перенестись. С помощью воображения.

— А что же ты сам никуда не перенесся? — спросил я ехидно.

— Я-то? Я… уже перенесся, — сказал пес, почему-то замявшись.

— Да ты же здесь был всегда!

— Значит, перенесся отсюда сюда, — пробормотал он, совсем изолгавшись.

Если бы собаки умели краснеть, он наверняка зажегся бы алым пламенем. Я бы так ему и сказал, да тут затрезвонил телефон на всю квартиру.

Я бросился в гостиную и снял трубку.

— Квартира профессора? — спросил чей-то вкрадчивый голос. — Ну так вот, буксир «Перепелкино», имея, как всегда, на борту юнгу Иван Ивановича и ответственный груз, уже вышел в открытое море! С приветом, Пыпин!

Я решил, что это шутка моих школьных друзей, и положил трубку, ехидно сказав:

— Спасибо за сообщение.

В другое время я бы и сам разыграл кого угодно, но сейчас мне было не до веселья. Мимо меня, можно сказать, бесцельно проходила моя собственная жизнь, и с этим ничего нельзя было поделать.

Закончив разговор, я вернулся в кабинет и, бросившись в кресло, сказал мечтательно псу:

— Вот бы и вправду попасть на буксир «Перепелкино»!

— И чего ты на буксире не видел?

— Мне крайне необходимо прославиться. Чтобы сам юнга Иван Иванович померк рядом со мной. А ты все равно не поймешь! — сказал я, отмахнувшись.

— Ну и за чем дело? Возьми и перенесись на этот буксир, — ответил пес, обижаясь.

«А что, если попробовать? — подумал я. — Терять мне все равно нечего. Даже если и не выйдет».

Пес разгадал мое намерение и напрягся, весь от влажного носа до кончика короткого хвоста.

— Ну, ну, чего же ты медлишь? — зашептал он, дрожа. Я представил огромный многопалубный буксир в открытом море и взял и перенесся!

А вслед мне долетел ликующий голос пса;

— Получилось! Вышло!