Четвертая высота. Елена Ильина

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

К ВОЛГЕ И ДОНУ

Погрузка началась утром. И ровно в двенадцать часов дня 10 июля первый эшелон тронулся в путь.

Несмотря на то что железные дороги были так загружены в июльские дни 42-го года, перед воинскими поездами открылась «зелёная улица».

Теплушки шатались, их бросало из стороны в сторону, как утлые судёнышки в штормовом море. Казалось, что дощатые стены вот-вот развалятся и рухнут. Поезда мчались с быстротой скорых и останавливались только для смены паровозов и для набора воды из станционных водокачек. И опять открывалась впереди «зелёная улица», и опять всё качалось, скрипело, грохотало и мчалось по направлению к Волге и Дону, куда вот-вот мог приблизиться фронт.

Под угрозой вражеской авиации платформы и крыши вагонов были тщательно замаскированы ветками, травой, зелёными деревцами, и эти несущиеся вперёд рощицы были едва различимы среди рощ и лесов.

Внезапно эшелоны остановились. Было утро.

– Где мы? Почему стоим? – спрашивали друг у друга бойцы, спрыгивая из теплушек на землю.

Воздух был тёмный от дыма. Пахло гарью, горелым зерном, дымились шпалы.

– Что случилось? – спросила Гуля, соскакивая с подножки вагона политотдела.

Она увидела вдали горящие здания станции и элеватора.

Как муравьи сразу же деловито принимаются за работу, когда разорят муравейник, так точно и толпа рабочих уже возилась на железнодорожных путях, ремонтируя их: одни снимали изогнутые рельсы, другие – горящие шпалы, заменяя их новыми.

– Хотите знать, что случилось? – спросил знакомый голос.

Гуля обернулась и увидела командира дивизии генерала Бирюкова и стоящего рядом с ним комиссара Соболя.

– Бомбёжка! – сказала Гуля и подумала: «Вот оно, началось!» – А какая это станция?

– Поворино, – ответил генерал. И, улыбнувшись, спросил: – Что, страшновато немножко?

– Да… нет, – чуть смущённо ответила Гуля. И, по обыкновению, встряхнув головой, добавила весело: – Ну ничего! Уж если пошла на такое дело, надо привыкать!

– Это верно, – сказал комиссар, молодой худощавый человек с тонкими чертами лица. – А кстати, интересно бы знать, не жалеете, что пошли на такое дело? Ведь пока не поздно, можно еще вернуться домой.

Гуля даже испугалась:

– Нет, что вы, что вы!

Не прошло и получаса, как эшелон двинулся дальше. Медлить нельзя было – с минуты на минуту ожидался новый налёт фашистской авиации.

…Ночью поезд долго стоял где-то в степи.

Гуле не спалось от мыслей, от воспоминаний, от тревоги.

Она встала и вышла из вагона, чтобы подышать свежим ночным воздухом.

Было тихо. И только возле одного из вагонов слышался в темноте чей-то голос. Звучал мягкий украинский говор, и Гуля невольно остановилась, точно её окликнул кто-то из украинских друзей.

– Ты кохана моя, моя голубка, – говорил ласково и нежно молодой голос. – Мы ще з тобою багато чого побачимо та почуемо. Ось як прикинчемо з фрицем, вернемось до дому та заживемо з тобою, в лис пидемо…

«С кем это Костя говорит?» – подумала Гуля. Она по голосу узнала его.

Это был хлопец из-под Харькова, тихий и застенчивый. Гуля часто встречала его в штабе, где он был связистом.

«Наверное, это какая-нибудь замечательная дивчина, если Костя в такие времена решился высказать ей свои чувства. Не буду мешать им».

А Костя продолжал называть свою подругу самыми нежными словами, какие только можно придумать: и «серденько мое», и «любка моя», и «ясна голубка моя»…

Гулю разбирало любопытство.

«Ну кто же она такая? Хоть бы слово сказала в ответ! Ничем её не проймёшь. Немая она, что ли?»

Гуля не выдержала и подошла поближе.

Костя стоял совсем один. Вокруг не было ни души.

– С кем ты только что говорил, Костя? – спросила Гуля, с удивлением оглядываясь по сторонам.

Костя смущённо кашлянул и переступил с ноги на ногу.

– Це я з моею рушницею розмовляю, – сказал он, – побалакать нема з ким…

Гуля засмеялась.

– А я думаю, почему это она всё молчит?

– Це вона тильки зараз мовчить, – сказал Костя, – а як у бий пидемо, так вона так загуркотить, що у фашиста вси кишки повылазять.

Гуля поговорила ещё с Костей, а потом вернулась к себе в вагон и, когда рассвело, записала в свою записную книжечку этот ночной разговор бойца с винтовкой.

На рассвете поезда снова замедлили ход и остановились. Это была какая-то небольшая станция.

– Станция Гумрак, – услышала Гуля чей-то голос за окном. – Отсюда рукой подать до Волги.

– Километров десять, не больше, – добавил другой голос.

Гуля с облегчением вздохнула: «Наконец-то! Почти прибыли на место».

Но никто ещё не знал, где и когда будет разгрузка.

Пока что люди даром времени не теряли: кто поил лошадей, кто умывался, нагнувшись над краном, кто наполнял водой фляжки и с жадностью пил, ловя пересохшим ртом свежую струю.

Саша и Гриша тоже прибежали к водопроводному крану и теперь брызгались и хохотали.

– Эй вы, разведчики! – донёсся сердитый голос из вагона разведывательной роты, с которой мальчики ехали. – Бросьте баловаться!

Маленькие разведчики сразу же перестали брызгаться и принялись энергично вытираться полотенцами. Они уже понимали, что значит военная дисциплина.

Неожиданно прозвучала команда начальника эшелона:

– По вагонам!

Здесь, на этой станции, железнодорожный путь разветвлялся: один вёл к Волге, а другой – к Калачу. Эшелоны двинулись в направлении Калача.

Воспользовавшись ещё одной недолгой стоянкой, Гуля торопливо написала письмецо домой, отцу:

«Пишу с дороги. Настроение замечательное. Жарко всё время адски, мечтаем о дожде. Но не беспокойся. Едем мимо знаменитого города, прославившегося своей обороной в гражданскую войну…»

Гуля не назвала в своём письме название города, зная, что в военное время не положено сообщать в письмах, где находится воинская часть.

Однако ещё никто не подозревал в те дни, какую бессмертную славу в скором времени заслужит героическая оборона этого волжского города.

На пятые сутки пути, поздно вечером, дивизия прибыла з Калач – на станцию Донскую.

Уже несколько часов стояли в тишине и в темноте длинные составы эшелонов, и люди с нетерпением ждали команды для разгрузки.

– Странно, почему мы не разгружаемся? – говорила Гуля, прохаживаясь вместе со своими подругами Людой и Асей вдоль притихших вагонов. – Дальше ехать некуда. Тупик. Неужели назад поедем?

– Скорей бы уже хоть куда-нибудь приехать! – вздохнула Ася. – А вы знаете, девушки, я никогда не думала, просто не представляла себе, что железнодорожные пути могут заводить куда-то в тупик и так неожиданно кончаться.

– И я тоже, – сказала Люда. – Ну, пойдёмте спать. Может, до утра простоим.

И на самом деле, до самого утра простояли на станции Донской воинские эшелоны в ожидании команды. А утром пришёл приказ разгружаться.

Расположившись по берегу Дона, люди, истомлённые зноем, дорогой, томительными часами ожидания, побежали купаться. Они плавали, брызгались, смеялись, как дети, и далеко вокруг разносились их звонкие, молодые голоса. А звонче всех кричали и больше всех радовались маленькие разведчики Сашок и Гри-шок, как их прозвали в полку.

Гуля ушла с подругами подальше, где никого не было. Доплыв до середины реки, она легла на спину и долго лежала так, глядя на небо и наслаждаясь прохладой, простором, речным воздухом, спокойными всплесками воды.

«Как будто и войны нет никакой, – думала Гуля. – Ах, если бы никогда, никогда больше не было войны! Проклятые фашисты!»

А на другой день пришло новое напоминание о том, что пожар войны всё ещё растёт и ширится. Дивизия получила новую боевую задачу: создать оборону на рубеже реки Солон – от хутора Верхне-Солоновского до хутора Пристеновского. И вскоре здесь, на дальних подступах к городу, завязались бои, которые переросли к осени в длительную, тяжёлую, упорную, кровопролитную битву.

НА ПОЛЕ БОЯ

Части прибывшей дивизии укрепились в донских степях, в двадцати пяти – тридцати километрах западнее Дона.

Немецкие войска рвались сюда, к Дону. Разгорались бои за каждый клочок земли.

После недавно прошедших сильных дождей снова наступили знойные дни.

Широко раскинулись степи, пожелтевшие под палящим солнцем. Даже ветер не приносил прохлады, и только слегка покачивались под его дуновением степные травы, похожие на сухие метёлки – ковыль и типчак. Пахло горькой полынью.

В полутора километрах от переднего края нашей обороны разместился в землянках и блиндажах командный пункт полка, несколько дальше – командный пункт дивизии, а ещё дальше от передовой – санитарная часть.

Здесь, в полковом медпункте, поселилась Гуля вместе со своими подругами Людой и Асей. Им хватало дела и тут. Через медпункт проходили непрерывным потоком раненые. Их переправляли отсюда в санбат, а потом в госпиталь.

Но с первых же дней Гуля стала проситься на передовую.

– Успеешь ещё, – говорил ей с улыбкой командир полка Иван Фёдорович Хохлов, приезжавший в медпункт, – потерпи немножко, отдохни. Впереди большая работа.

Гуля умолкала, а потом, снова набравшись смелости, обращалась к командиру всё с той же просьбой – отпустить её на передовую.

И наконец она добилась своего.

В этот день с самого раннего утра немцы начали артиллерийскую подготовку. С передовой доносился тяжёлый, несмолкаемый орудийный гул. Потом гул утих. Реже стали доноситься разрывы неприятельских снарядов. Противник пошёл в атаку. К полудню, когда стало известно, что атака отбита, санитарная машина помчалась на передовую за ранеными. Она неслась по пыльной просёлочной дороге.

Приближаясь к передовой, машина замедлила ход. Гуля выглянула из кабины и увидела, что степь уже не похожа на степь, а вся изрыта воронками, окопами, траншеями. Машина шла теперь осторожно, словно ощупью. Подпрыгивая на ухабах, она спустилась по склону пригорка вниз, в лощину, и остановилась.

Поправив санитарную сумку, Гуля спрыгнула на землю. Вслед за ней из кузова выскочили санитары. Растерянно огляделась Гуля по сторонам. Она понимала, что машине дальше идти нельзя, не то попадёт под обстрел, и понимала также, что ей самой нужно идти дальше в степь туда, где могут быть раненые.

Пока санитары вытаскивали носилки, Гуля побежала вперёд, вверх по пригорку, но не успела сделать и пяти шагов, как неподалёку, на вершине пригорка, ухнул и разорвался снаряд. Гулю оглушило так, что она, не помня себя, упала ничком на землю. Сердце у неё тяжело стукнуло и на мгновение замерло совсем.

Только через несколько секунд она опомнилась и заставила себя встать на ноги.

«Нельзя, нельзя поддаваться этой слабости…»

Втянув голову в плечи, Гуля бросилась вперёд. И в тот же миг ещё один снаряд с воем и скрежетом разорвался где-то сбоку, взметнув кверху чёрный фонтан земли и дыма.

Гуля прилегла опять. Она наметила глазами точку – бугорок, до которого решила добраться в следующую перебежку, и пристально, до боли в глазах, вглядывалась в него.

Но оторвать себя от земли было неимоверно трудно, почти невозможно.

Гуля изо всех сил старалась овладеть собой.

«Нет, не боюсь, не боюсь!» – твердила она, точно заклинание, и чувствовала, как мало-помалу воля её опять становится командиром всех её чувств и мыслей и как, повинуясь приказу командира, сердце начинает биться ровнее и спокойнее, нервы приходят в равновесие.

В эти минуты Гуля поняла: есть в человеке тёмная, слепая сила, которая может заставить его бежать с доля боя, но есть и что-то посильнее, чем эта слепая жадность к жизни, и это – разумная воля. «В сущности, ведь боя-то уже нет, а рвутся только случайные снаряды», – сказала она себе и, легко поднявшись, быстро и уверенно побежала туда, где вернее всего можно было найти раненых, – к окопам.

В самом деле, на дне окопа оказался раненый. Гуля спустилась к нему. Он лежал без памяти, запрокинув голову, обмотанную грязным, намокшим от крови бинтом. Видно, пока руки ещё слушались его, он сам кое-как сделал себе перевязку.

Гуля осторожно перебинтовала ему голову и, почти не ощущая тяжести, потащила этого большого, грузного человека по окопу.

Тут, к счастью, подоспели санитары. Гуля помогла уложить раненого на носилки и, не успев передохнуть, повернула обратно. Ей нужно было сделать перевязку ещё одному бойцу. Она заметила его, когда спускалась в лощинку – к машине.

Он лежал в глубокой воронке, вырытой снарядом. Гуля сползла к нему вниз. Уткнувшись лицом в землю, он глухо стонал.

Гуля попробовала его поднять.

– Голубчик мой, – сказала она, чувствуя, что это ей не под силу, – ну помоги мне, давай привстанем…

Она заглянула ему в лицо и охнула:

– Кадыр! Хабибулин!

Он обернулся, узнал Гулю и сделал попытку привстать, волоча по земле ногу. Тут только Гуля заметила, что вся его нога в крови и серая штанина от бедра До голенища стала чёрной от крови.

Острым ножом Гуля разрезала голенище сапога и сделала Кадыру перевязку.

Он грустно, даже как-то виновато смотрел на Гулю, словно хотел сказать ей: «Не так думал я воевать! Совсем не так!»

– Ничего, дорогой мой, – весело и ласково сказала ему Гуля, – ещё повоюем. На, выпей!

Она отвинтила крышку фляги и приложила её к его сухим, воспалённым губам. Ей самой нестерпимо хотелось пить, и она угадала поэтому желание Кадыра. Он жадно припал к фляжке и пил, захлёбываясь, пил так, словно ничего в жизни ему больше не нужно было, кроме этих освежающих капель воды. Наконец Ка-дыр оторвался от фляжки и с облегчением вздохнул. Фляжка была пуста. Гуля смочила губы языком.

«Ну ничего, – сказала она себе, – потерплю».

Кадыр улыбнулся:

– Хорошо!

Ему стало легче – и от воды, и от сияния этих серых глаз, и от ласкового голоса, и от лёгкого прикосновения пальцев, бинтовавших ему ногу. И, повеселев, Кадыр сам приподнялся. Гуля вытащила его наверх и передала с рук на руки санитарам.

И вот машина погружена. Только бы довезти теперь до санчасти всех этих людей, мимо которых так близко прошла смерть.

– Едем! – радостно сказала Гуля бойцу-шофёру и вскочила на подножку кабины.

Машина затряслась на месте, зашумела и тронулась. Гуля не отрываясь смотрит в небо. Высоко в чистой, безоблачной синеве показалась чёрная точка. Вот она приближается, становится всё больше и больше… Уже доносится с вышины далёкое гудение. Гуля не столько слышит, сколько угадывает этот противный, надрывающий душу звук: ве-зу-у…

«Немцы!» – поняла Гуля.

И она кричит шофёру:

– Стой!

Машина остановилась. Гуля и санитары соскочили на землю и стали вытаскивать раненых, помогая им залечь в окопы, воронки, выбоины. Тяжелораненых решили не трогать. Лишнее движение могло быть для них не менее опасно, чем осколок немецкого снаряда. Гуля достала из машины припасённые ею заранее зелёные ветки. Она знала – в степи не везде найдёшь

кустарник, и позаботилась о своём зелёном запасе ещё до выезда на передовую. Опасливо поглядывая на небо, она принялась торопливо маскировать машину зеленью. А потом залезла в кузов к своим раненым.

– Ну как там? – спрашивают люди, слыша нарастающее в небе гудение.

– Всё в порядке, – отвечает Гуля. – Они нас не заметят. Мы здорово замаскировались.

И в самом деле, немецкие лётчики не заметили санитарной машины, притаившейся под своим зелёным прикрытием у края дороги. Они прошли мимо, вспарывая воздух прерывистым гудением моторов, и унесли свой смертоносный груз куда-то вдаль.

– Поехали! – сказала Гуля, когда все раненые опять заняли свои места.

И вот снова зарокотал мотор. Снова тяжёлая машина, гружённая ранеными, понеслась по ухабам и рытвинам.

Спустя несколько дней, побывав уже не один раз на передовой, Гуля села писать письмо отцу.

«И грянул бой…»

Так начала она своё письмо, вспомнив пушкинские строки, и опустила карандаш. То, что она видела и пережила сама, было не похоже на тот стремительный, грозоподобный бой, о котором она читала в пушкинской «Полтаве».

Как, какими словами описать всё, что она нынче испытала? Как передать непередаваемое?

«Нет, не будучи в боях, – написала Гуля, – не испытав на собственных плечах всех трудностей, невозможно прочувствовать до конца радость победы. Когда бойцы идут в атаку, когда раскатами гремит „а-а-а“ – этот отзвук многоголосого „ура“, – не знаешь, не помнишь ничего. Перед тобой только поле боя, и ты следишь, следишь за каждой точкой на бесконечно расстилающейся степи, следишь до боли в глазах. Там кто-то упал… Бегом бежишь вперёд, и ни свист пуль, ни строгие окрики не в силах тебя остановить. Тело становится каким-то невесомым, и только тогда, когда твоя машина, гружённая ранеными, выезжает из зоны обстрела, напряжение становится меньше…»

Гуля писала, а за окошком слышались уже ставшие привычными крики: «Воздух!» И скоро до её ушей донёсся знакомый назойливый, выворачивающий душу вой немецкого самолёта.

«Если от меня долго не будет писем, – наспех приписала Гуля в конце письма, – не беспокойся: значит, много дела. И что бы ни было, знай одно: дочь твоя трусихой не была и честно отдала жизнь за Родину…»

Дела было действительно много. Началась та большая работа, о которой говорил Гуле командир полка. Именно работа. Разгорались жестокие бои за Дон. Дни и ночи были полны теперь опасностей, лишений, тяжёлого, сверхсильного труда.

Гуля целиком ушла в свои повседневные заботы. Она подбирала и укладывала на носилки тяжело стонущих или впавших в забытьё людей, перевязывала, обмывала их, осторожно снимала с них одежду, превратившуюся в окровавленное тряпьё. Запах крови и земли преследовал её всюду. Размышлять, вспоминать, называть словами всё, что она видела и чувствовала, ей было некогда. И только в короткие минуты передышки, за письмом домой, она наспех приводила в порядок обрывки беглых мыслей.

«…Каждый день полон всевозможных происшествий. Бились мы за один хуторок, – писала Гуля. – Целый день бились, несколько раз занимали и несколько раз отходили. Крепко там немец засел. Пошла я вы-таскизать раненого – он лежал около самых немецких окопов. Немцы меня заметили, решили взять живой. Ползу, и они ползут, а позади меня, огневую пулемётную завесу дали, чтобы наши на помощь не пришли. Что тут делать? Назад ползти поздно. Впереди – раненый. А немцы берут в кольцо. Взяла я в руку гранату, решила – подпущу немцев и гранатами закидаю. Уж если пропадать, так хоть побольше их перебью. Вдруг слышу за собой: „Впе-рёд!..“ Наши! Я вскочила – и с ними…

Оказывается, один боец всё время следил за мной из окопа. Он увидел, что моё дело плохо, да как крикнет: «Хлопцы, Гуля наша погибает!» И – ко мне. Ребята – за ним. Так ударили, что от фашистов только перья полетели, хоть их было много больше, чем нас.

А того раненого, за которым я ползла, мне удалось вытащить. Он уж, бедняга, и не надеялся…

…А недавно я немножко обожгла ногу. Но уже всё прошло, и ты, мамочка, не беспокойся. Обожглась я так. Во время боя я нечаянно наступила на бутылку с горючей жидкостью. Бутылка треснула у меня под ногами, и сразу же всё на мне вспыхнуло. Обжигая руки, я кое-как стянула с себя горящие сапоги, гимнастерку и затоптала. И, когда ко мне подбежали сапёры с лопатами, чтобы засыпать меня землёй (ведь иначе затушить горящую жидкость трудно), я уже натягивала на себя одежду, а вот сапоги никак не могла надеть – скорёжились, пропали совсем. Так и пошла дальше босиком, прихрамывая на обе ноги. И только после боя сделала себе перевязку. Вот и всё».

Так описала Гуля в письме к матери одно из своих самых необычайных приключений («приключениями» Гуля называла особенно рискованные эпизоды своей боевой жизни). А по всей дивизии уже разнеслась о Гуле весть. От одного бойца к другому пошла легенда о девушке, которая «и в огне не горит», о девушке, которая шла на немецкие окопы, вся охваченная пламенем, как живой факел. И скоро кто-то сложил об «огненной девушке» песню. Песня эта, как пламя, перекинулась отсюда на Западный фронт. В каждой воинской части пели эту песню на свой мотив, но слова были одни и те же:

Девушка вспыхнула,
Путь осветила,
Огненной птицей
Летела в бой.

И в дивизии Гулю стали называть с тех пор «огненной девушкой».

СКВОЗЬ ОГОНЬ И ВОДУ

Всеми силами враг стремился захватить переправы через Дон в районе станицы Нижне-Чирской и хутора Верхне-Рубежного, чтобы потом ринуться к Волге.

Части 214-й дивизии получили приказ оставить западный берег Дона, тот самый берег, за который они бились с небывалым упорством, отойти на восточный берег и оборонять его в районе хутора Верхне-Рубежного и южнее.

Мосты уже были взорваны. Переправа шла четвёртые сутки. Шла день и ночь – на самодельных плотах, на лодках, на бочках, на брёвнах, на всём, что оказывалось под рукой. Дон, вздыбленный разрывами бомб, снарядов, мин, неистово бился о берега. Это был уже не тот тихий Дон, который ещё так недавно спокойно и мирно нёс свои воды. Тяжёлые всплески снарядов взрывали его тёмную глубину.

В одну из таких ночей разразилась гроза. Дождь ливмя лил, не утихая ни на минуту.

Насквозь промокшая, Гуля волоком тащила к переправе по размякшему от дождя берегу свою плащ-палатку, на которой лежал раненый боец. С трудом поворачивая голову, он что-то кричал Гуле. Но гомон переправы и шум ветра заглушали его голос. Чтобы расслышать его слова, Гуля нагнулась над раненым:

– Что тебе, голубчик?

– Рушницю шукаю, – сказал он, ощупывая возле себя плащ-палатку. – Рушницю не бачу. Гвинтивку.

И совсем неожиданно, хоть и не было времени вспоминать, Гуля вспомнила того бойца, который в тихую летнюю ночь во время стоянки эшелона вёл длинный и ласковый разговор со своей винтовкой. Тот тоже был украинец и так же дружил со своей «гвинтивкой»…

– Да вот же она, твоя гвинтивка, у тебя под боком! Боец, лежавший на плащ-палатке, прихватил рукой винтовку, и от этого движения ему стало больно. Он застонал.

– Потерпи, голубчик! – крикнула Гуля, стараясь перекричать ветер. – Сейчас я тебя через Дон пере правлю.

Раненый покачал головой. Видно было, что он сомневается в Гулиных силах. Да и в самом деле, трудно было поверить, что в такую непогодь эта девушка переплывёт Дон, да ещё с тяжёлой ношей.

Раненый что-то пробормотал. Гуля расслышала только:

– Сама плыви!

– Что ты! – сказала Гуля. – Да разве я тебя оставлю?

– Коли тоби важко буде, кидай менэ! – сказал раненый.

– Ладно, ладно, молчи уж, – оборвала его Гуля. Пронизывающий холод обжёг сердце. По лицу ударила, как хлыстом, волна.

Прихватив левой рукой раненого, Гуля поплыла, загребая воду правой рукой. Поплыла прямо в чёрную муть реки, то и дело выплёвывая набирающуюся в рот воду.

От времени до времени небо над Доном ярко вспыхивало, раздавался грохот, и крутая волна подбрасывала Гулю вместе с её полуживым спутником. Подбрасывала и швыряла куда-то вниз, в пропасть. Казалось, ещё минуту, – и чёрная холодная вода сомкнётся над головой. «Не доплыву», – думала Гуля.

И вдруг ей стало как будто легче плыть. Это раненый, очнувшись, почувствовал, что его спасительница изнемогает. Он собрал последние силы и, как-то приспособившись, стал грести здоровой рукой. «Голубчик мой, помогает!»– с благодарностью подумала Гуля. В предутренней дымке тумана противоположный берег был едва виден. Только белые вспышки ракет освещали на мгновение всё сразу: и людей, переправляющихся по реке вплавь, на плотах или верхом на лошадях, и понтоны с орудиями.

Раненый опять совсем ослабел и стал от этого как будто тяжелее вдвое. Но Гуля уже чувствовала, что самое страшное позади.

«Должна доплыть, доплыву!» – говорила она себе. Все её мускулы работали настойчиво, упрямо, умело. Вот когда пригодилось ей спортивное мастерство! Вот зачем нужно было так долго тренироваться там, на водной станции солнечного Днепра! Всё, чему Гуля училась в жизни, теперь пригодилось ей, словно всё её детство, вся юность были только подготовкой к этим суровым боевым испытаниям. И Гуля доплыла.

На берегу (этот берег, восточный, был пологий, плоский, не то что крутой западный) она разомкнула окоченевшие у неё на шее руки бойца. Он сполз на землю и тяжело перевёл дух.

– Ну, вот мы и добрались, – сказала Гуля и, достав из санитарной сумки фляжку, влила несколько капель водки в помертвевшие губы раненого. – Выпей, согрейся!

Она пристроила его на первую попавшуюся санитарную повозку, а сама, едва передохнув, вернулась опять к берегу…

Не одну жизнь спасла Гуля за эти четверо суток, не один раз переплыла она Дон, переправляя раненых с одного берега на другой под непрерывным обстрелом.

Но не думала Гуля в эти грозные дни и ночи, что со временем приказ по 214-й дивизии, подписанный командиром Бирюковым, о зачислении Марионеллы Королёвой почётным красноармейцем 780-го стрелкового полка будет храниться в музее. Не думала Гуля, что её работа в бою, которую она считала только работой, будет признана подвигом.

«Во время боевых действий эта бесстрашная комсомолка спасла жизнь 100 бойцам и командирам. В период переправы через Дон товарищ Королёва переправила на восточный берег, оказала первую помощь и отправила в санчасть 60 бойцов и командиров».

Перейдя Дон, дивизия заняла оборону восточного берега.

В ПРИДОНСКИХ СТЕПЯХ

Широко раскинулись придонские степи с холмами и перелесками. Если бы не война, здесь бы одуряюще пахло в эти дни полынью, мятой, душистыми степными травами. Слышалась бы в высоком безоблачном небе трель жаворонков. Спокойно синели бы эти озёра – Круглое озеро, озеро Кривое, – и мирно текли бы донские воды между высоким, крутым западным берегом и пологим – восточным.

А теперь в степи пахло дымом. Вздымались чёрные столбы минных разрывов, авиационных бомб, артиллерийских снарядов. То и дело с новой силой раздавалась трескотня ружейной и пулемётной стрельбы и стрельбы из автоматов. И, куда ни посмотришь, всё изрыто окопами, ходами сообщений, везде высятся холмики блиндажей, свежие насыпи могил.

…«Много за это время пережито, много перевидано, – писала Гуля отцу, сидя в землянке. – Дерёмся здорово. Бойцы проявляют прямо невиданное геройство. Много потеряно боевых товарищей, друзей, но от этого ещё сильнее ненависть к врагу. Если останусь жива, попробую написать книгу о героических защитниках Дона.

Только что над нами разыгрался воздушный бой. Наши молодцы, здорово пускают перья фашисту. На днях разведчики привели одного фашистского лётчика, сбитого в бою.

Скоро опять пойду на передовую. Сейчас пишу тебе, а все мысли там, около наших ребят, где идёт бой. Я сейчас от них километрах в пяти.

Знаешь, папа, ничего нет приятнее, чем собраться всем вместе после жаркого боя и в минуту передышки немного поболтать и пошутить. Если бы не головная боль, я бы ещё утром ушла на передовую, но очень уж сильно голова болит. Есть у немцев миномёт, он подражает нашей «катюше». Так вот, снарядом его меня и оглушило. Примерно метрах в 15 от меня ухнул, а может, и ближе. Но ты не беспокойся, всё пройдёт…»

Гуля писала и, держась за голову, покачивалась. Боль становилась всё нестерпимей. Но говорить об этом кому-нибудь из товарищей не хотелось. Ещё отправят, чего доброго, в медпункт.

В одну из тех недолгих передышек, о которых писала в своём письме Гуля, собрались в землянке после боя усталые, запылённые люди.

Один из них, с медным от загара лицом, с русыми, выгоревшими от солнца волосами, бывший шахтёр, а теперь разведчик, Семён Фролович Школенко, раскуривая цигарку, неторопливо рассказывал, как он недавно ходил в разведку.

– Утром вызывает меня комбат и говорит: «Языка достать надо». – «Есть! – отвечаю. – Достану». Собрался, как полагается, автомат проверил, положил в сумку гранаты – простые и противотанковые – и пошёл.

Школенко рассказывал, как он пробирался к немцам – где ползком, по-пластунски, где пригибаясь, стараясь держаться густого кустарника, а Гуля слушала и думала:

«Вот как надо в разведку ходить! Одной храбростью не обойдёшься…»

И затаив дыхание она слушала рассказ о том, как незаметно подкрался к немцам наш разведчик, как убил противотанковой гранатой шестерых, сидевших на земле, а седьмого, который стоял на посту, обезоружил и привёл в штаб.

Не прошло и нескольких часов, а Школенко получил новое задание: на этот раз от полкового командира.

«Очень уж допекают нас немецкие миномёты, – сказал он. – Надо узнать, где они стоят». – «Узнаю, – ответил Школенко и спросил: – Одному пойти или с кем-нибудь?» – «Как хотите», – ответил командир. «Один пойду! – сказал Школенко. – Уже ходил, дорогу знаю».

Поел, покурил, перемотал портянки, проверил автомат и пошёл. Вернулся вечером, а с ним – семнадцать красноармейцев. Обросшие, окровавленные, босые, еле-еле на ногах держатся.

– Из плена вывел. Почти на том свете побывали, – сказал Школенко. – Уже могилы себе рыли.

И он рассказал о том, как ему удалось противотанковой гранатой уничтожить сразу семерых фашистов, а восьмого, который находится поодаль, захватить в плен. Рассказал он и о том, как двое автоматчиков, услышав взрыв его гранаты и команду: «Рота, за мной!» – пустились наутёк, а из кустов выбежали пленные красноармейцы, которых вот-вот должны были расстрелять. Спустя несколько минут Школенко уже вёл замученных, будто вышедших с того света людей в свою часть, а вместе с ним плёлся, с ужасом поглядывая на русских, захваченный в плен немец. Люди, которым только что грозила верная смерть, тащили на себе трофейные миномёты. Но после всего, что они испытали, они готовы были бы взвалить на себя и не такую тяжесть. А пленный немец еле-еле тащил на себе пулемёт.

«Вот какие они, герои, бывают! – думала Гуля, слушая рассказ бывшего шахтёра. – С виду такой простой – широкое, обветренное, обожжённое солнцем лицо с капельками пота на лбу, выцветшая гимнастёрка, пилотка пирожком… Самый обыкновенный красноармеец, а два подвига за один день! Разве такими представлялись они мне до войны?..»

Она долго не отрывала глаз от Школенко, будто видела его впервые. А ведь они часто встречались друг с другом. И ещё так недавно, во время передышки, он рассказал ей всю свою историю. Отец его тоже шахтёр, защищал в гражданскую войну Царицын, как теперь защищает этот город на Волге – на дальних подступах к нему – Семён Школенко. Отец погиб и похоронен недалеко от этих мест – в станице Нижне-Чирской.

Конечно, не все бойцы были такими, как Семён Школенко. Приходилось Гуле видеть и другое. Иной раз не хватало у людей выдержки и мужества.

Впоследствии, уже в сентябре, был такой случай. Во время боя, когда все бросились в атаку, Гуля увидела, что молоденький боец из нового пополнения остановился. Все бегут, а этот стоит как вкопанный. Не раздумывая, Гуля схватила его за шиворот, толкнула вперёд и крикнула:

– Что, струсил?!

Боец как будто опомнился и побежал рядом с Гулей, держа в руках автомат.

Спустя несколько дней, выходя из санбата, Гуля встретила красноармейца, который показался ей знакомым.

– Я вас, кажется, где-то видела, – сказала Гуля. – Только не помню где.

– А я вас сразу узнал, – улыбнулся он немного смущённо. – Помните, все пошли в бой, а я с непривычки того… ну, попросту оробел малость. Тут вы схватили меня за загривок, дали хорошего пинка, ну, я и побежал вперёд как миленький.

Гуля засмеялась.

– А теперь как? Уже не робеете?

– Стараюсь не робеть. Спасибо, сестричка.

…Дивизия стояла на месте недолго. Вскоре она получила новый приказ: перейти в резерв фронта и двигаться на северо-восток, в район Котлубани – в направлении к Волге.

К утру 18 августа, после ночных переходов, преодолев двести пятьдесят километров пути походным порядком, дивизия сосредоточилась в районе Котлу-бань – Самофаловка. Однако и здесь не пришлось людям хотя бы немного передохнуть. Уже к вечеру снова пришёл приказ: немедленно двинуться из Котлубани в западном направлении. Это оказалось необходимым потому, что ещё в ночь на 17-е немцы переправились с западного берега Дона на восточный в районе хутора Паншино. Сюда, к Паншино, и двинулась дивизия, с тем чтобы сбросить врага в Дон и уничтожить его переправу.

Подойдя сюда на рассвете 19 августа, дивизия с ходу развернулась и недалеко от Паншино вступила в бой с врагом.

Позднее, уже в октябре, Гуля писала отцу, вспоминая то, что произошло в августовские дни и ночи, памятные для неё и для бойцов:

«В один из солнечных дней прибыли мы в деревню Н. На рассвете забрались в большую конюшню – и повозки и люди. Легли, заснули. Сколько спали, не знаю. Проснулись от воя сирены и взрыва бомб. Стёкла сыплются, штукатурка летит. Весь сарай ходуном ходит… Прошла волна налёта. Выскочила я, собрала раненых, перевязала. Только перетащила – кого в подвалы, кого в щели, – опять летят. И всё группами. И вот как он начал нас прочёсывать с пяти утра, мы и пошли в наступление. Я пошла с батальоном. Только вышли на наблюдательный пункт, видим – опять летит. А наш первый пункт – как раз на высотке, да ещё плохо замаскирован. Залезли мы в щель. А самолёты развернулись – и давай чесать. Смотрим – один на нас пикирует. Да к тому же, проклятые, для морального воздействия сирены включают. Воют препротивно. Шмякнул фашист одну – пыль столбом. Засыпало нас так, что ни черта не видно. Слышим только – воет над нами да бомбы звенят при полёте. Как бомба разорвётся, смеёмся: „Мимо!“ Кончилось. Стало смеркаться. Пошли дальше. Пули визжат. Мины при разрыве жалобно воют: „Тю-у-у…“ И получилось у нас ночью такое положение, что совсем связь прервалась. Приходят с правого фланга, говорят: „Группа автоматчиков прорвалась, к вам в тыл заходит“. С левого фланга тоже неблагополучно. А связных всех разослали. Никого не осталось. Ну, я и вызвалась связь восстановить. „Дойду“, – говорю. Пошла. Над головой сетка из трассирующих пуль – красивое зрелище. Подобрала по дороге раненого с ружьём. Его тащу, да ружьё тяжёлое, да ещё у меня на боку автомат. Но дотащила. Связь восстановила (нашла разрыв в проводе и соединила). А ночь тёмная, хоть глаза выколи. Местность незнакомая. Пришла обратно в батальон. Взяли пленного. Отвела и его. Много-много за эту ночь дел было, да всего не расскажешь…»

Но ещё об одном рассказала в своём письме Гуля: как она перевязывала раненого ребёнка. Об этом же написала она и в письме к матери:

«19 августа в одном населённом пункте авиа-бомба попала в мазанку, где сидела целая семья. Мать убило, осталось двое детей: одному год семь месяцев, а другому шесть месяцев. И меньшому осколком ранило спинку. Я подбирала, перевязывала раненых, как вдруг какая-то старушка приносит мне перевязывать этого мальчонку. Я его перевязываю, реву, слёзы градом так и льются, а он на меня смотрит большими страдальческими глазами и даже не плачет, а только стонет…»

Должно быть, не один раз вспомнила Гуля своего Ёжика, пока широкий белый бинт ложился ряд за рядом, плотно опоясывая грудку и спинку раненого ребёнка, как белая безрукавочка.

«Всего не расскажешь, – писала Гуля. – Если бы подробно начать всё описывать, что произошло в те дни, то и нескольких дней не хватило бы».

Да, о многом могла бы ещё рассказать Гуля, если бы у неё было время.

Рассказала бы она ещё и о том, как после одного из налётов фашистской авиации образовалась посредине широкой улицы хутора Паншино (это и была «деревня Н.», упомянутая в письме Гули) огромная воронка. Диаметром эта воронка была не меньше десяти метров, а глубиной метра в три. Находившиеся по обе стороны этой улицы хаты каким-то чудом уцелели. Из одной такой хаты вышла старушка. Услышав разговор военных, которые, стоя у края воронки, удивлялись тому, что ни одна из хат не повреждена, старушка сказала:

– Старик мой – и то жив остался! А ведь он у окошка сидел.

Гуля сначала тоже никак не могла понять, как это могли уцелеть хаты. А потом ей объяснили: бомба ушла глубоко в песчаный грунт. Часть осколков поглотил песок, а другая часть пошла вверх – под большим углом.

…Бой шёл непрерывно, не утихая. Два полка – командиров Шумеева и Хохлова – при поддержке артиллерийского огня общим натиском вышибли наконец гитлеровцев из хутора Паншино, ликвидировали переправу, сбросили врага в Дон и при помощи полка Горбачёва очистили восточный берег. И всё же противник намного превосходил нас силами и авиацией. Четыреста бомбардировщиков громили нашу дивизию. Одновременно с двух сторон – из района хутора Вертячего, находящегося южнее, но также на восточном берегу Дона, и с противоположного берега, западного, – нещадно били по нашим полкам артиллерия и миномёты противника. И ночью после небывало упорных боёв наши части вынуждены были остановиться в районе Паншино. Достичь главных переправ – тех, что находились южнее, в районе хутора Вертячего, – не удалось. Не хватило сил. Дивизии было приказано перейти к обороне. Не отступать ни на шаг. Стоять насмерть. И люди остановились.

«КАТЮША» И «АНДРЮША»

На восточном берегу Дона по-прежнему шли бои… Людям некогда было передохнуть. Они яростно отстреливались. Только к ночи, когда немецкий огонь становился слабее, наступало некоторое затишье. В эти минуты передышки Гуля, прежде чем лечь спать, заходила «в гости» к кому-нибудь из своих новых друзей.

Вот и сегодня так. Чуть только стало тихо, она пошла в землянку, где жили бойцы первой роты. Она шла по ходам сообщения.

В землянке, чуть мерцая, чадил огонёк коптилки. В трубе железной печки посвистывал ветер.

– А, Гуля! – раздались со всех сторон знакомые голоса. – Что давно не заглядываешь? Мы уж заскучали! Чайку хочешь?

Через несколько минут на железной печурке запрыгал, подкидывая крышку, жестяной чайник.

В чьих-то умелых руках негромко, не мешая беседе, запел, заговорил баян.

И Гуле показалось, что ещё никогда в жизни ей не было так уютно и спокойно, как в этой чёрной маленькой землянке, среди этих людей, усталых, измученных боями, собравшихся с разных концов огромной страны.

Она сидела у самой печки, блаженно отогреваясь, и пристально смотрела на огни, перебегающие с уголька на уголёк. Они были такие же, эти весёлые огоньки, как там, в далёкой Уфе. И такие же золотые язычки играли в печке в те времена, когда Гуля была ещё маленькой и ей не позволяли брать в руки кочергу.

Подумать только, как недавно это было!

А теперь она на фронте, в самом пекле войны, и никто не говорит ей: «Гуля, обожжёшься!»

Над самой землянкой с жалобным воем пронеслась мина.

– Ихний миномёт завыл, – сказал кто-то, потягивая горячий чай.

Гуля только молча кивнула головой. Она, как и все бойцы, уже хорошо различала голос немецкого миномёта. В своих листовках немцы хвалились, что их миномёт одолеет нашу «катюшу».

– Ничего, не одолеет, – сказал пожилой боец, которого все называли папашей. – Где ему с нашей сладить!

– Это точно, – согласился его сосед и, переломив о колено дощечку, подкинул обломки в огонь. – А вот я слыхал, у нас тут ещё «андрюшу» поджидают. Этот наведёт порядок.

– Какой такой «андрюша»? – спросила Гуля.

– «Катюшин» сынок. Вот лупит так лупит! Ещё почище мамаши. На восемьдесят метров одной только воздушной волной работает, не считая убойной силы от осколков.

Все минуту помолчали, и этим воспользовался баян. Он заиграл громче, смелее, явно вызывая на песню.

Вьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза, —

запела Гуля, а кто-то рядом подхватил тенорком:

И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза…

Спели одну песню, затянули другую. Пели все вместе и поодиночке.

– Так бы и пела с вами до утра, – сказала Гуля, поднимаясь с места, – да ничего не поделаешь, пора мне…

– Куда тебе?

– Асю сменить.

По-настоящему срок Асиного дежурства ещё не истёк, но Гуля жалела и берегла свою товарку по санбату – ту самую худенькую, похожую на школьницу Девушку, которая приехала с ней и Людой в одном эшелоне на фронт.

Гуля была старше обеих своих подруг. Ей было уже почти двадцать лет, а им ещё не исполнилось и восемнадцати. И Гуля невольно относилась к ним обеим немножко покровительственно, называла их «милые мои девочки» и, не задумываясь, брала на себя самую трудную и опасную работу.

А работы становилось всё больше, жизнь делалась всё труднее. И уже какими-то сказочными, почти невероятными казались Гуле воспоминания о доме, о семье. Да и где этот «дом»? В Уфе, где мама и Ёжик живут в случайной, чужой комнате, или в Киеве, занятом немцами, или в Москве, откуда отец посылает письма, полные забот и тревоги?..

«Нет уж, пожалуй, до конца войны дом мой здесь – в землянке, – думала Гуля, перебегая от одной землянки к другой. – И семья моя тут: Люда, Ася и все эти дорогие люди, с которыми вместе мы делим жизнь, такую близкую от смерти!»

Всё больше привязывалась Гуля к своей новой большой семье.

«Ты спрашиваешь, – писала она матери, – как я встретила день рождения. У нас был очень жаркий бой, и в мою честь, как мне сказали, целый артполк и наша полевая артиллерия дали залп по врагу. А вечером, когда немного успокоилось, мы в землянке поужинали, причём наш повар испёк несколько пирогов и на одном из них выложил из теста надпись: „Будущему гвардейцу“. В день рождения Ёжика тоже дано было несколько залпов, а когда собрались ужинать, немцы начали контратаку, довольно яростную. Атака была отбита, кроме того, был занят один населённый пункт. А потом ко мне подошли бойцы и сказали, что эту победу они ознаменовали в честь рождения моего Ежа».

Письмо получилось большое, подробное, и всё-таки о многом ещё написала бы Гуля, если бы в письмах с фронта можно было обо всём писать и называть имена людей. Она написала бы ещё и о том, что пироги повару заказал помощник полкового командира, который часто по-отечески журил её, если она уж слишком себя не берегла, и по-отечески о ней заботился.

Если бы можно было, написала бы Гуля в своём письме также и о том, что «гвардейский пирог» принёс в землянку один из маленьких разведчиков – Саша. Он так деловито и осторожно нёс обеими руками доску с пирогом, как будто это был не пирог, а мина. А рядом шёл Гриша, и видно было, что он отчаянно завидует товарищу: ему тоже хотелось передать Гуле именинный подарок.

ПОДРУГИ

Начались заморозки. Чёрные, размытые дождями лощины и холмы побелели от инея.

В боях всё ещё было затишье.

Вернувшись на рассвете из первой своей разведки, в которую она сама напросилась, Гуля согрелась у печки, выпила горячего чаю (обо всём этом заранее позаботилась Ася) и легла. Ася укрыла её кожаным полушубком.

– Это всё не так уж страшно, Асенька, – сказала Гуля, потягиваясь от усталости и приятного тепла. – Страшно только, когда вдруг услышишь голоса. Ползёшь по земле, кругом никого, и вдруг этот лающий говор. Фашисты! Тут действительно становится неважно… Хоть и знаешь, что ты не одна в разведке, что рядом свои, разведчики, а всё-таки жуть берёт.

И сбивчиво, забывая в полудремоте слова, Гуля стала рассказывать о том, что было сегодня ночью.

Слушая Гулю, Ася думала: «Почему это так? Вместе живём, всё одинаково чувствуем, а такие мы разные? Я бы ни за что не пошла в разведку! Нет, пошла бы, конечно, если бы послали, а сама бы не вызвалась… Подумать только – вдруг немцы живьём возьмут…»

– Да ты не слушаешь, Аська! – сказала Гуля. – А я-то стараюсь… Ну, в таком случае – я сплю.

Она повернулась лицом к мёрзлой стене своего земляного дома, и в ту же минуту Ася услышала её спокойное, ровное дыхание. Ася сидела у неё в ногах, боясь пошевельнуться, чтобы не разбудить подругу. Но её опасения были напрасны. Целые сутки, находясь в тылу врага, Гуля не сомкнула глаз, и почти на сутки уложил её теперь здоровый, крепкий, молодой сон.

Ася то и дело забегала посмотреть, не проснулась ли Гуля, но та по-прежнему лежала так же, как легла, – лицом к стене, подсунув руку под голову. Ася беспокоилась за Гулю – уж не заболела ли она? Но ещё больше сейчас тревожила её судьба двух мальчуганов. Саша и Гриша сами напросились на задание и, натянув на себя свою старую одежонку, ушли высматривать немецкую оборону. Не раз им было строго приказано, чтобы они ничего не трогали, остерегались мин, но кто знает, что могло с ними случиться…

А Гуля всё спала и спала. Только на вторую ночь она открыла глаза.

– Ну и поспала же я! По крайней мере часа два! – проговорила Гуля, потягиваясь. – Ася, ты здесь?

Ася склонилась над ней:

– Выспалась?

– Ой, как выспалась! На всю жизнь. Что сейчас – день или ночь?

– Ночь, Гуленька.

– Какая?

– Обыкновенная.

– Ничего не понимаю, – сказала Гуля. – Сегодня– ещё сегодня или уже завтра?

– Почти завтра, – засмеялась Ася. – Ты спала весь день и почти всю ночь. Скоро утро.

– А почему ты не легла?

– За тебя беспокоилась…

Подруги уселись у печки. Гуля поняла, что Ася всю ночь ради неё поддерживала огонь и грела ужин в котелке.

– Знаешь, теперь кажется, – сказала Гуля, хлебая оловянной ложкой из котелка горячие щи, – что мне всё это приснилось. Эта степь, хутор, немецкий часовой, которого мы сняли…

– Я бы лучше про это в книжке прочла, – проговорила Ася, – или, ещё лучше, в кино посмотрела. А сама я боюсь, я не такая.

Гуля засмеялась:

– Девочка ты ещё совсем, Ася. И зачем ты только на фронт приехала?

– Зачем? – спросила Ася и отвернулась.

– Ты обиделась? – сказала Гуля и опустила ложку. – Прости меня, Асенька. Честное слово, я не хотела тебя обидеть. Сердишься?

– Мне спать хочется, – ответила Ася, не глядя на Гулю. – Думаешь, если ты выспалась, так уж никому спать не надо?

Она принялась стелить себе в уголочке. Поворошила сено, сверху бросила с размаху шинель.

– Ложись на нарах, – сказала Гуля.

Ася ничего не ответила, легла и повернулась к Гуле спиной. Гуля подошла к Асе, села рядом, поцеловала её в голову.

– Перестань, Асенька. На войне нельзя ссориться. Потом пожалеешь, да поздно будет.

Ася посмотрела на Гулю и вдруг залилась слезами:

– Ты сама знаешь, как я люблю тебя! Только пойми, что я не могу быть такой, как ты. Но я стараюсь, я всё делаю.

– Всё, всё, Асенька, – сказала Гуля. – Ты отлично работаешь… Но знаешь, я всё-таки поговорю в штабе, чтобы тебя отпустили домой.

– Не надо! – вскрикнула Ася. – Я не хочу! Я буду здесь до конца. С вами.

– Ася… – Гуля погладила её тёмные гладкие волосы. – Ася, я же вижу, что ты очень, очень устала. А жизнь здесь такая трудная. Ты думаешь, нам с Людой не трудно? Ещё как! Но только мы покрепче тебя…

– Я привыкну, – сказала Ася и укрыла ноги краем своей шинели. – Только ты никому не говори, чтобы меня отправили в тыл. Ты слышишь, я не хочу!

– Ну хорошо, хорошо!

Ася смотрела на Гулю, и в глазах подруги Гуля прочла тревогу.

– Что ещё, Асенька?

– Ничего, – сказала Ася.

Ей хотелось сказать, что уже третий день, как нет мальчиков, но она побоялась огорчить Гулю. Да и усталость взяла своё.

Ася скоро уснула, а Гуля ещё долго сидела, опершись на шаткий самодельный столик, и смотрела на эту худенькую черноголовую девочку, по-детски свернувшуюся клубком.

Гуля знала о ней совсем немного: что она из-под Минска, что брат её на другом фронте и давно не пишет, отец давно умер, а мама с младшей сестрёнкой в каком-то колхозе под Уфой и тоже давно не пишут. Вот и всё. А какой родной казалась ей эта девочка!

Будто родились в одном городе, выросли вместе и в одну школу вместе ходили…

«Да, хорошая школа – война!»

А утром вернулись Саша и Гриша. Голодные, оборванные, в ссадинах, они всё же по-военному подтянулись перед офицером Фасаховым и доложили:

– Товарищ начальник! Задание выполнено!

И они подробно рассказали, где и сколько у немцев орудий и танков.

НА ПЕРЕКРЁСТКЕ ТРЁХ ДОРОГ

Гулю приняли кандидатом в члены партии. Это было для неё большим и радостным событием. Много раз перечитывала она боевую характеристику, которую дал ей, рекомендуя её в партию, командир батальона:

«…Комсомолка Королёва личным примером храбрости и геройства вдохновляет бойцов на новые и новые подвиги».

«Неужели это про меня написано?» – с удивлением думала Гуля.

Ей казалось в эти дни, что она сразу выросла, повзрослела и должна готовиться к ещё более трудным испытаниям. А время было напряжённое, переломное. Наши части, сдерживая противника, готовили силы для будущего наступления, для решительных боёв…

Люда Никитина только что кончила перевязывать новую партию раненых. Она мыла у себя в дежурке руки под жестяным рукомойником, когда на пороге неожиданно появилась Гуля.

– Ты почему не отдыхаешь? – спросила Люда. – Ведь всю ночь работала!

– Ты понимаешь, – задумчиво сказала Гуля, – меня сейчас вызывали в штаб.

– Зачем?

Гуля скинула полушубок и присела на табуретку.

– Как тебе сказать?.. Помнишь, в былине об Илье Муромце есть такое место. Илья Муромец остановил коня на перекрёстке трёх дорог и читает надпись на белом камне: по одной дороге пойти – богатым быть, по другой дороге пойти – женатым быть, по третьей дороге пойти…

Гуля не договорила.

«Убитым быть», – припомнила Люда, но тоже не решилась почему-то выговорить эти слова.

– Ну, так вот, – сказала Гуля, – я тоже стою на перекрёстке трёх дорог. Мне предлагают на выбор: работать в политотделе дивизии секретарём или поехать учиться. В Москву.

– А третье что предлагают? – спросила Люда. – Какая третья дорога?

– Да больше и не предлагают. Но дело в том, что меня не устраивает ни то, ни другое. Разве я с моей энергией выдержу долго на секретарской работе? Посуди сама. А в Москву я не хочу. То есть я очень хочу, и сказать тебе не могу, как я была бы рада Москву увидеть, папу… Мне и учиться хочется. Столько времени книги в руках не держала. И вообще одно слово «Москва», сама знаешь, что для меня значит. Но я не могу отсюда уехать.

И Гуля, шагая по дежурке из угла в угол, стала с жаром втолковывать Люде, что она просто не в силах расстаться с людьми, с которыми прошла огонь и воду в самом буквальном смысле этого слова, и что она не может уехать в тыл именно тогда, когда их полк и вся дивизия готовятся к самым горячим боям.

Люда ничего не сказала, но невольно подумала: «Значит, третья дорога…»

И сама испугалась этих слов.

«Ох, и зачем только она вспомнила своего Илью Муромца!» Люда с досадой тряхнула головой и, чтобы заглушить непрошеную тревогу, сказала весёлым голосом:

– Значит, так и решила оставаться с нами? Ну ладно, будем считать, что ты уже вернулась из Москвы. Вечером, если будет тихо, отпразднуем твоё возвращение. Откроем консервы. Позовём товарища Плотникова, Топлина, песни петь будем, ладно?

– Ладно, – сказала Гуля, и глаза у неё сделались весёлые, почти озорные. – Знаешь, Любушка, самое трудное на свете – это выбирать. А уж если выбрала, дальше всё легко.

АСЯ

Греясь у печки, Гуля перечитывала только что полученные письма. Одно было фронтовое – от Эрика, другое домашнее, заботливое, полное всяких милых, мирных новостей: Ёжик запрятал чайные ложки в чьи-то валенки, утопил в ведре с водой башмак, подрался с соседским мальчиком, который старше его на целых два месяца.

Гуля долго держала на ладони маленькую фотографическую карточку.

– Вот какой он вырос, мой Ёжик! Уже не младенец, а настоящий мальчишка!

И она представила себе уфимский двор, весь засыпанный снегом, и своего Ёжика в мохнатой шубке, подталкивающего одной ногой маленькие санки.

Эрик написал ей всего несколько строк. Видно, ему было некогда. Посылал номер своей полевой почты, обещал скоро написать ещё, если только доведётся снова держать в руках карандаш и бумагу.

Гуля понимала в этом письме каждое слово, каждую чёрточку. Она бы и сама написала точно такое же письмо, если бы узнала адрес Эрика прежде, чем он разыскал на фронте её.

На столике дежурки лежал ещё один конверт. Не то детским, не то старческим почерком на нём было написано Асино имя.

Вот оно, долгожданное письмо из уфимского колхоза! Поскорее бы пришла Ася…

Наконец дверь открылась. Ася вошла, вся осыпанная хлопьями снега. Синими от холода пальцами она едва-едва расстегнула ворот полушубка.

– Садись скорее к печке, – сказала Гуля. – Грейся… Ну что, хорошо тебе?

– Хорошо!

– А сейчас будет ещё лучше!

И Гуля положила ей на колени маленький конвертик.

– От наших! – шёпотом сказала Ася.

Долго, шевеля губами и покачивая головой, читала она это письмо.

– Ну что? – спросила Гуля.

– Пишут, что теперь у них всё хорошо, – переводя дух, ответила Ася. – Устроились, живут ничего… Сестрёнку счетоводом взяли, мама шьёт. И от брата открыточку получили – жив.

Ася прижала письмо к щеке и засмеялась:

– Ух, как я рада!

– Вот видишь, я тебе говорила…

– А мне, девушки, ничего сегодня не было? – спросила Люда, входя в дежурку и с одного взгляда заметив письма в руках у подруг.

– Тебе завтра будет, – ответила Гуля. – У меня такое предчувствие.

– Ну, смотри же, чтоб было письмо! А то мне на вас глядеть завидно. Вон вы какие сегодня весёлые! Ну, хоть расскажите мне ваши новости, если уж у меня своих нет.

И все три девушки, усевшись у огня, принялись опять и опять перечитывать домашние письма.

Уже время клонилось к вечеру и казалось, что день так и пройдёт спокойно, без боя, как вдруг неожиданно где-то затрещала пулемётная очередь, застрочили автоматы. Началась перестрелка. По боевой тревоге Гуля и Ася встали, оделись, перекинули через плечо свои санитарные сумки и вышли из землянки.

К ночи бой утих.

По степи, белой от инея, пробиралась, объезжая окопы и траншеи, санитарная машина. Санитары вытащили из машины носилки. Люда в халате поверх шинели выбежала встречать раненых. Ещё издали она услышала голос Гули:

– Осторожней, осторожней, не трясите!

Носилки, слегка покачиваясь, двинулись по направлению к крыльцу. Люда привычно наклонилась и заглянула в бледное лицо раненого.

– Ася!

Гуля молча кивнула ей головой.

– Думаешь, серьёзно?

– Мгм… – не разжимая губ, ответила Гуля.

Больше они между собой не говорили. Нужно было делать обычную работу – принимать, перевязывать раненых. А в это время хирург медсанбата делал Асе операцию. Медлить нельзя было – положение оказалось очень серьёзным.

И вот операция кончена. Ася неподвижно лежит на койке. Гуля и Люда не отрываясь смотрят на её похудевшее сразу лицо, на большие блестящие глаза.

Девушки, – с трудом говорит Ася и облизывает сухие губы, – что они говорят? Я выживу?

– Ну конечно! – отвечает Гуля уверенно и спокойно.

Ася переводит на неё лихорадочный взгляд. – Да, да, Асенька, самое страшное уже позади. Какой ты молодец у нас! Доктор говорит – ты героиня!

Ася чуть улыбается одними губами.

– Нет, я не героиня… Я только терпеливая…

– Это и есть настоящий героизм!

Гуля наклоняется к Асе, уловив какое-то лёгкое движение её ресниц.

– Что, Асенька, что?

– Мне очень хочется жить, быть с вами! Я ведь всё время была с вами! – тихо, почти беззвучно говорит Ася. – Но если я умру…

– Не надо так думать, милая, – прерывает её Гуля. – Лежи тихонько, не шевелись.

– А где Люда? – спрашивает Ася.

Но Люды возле койки нет. Она не выдержала и выбежала за дверь – плакать.

– За лекарством пошла, – не теряясь, говорит Гуля.

– Пускай вернётся скорее, – шепчет Ася.

Люда и в самом деле скоро возвращается, но Ася уже не видит её. Она говорит что-то невнятное, просит помешать угли в печке, называет имена каких-то незнакомых людей, зовёт маму. Потом она совсем затихает. До рассвета Гуля и Люда по очереди дежурят у её койки. А ранним утром, накрыв простынёй умершую Асю, они тихонько выходят в морозную синеву.

Где-то тяжело ухают орудия. Начинается новый день войны.

– Вот и нет нашей Аськи… – говорит Люда и вытирает рукавицей мокрые щёки.

– Как это нет? – строго и даже гневно перебивает её Гуля. – Надо уметь помнить! Помнить всё – каждое слово, каждое движение, каждый стон… Она отдала жизнь вот этой земле, нам, жизни… А ты говоришь – её нет!

Люда с удивлением посмотрела на Гулю.

– Это правда, – сказала она робко. – А всё-таки…

– Я сама знаю, что всё-таки!..

И, закрыв глаза ладонями, Гуля бегом побежала к землянке по хрусткому снегу.

ДВОЙНОЙ ПРАЗДНИК

Выпавший в конце октября снег быстро растаял, и наступившая было зима снова сменилась тёмной осенью…

Настал канун двадцать пятой годовщины Октября…

Ночью разыгралась буря. Ветер, казалось, совсем сошёл с ума. Он сшибал с ног, пронизывал до костей. Пробираясь в густом мраке по чёрной, ухабистой, взъерошенной земле, Гуля возвращалась к себе в роту вместе с Кадыром Хабибулиным, уже оправившимся от своей раны, и другим бойцом того же подразделения, Митей Грещенко.

Все трое шли молча, ощупью, стараясь ступать как можно тише. А сверху лило, и вода хлюпала под сапогами и в сапогах.

Гуле казалось, что они никогда не выберутся из этого мрака и холода, и ей хотелось крепче сжать руку товарища, чтобы снова ощутить живое тепло, почувствовать, что ещё есть на земле жизнь.

Точно в ответ на её мысли, большая рука Кадыра нащупала её руку в темноте и уверенно потянула куда-то вправо.

– Айда за мной, – сказал Кадыр. – Пришли.

Гуля ощутила под ногами ступеньку, вырытую в земле, и стала спускаться вслед за Кадыром. Сзади шёл Грещенко.

Кадыр открыл дверь, и весёлый огонёк коптилки, как крошечный маячок, блеснул перед глазами. Пахнуло жилым теплом. Все трое, нагнув головы, один за другим вошли в землянку. Там уже спали – кто на нарах, кто на полу на сене, накрывшись полушубками и шинелями. Не спал только один паренёк. Он возился у печки.

– Ну, как? – спросил он, снимая с огня закипевший чайник. – Живы?

– Сам видишь, – ответил Кадыр.

– Удалось?

– Ещё как!

Гуля выжала на себе юбку и, присев на край скамьи, стала стягивать с ног отяжелевшие от воды сапоги.

– Ещё как удалось! – повторила она и негромко засмеялась. – Вот рассветёт – полюбуетесь!

– Под самым носом у немца пристроили, – сказал Грещенко. – В аккурат перед самыми окопами.

– Ну, завтра обстреливать, подлец, начнёт, – сказал паренёк и налил всем по кружке чаю. – Грейтесь, ребята!.. И что это за девчата нынче пошли бесстрашные! – добавил он, выбирая из горсти сухарей один побелее и пододвигая его к Гуле.

Гуля долго сушилась у печки, обогревалась горячим чаем. Потом она укрылась шинелью и прикорнула в уголке. Но спать ей не хотелось. Чуть только рассвело, она пошла посмотреть на свою работу.

В нескольких метрах от немецких окопов на подбитом танке развевался, хлопая от ветра, советский флаг. Широкое полотнище играло и переливалось мягкими складками. Оно как будто бросало вызов врагу, и немцы, видно, это почувствовали. Из окопа вылез сначала один немец, потом ещё двое. Этого только и нужно было нашим снайперам. Щёлкнул выстрел, другой. Две серые фигуры остались лежать на мокрой земле. Третий немец припал к земле и, чуть заметно пятясь, уполз к своему окопу.

– Нынче нашим снайперам дела хватит! – сказал Грещенко, незаметно появившийся возле Гули. – А ты, Королёва, иди-ка в землянку. Из штаба вызывают.

Гуля сбежала вниз по ступенькам. Ещё за дверью она услышала длинный телефонный звонок.

– Третий раз тебя вызывают, – сказал связист. Гуля схватила трубку.

– Сержант Королёва? – услышала она знакомый голос одного из офицеров первого батальона, Троянова. – С двойным праздником поздравляю.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант… Только почему же с двойным? – спросила Гуля.

– А как же! С годовщиной Октября и с орденом!

– С каким орденом?

– Боевого Красного Знамени.

Телефонная трубка чуть не выпала у Гули из рук.

– Честное слово? Троянов засмеялся:

– Честное пионерское!

– А кого ещё из наших наградили? Всех?

– Ну вот ещё, всех! Кого следовало, тех и наградили.

– Да разве меня следовало?

– Выходит, что так.

В трубке щёлкнуло. Разговор был окончен. Гуля стояла у телефона взволнованная, растерянная. Дверь распахнулась. В землянку вошла Люда.

– Что с тобой? – спросила она с тревогой. – Случилось что-нибудь?

– Нет… То есть да! Я орден получила! Люда бросилась её обнимать.

– Я так и знала, так и знала! – твердила она.

– А вот мне и в голову не приходило, – задумчиво сказала Гуля. – Ужасно странно…

– Ничего странного, – рассердилась Люда. – Мало ты раненых на своих плечах перетаскала? Мало людей спасла? А сколько раз ходила в разведку? И ведь никто не посылал, по доброй воле…

– Нет, у меня сейчас воля злая, – сказала Гуля. – Только бы наступления дождаться!

Вечером Гулю и Люду позвали в блиндаж к Троянову. Кроме командиров, здесь были и бойцы, награждённые орденами.

На дощатом столе, на земляных полочках было разложено всякое угощение – копчёная колбаса, конфеты, пряники, – всё, что прислали к этому дню в ящиках и кульках из далёкого тыла. В больших жестяных банках желтел густой, тяжёлый мёд. Это Башкирия прислала подарок дивизии, сформированной на её земле.

Эшелон, гружённый подарками, прошёл сквозь пламя фронта и принёс взрослым людям радость – почти детскую. В блиндаже запахло чем-то домашним, уютным, вкусным.

– Праздником пахнет, – сказал кто-то.

Троянов разлил по стаканам и кружкам вино. Ка-дыр Хабибулин, который одновременно с Гулей был награждён орденом, торжественно взял в руки свой стакан.

– Разрешите сказать, товарищ старший лейтенант, – обратился он к Троянову.

– Говори, Хабибулин, говори.

– Не знаю, как сказать… – начал Кадыр задумчиво. – Когда я вот такой был, – он показал рукой на аршин от земли, – я одно слово от отца слышал. А мой отец от своего отца это слово слышал. Будто джигиты наши со своим командиром до Парижа дошли (такой город есть), когда Наполеона гнали. Вот хочу я выпить, чтобы наша дивизия до Берлина дошла!

– Есть такой город! Дойдём до него! – сказал Троянов, и все дружно захлопали в ладоши.

С лёгкой руки Хабибулина все развеселились. Вина было немного, и поэтому чуть ли не каждый глоток вызывал новый тост. Пили за родных, разбросанных по далёким городам и сёлам, за товарищей на других фронтах, за города, в которых выросли или которые прошли с боем.

– Товарищи! – негромко сказал Алексей Топлин, командир артполка.

В блиндаже было шумно, но все услышали его и обернулись.

– Товарищи! – повторил Алексей Топлин. – Давайте выпьем за победу, которая уже не за горами, за то, чтобы эта война была самой последней на земле!

Разом сдвинулись, стукнули одна о другую, жестяные и алюминиевые кружки.

– Пейте до дна! – предложил кто-то. – Лучше Топлина всё равно никому не сказать!

– Погодите, – сказала Гуля, – оставьте хоть по глотку. Это верно, что лучше нашего последнего тоста ничего не придумаешь. Поэтому я и не буду ничего говорить. Давайте молча, без слов, выпьем за тех наших товарищей, которые ещё вчера были с нами и которых больше нет.

– За Асю! – шёпотом сказала Люда.

– И за неё!

В блиндаже стало тихо. Но ненадолго. Дружный и грозный залп потряс воздух. Все станковые пулемёты, все автоматы и винтовки били по немецким окопам.

– Это наш салют большой победе! – сказал Троянов.

– Нет, тот будет громче! – ответила Гуля.

БОЕВОЙ ПРИКАЗ

Части 214-й дивизии, стоявшие против излучины Дона, вместе со всей Донской армией ждали приказа о наступлении. Предстояло прорвать вражеские позиции, на укрепление которых противник затратил три месяца. Он создал здесь чрезвычайно сильную оборону. Иногда на глазах у наших войск гитлеровцы силой сгоняли со всех хуторов людей – стариков, женщин, заставляя их рыть траншеи. Стрелять наши не могли – ведь впереди были свои, советские люди!

Огромное количество вражеских траншей и окопов были прорыты настолько глубоко и широко, что в них помещались даже орудия и миномёты. И при этом

устроены эти траншеи и окопы были с таким расчётом, чтобы вести из них перекрёстный огонь. А перед траншеями и окопами находились всевозможные препятствия: минные поля и бесконечные ряды колючей проволоки с набросанными на неё жестяными банками. Банки предназначались для того, чтобы тот, кто хоть слегка прикоснулся бы к проволоке, сразу выдал себя, подняв трезвон. На случай же прорыва обороны за всеми этими заграждениями громоздились баррикады – подбитые танки, башни, снятые с танков. Из этих подбитых танков и башен вели огонь автоматчики и снайперы.

Немало было и всевозможных неожиданных «сюрпризов», которые враг разбрасывал везде, где только мог: там и тут брошены были, словно их кто-то потерял здесь, велосипеды, чемоданы, патефоны. Казалось, что вещи эти, такие обыкновенные и мирные с виду, сами напрашивались, чтобы их взять в руки. Но каждая таила в себе смерть, каждая была заминирована.

Все до единого селения, все высоты связаны были между собой ходами сообщения и составляли единую и, качалось, совершенно неприступную оборону. Ключом этой обороны была высота 56,8.

И всё же нашим частям предстояло эту оборону прорвать во что бы то ни стало.

В холодную ноябрьскую ночь – в ночь на 22 ноября – командиры и политработники первого батальона собрались в блиндаже. В эту ночь никто не прилёг ни на минуту. Дымя трубкой, командир батальона Плотников рассказывал товарищам о том, что делается на Волге.

– Ух, и жарко там! – говорил он негромким, но внятным голосом человека, который привык командовать. – Земля не выдерживает, дыбом стоит. Волга горит – нефтехранилища взорваны. Всё рушится – камни, бетон, железо. А люди, обыкновенные люди – такие, как мы с зами, из плоти и крови, – держатся! Уму непостижимо, а держатся.

Плотников постучал трубкой о кулак и, помолчав, продолжал:

– Вот, скажем, завод «Красный Октябрь» расположен у самой Волги, на берегу. Теперь это одни развалины. Но люди – бойцы и свои, заводские, – дерутся за каждый камень. Удерживают полоску земли в десяток метров. Кругом всё горит, земля ходуном ходит, а люди стоят. Стоят насмерть. И уверены, что выстоят… Вот, товарищи, – помолчав, сказал он, – мы их подвести никак не можем. Права такого не имеем.

В блиндаже пахнуло струёй свежего воздуха. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Гуля. Она только что отвезла на машине раненых и вернулась в часть, захватив с собой почту.

Нагнув голову, она вошла в блиндаж в своём маскировочном халате поверх кожаного полушубка. Сняв меховые рукавицы, Гуля открыла санитарную сумку.

– Ты чем это нас угощать хочешь? – спросил кто-то.

– От такого угощения никто не откажется! – сказала Гуля и, вытащив из сумки пачку писем, принялась раздавать их командирам.

– Да где же ты их раздобыла ночью?

– Военная тайна! – смеясь, ответила Гуля. – Одно могу сказать: не сама написала.

«Как хорошо, что мне удалось привезти им эти письма перед самым наступлением!» – думала она, глядя на посветлевшие лица людей.

Все придвинулись к огню и почти заслонили его. Каждый читал по-своему: один – нахмурив брови, другой – чуть улыбаясь и покачивая головой, третий – взволнованно перебирая странички, заглядывая в конец и опять возвращаясь к началу.

Как любила Гуля каждого из этих людей! Как много с ними она пережила, сколько раз вместе с ними бывала на волосок от смерти! Сейчас, во время чтения писем, они казались ей не взрослыми людьми, а мальчиками, которые с жадным вниманием рассматривают долгожданные подарки. А ведь почти все они гораздо старше её. Вот Иван Антонович Плотников. Мужественный в бою, он так прост и сердечен с товарищами! Чем-то он даже напоминает ей отца, хотя ничуть не похож на него. Ах, милый отец! Что-то он делает сейчас в Москве? Он, по своему обыкновению, поздно ложится спать и, верно, сейчас ещё не спит. Заглянуть бы к нему на Сивцев Вражек, взбежать по лестнице и неожиданно позвонить у дверей.

И Гуля с необыкновенной ясностью представила себе лицо отца, удивлённое и взволнованное её неожиданным появлением. Лицо тонкое, ещё молодое, хоть и немного усталое. Он снял свои очки в широкой оправе и глядит на неё напряжённо, чуть прищурясь…

А что делает сейчас мама? Милая, дорогая моя мамочка! Сидит, верно, за столом, освещённым маленькой лампой, в далёкой уфимской комнате и пишет письмо своим тонким, убористым почерком, поглядывая время от времени в тёмный угол, где спит в своей кроватке Ёжик.

И Гуля словно увидела вновь мамины седеющие волосы, её тёплые серые глаза, услышала её грудной, всегда взволнованный голос.

Дверь снова хлопнула. В блиндаж вошёл связной офицер из штаба полка. Все сразу обернулись к нему, наскоро складывая и пряча письма.

Командир батальона Плотников бережно распечатал доставленный пакет и с каким-то особенным вниманием прочёл бумагу.

– Товарищи, – торжественно сказал он, – получен приказ: завтра в восемь тридцать…

– Наступление! – подхватило несколько голосов. Плотников кивнул головой.

– Да, наступление, к которому мы так тщательно готовились.

«Началось!» – подумала Гуля и неожиданно для самой себя сказала:

– Извините, товарищ капитан! Очень прошу вас учесть мою просьбу. Позвольте мне участвовать в бою… Хоть рядовым бойцом, если нельзя дать мне подразделение!

Плотников пристально посмотрел на неё.

– Там видно будет, – сказал он и стал разъяснять командирам подразделений смысл приказа.

– Нам нужно взять, – негромко и веско говорил он, – один из главных опорных пунктов противника: высоту 56,8. Опираясь на эту высоту, мы должны будем обеспечить дальнейшее продвижение батальонов и выполнение задач полка…

Так говорил командир батальона. Все понимали, что этот приказ – только частичка той большой задачи, которая стояла перед нашими войсками, сосредоточенными между Доном и Волгой. А эта большая задача заключалась в том, чтобы окружить трёхсоттысячную армию противника, замкнуть стальным кольцом вражеские силы, а затем их ликвидировать. От этого наступления зависело всё – не только судьба Волги, к которой рвался враг, но и судьба всей нашей Родины.

И вот это великое, решающее наступление началось. Герои осаждённого, разрушенного почти дотла города уже услышали гул нашей канонады со стороны станицы Клетской. И теперь приближалась минута, когда они должны были услышать гул наших орудий со стороны Паншина, откуда готовила своё наступление и штурм высоты 56,8 214-я дивизия.

Плотников развернул карту и принялся подробно объяснять офицерам, что предстоит делать каждому из них.

– Ну как, всё ясно? – спросил он.

– Ясно! – раздались голоса.

– Тогда по местам, товарищи. Доведите приказ до каждого бойца.

Командиры поднялись и вышли один за другим. Близился рассвет. В блиндаже стало просторно. Гуля надела полушубок, проверила свой автомат и вышла вместе с Трояновым.

Но тут её кто-то окликнул. Она оглянулась.

Это был Шура Филатов, шестнадцатилетний подросток. Он казался Гуле совсем мальчиком. У него были пухлые щёки, вихор на лбу, и смотрел он исподлобья, чуть-чуть обиженно и застенчиво, хотя обижаться ему было не на кого: на фронт он пошёл добровольно и в полку его все очень любили. Разве только одна была у него обида – его слишком берегли, а он рвался в бой.

– Я тоже хочу в наступление, – сказал он, нахмурившись.

– Мало ли что ты хочешь, – отрезала Гуля. – Подожди, наступать будем не один день. Это только начало. На всех дел хватит.

И она быстро пошла вперёд – догонять Троянова. На ходу ей вспомнилось, как совсем недавно Шура чуть было не погиб. Он тащил какие-то провода на крышу дивизионного клуба. В эту минуту фашистской бомбой словно отрезало половину дома. Шура без памяти скатился с крыши.

«А ещё в наступление просится, неугомонный!» – подумала Гуля, забыв в эту минуту, что она сама была такой же неугомонной, как и Шура.

ЧЕТВЁРТАЯ ВЫСОТА

Было семь часов утра. Вокруг расстилались холмы и лощины, подёрнутые дымкой тумана. Здесь, на передовой, чуть ли не каждый бугорок, каждый пригорок носил своё военное название. Впереди виднелись скаты холма, называвшегося высотой 56,8. Слева, ближе к нам, резко выделялась опутанная колючей проволокой высота «Артиллерийская». Обе высоты были заняты немцами.

Прошло ещё полчаса, и в семь тридцать, ровно за час, назначенный для наступления, где-то рядом загрохотало так, что задрожала земля… Началось то, что называется артподготовкой. Нельзя было различить отдельных залпов в этом сплошном, почти непереносимом оглушительном грохоте. Земля дрожала от непрерывных взрывов.

Под густым покровом дымовой завесы двинулась, приближаясь к рубежу противника, наша пехота. Но пока это ещё не атака. Атака начнётся тогда, когда дадут сигнал «катюши»…

«Слышат ли они нас там, в городе? – мелькнула у Гули мысль. – Не может быть, чтобы не слышали. И как, верно, радуются!»

Гуля тоже подвигалась вперёд вместе с бойцами первого батальона…

И, хотя люди давно уже с нетерпением ждали сигнала к наступлению, он пришёл для всех неожиданно. Что-то с пронзительным, поющим звуком понеслось в сторону врага.

«Катюши» заиграли! – поняла Гуля, и у неё радостна забилось сердце. – Вот оно, долгожданное!»

И сразу же, точно подхватив этот грозный запев «катюш», загремело раскатистое «урр-аа…». Под покровом дымовой завесы ринулись в атаку два наших стрелковых полка – 780-й и 776-й.

Придонские степи как будто разом ожили. «А… а… а…» – отозвались они на тысячеголосое «ура». Торопливо затрещали автоматные и пулемётные очереди – то длинные, то короткие.

Всю прошлую ночь, накануне наступления, сапёры подготавливали проходы в проволочных заграждениях и в минных полях. И вот теперь, проскочив стремительным броском небольшое расстояние, отделявшее нас от противника, воины наши ворвались в траншеи врага. Впереди, на отвоёванном только что участке земли, появился красный флажок – первый вестник победы. За ним заалел второй, за вторым – третий…

Но сопротивление врага нарастало с каждой минутой. Притихшие было во время артиллерийской канонады вражеские точки теперь разом ударили по наступающим.

Командир дивизии генерал Бирюков, а вместе с ним комиссар Соболь и несколько офицеров штаба смотрели со своего наблюдательного пункта – через амбразуры блиндажа – то в полевые бинокли, то в стереотрубу. Они видели и понимали всю напряжённость положения: соседние полки, которые должны были выступить одновременно и прикрыть наши наступающие полки с флангов, почему-то отстали. Нелётная туманная погода помешала вылету нашей авиации. Танки ещё не перешли в наступление… А тем временем, глубоко вклинившись в оборону противника, наши части оказались под яростным, губительным огнём и с фронта и с флангов особенно.

Бой не утихал ни на одну минуту. Он шёл за каждый окоп, за каждый метр траншеи и хода сообщения.

Забрасывая врага гранатами, бутылками с горючей смесью, наши бойцы врывались в траншеи, в окопы и в рукопашной схватке добивали врага. Но и отвоёванный клочок земли сразу же становился ареной боя. Выход из траншей враг сразу же заваливал мешками с песком, мотками колючей проволоки, и траншея попадала под непрерывный обстрел.

Троянов, Гуля и ещё несколько бойцов из первого батальона пробирались по ходу сообщения вперёд – то ползком, то перебежками. Гуля вглядывалась вдаль – туда, где темнела окутанная дымом высота. Дым постепенно рассеялся, и, когда последние клубы его растаяли и расплылись в белёсом утреннем воздухе, Гуля увидела, как на левом фланге, на юго-восточных скатах высоты, заалел флаг.

– Товарищ старший лейтенант! – радостно закричала Гуля. – Высота наша!

Троянов, не отрывая бинокля от глаз, давно уже смотрел вдаль.

– Наша! – сказал он чуть охрипшим от волнения голосом. – Это первая рота добралась… Молодцы!

В эту самую минуту рядом с Трояновым вырос связной. Добравшись сюда по ходам сообщения, он передал приказ комбата Плотникова выдвинуться на высоту, на юго-восточные скаты, которые только что взяла первая рота, – выдвинуться и всеми силами удерживать этот фланг до прихода подкрепления.

– Я с вами, – умоляюще сказала Гуля, – там, верно, раненых много!

– Нет уж, – ответил Троянов, оставайся здесь. Их сюда переправят.

– Товарищ старший лейтенант!..

Троянов пристально поглядел на Гулю и задумался. В этом ясном, прямом взгляде было сейчас столько решимости, страсти, почти вдохновения, что он невольно кивнул головой и сказал:

– Хорошо. Идём.

Через несколько минут небольшая группа двинулась по ходам сообщения к высоте. Тут был и Митя Грещенко, на этот раз он был вооружён ручным пулемётом, и Кадыр Хабибулин с автоматом.

До высоты, казалось, рукой подать. Но каждый шаг этого пути стоил целого километра. Гуля пробиралась следом за Трояновым.

Но вот где-то совсем близко от неё охнул и приник к земле боец. Гуля оглянулась. Ранен? Так и есть. И, перехватив поудобнее свою санитарную сумку, она выбралась из траншеи и поползла к раненому. Никогда ещё не приходилось ей работать в такой трудной обстановке. Нельзя было поднять голову, встать на колени.

Лёжа опершись на локоть, Гуля кое-как забинтовала рану и огляделась: что ж теперь делать? Троянов со своей группой далеко продвинулся вперёд. Они вдвоём остались среди взрытого снарядами поля – она и раненый боец. Не бросать же его тут одного!.. Высмотрев неподалёку оставленный противником окоп, Гуля потащила туда раненого. Доползти и догнать своих! Доползти и догнать! Но по дороге к окопу она заметила ещё одного бойца, скорчившегося на земле. Уложив первого раненого на дно окопа, она поползла ко второму. И снова та же трудная, неловкая работа, снова тот же долгий путь среди рвущихся снарядов и мин к заброшенному окопу.

Она добралась до высоты, опоясанной траншеями, тогда, когда защитники высоты уже укреплялись и занимали свои места.

– На конец-то! – крикнул Троянов, завидев Гулю издали, и по голосу его она поняла, как рад он, что она жива, и как упрекал себя за то, что взял её с собой.

Они не успели перекинуться и несколькими словами. На узкой лощине, идущей от высоты Золотого Рога к высоте 56,8, вдруг с грохотом и лязгом гусениц появились вражеские танки. За ними шли немецкие автоматчики. На взрытой снарядами земле отчётливо выделялись их тёмные фигуры. По сравнению с горсточкой наших людей их было очень много – несколько сот человек.

«Контратака!» – поняла Гуля.

– По врагу – огонь! – закричал Троянов, взмахнув рукой.

И тотчас грянули залпы артиллерийских орудий, выстрелы из автоматов, застучали пулемёты. Немцы отпрянули. Всё затихло.

Но вот начался новый бой за высоту.

Гуля то перевязывала раненых, то бок о бок с бойцами била по врагу из автомата. А немцы всё усиливали огонь и с каждой минутой всё ближе подступали к позициям, которые мы только что успели занять.

Но что это значит? Оторвавшись на мгновение от автомата, Гуля увидела группу наших бойцов, отходивших по склону высоты. «Неужели не выдержали? Отступают?» – подумала Гуля.

Она не успела разобраться в том, что происходит, и скорей почувствовала, чем осознала самое важное: немцы рядом и вот-вот займут отвоёванный с таки: трудом участок. Она выбежала по ходу сообщения из траншеи, бросилась бойцам наперерез и закричала задорно, уверенно, даже повелительно, будто давно привыкла командовать:

– Товарищи, за мной! Люди остановились.

– За мной, товарищи! – ещё раз крикнула Гуля и побежала вперёд, не чувствуя под ногами земли и ещё не зная, следуют ли за ней те, кого она позвала за собой. И вдруг она услышала позади тяжёлый топот ног. Рослый боец с винтовкой наперевес обогнал её, за ним другой, третий… Вместе с ними она ворвалась в окоп, который уже успели занять немцы.

А тем временем Троянов и бойцы отбивали атаки врага. Запас патронов подходил к концу.

– Ничего, ничего, – ободряюще говорил Троянов, – подкинут, не оставят нас так!

Бойцы верили ему, но сам он с беспокойством оглядывался вокруг. Плохо дело. Этак долго не продержишься. Только и остаётся, что умереть с честью. И вдруг в конце траншеи, вынырнув откуда-то из темноты, появилась Гуля, а с ней командир батальона капитал Плотников.

За ними шли бойцы с ящиками в руках.

– Трояныч! – весело крикнула Гуля, увидев Троя-нова. – Подкрепление прибыло! Патроны тащим! Тореадор!

И, вспомнив арию, которую пели на перевалах Пиренеев Муссинак и Вайян Кутюрье, она пропела:

– «Тореадор, смелее в бой!»

Все бросились к патронам. Никто не спрашивал сейчас, какой ценой достались людям эти драгоценные ящики.

Опять чётко и весело заговорили пулемёты и автоматы, и немцы снова откатились.

Наступило затишье.

– Молодец, Трояныч! – сказала Гуля. – С такой горсточкой храбрецов не дал противнику занять высоту!

– Ну, а вы-то оба как нас выручили! – сказал Троянов. – Где раздобыли столько боеприпасов?

– Это пусть она расскажет, – ответил Плотников, кивнув на Гулю.

Гуля стала торопливо рассказывать о своей вылазке и вдруг, мучительно сморщившись и закусив губу, замолчала.

– Голубушка, что с тобой? – тревожно спросил Плотников.

И Троянов тоже насторожился…

– А не прогоните, если скажу?

– А куда от тебя денешься? – ответил с горькой Усмешкой Плотников.

– Ногу мне поцарапало.

– Сильно?

– Да порядком.

И тут же, в траншее, Гуля принялась с помощью Плотникова и Троянова бинтовать себе ногу. Плотников сокрушённо покачал головой:

– Эх, и отправить тебя сейчас никуда нельзя – убьют по дороге…

– Да я и не уйду никуда, – сказала Гуля. – Ничего мне не сделается. Рана пустяковая.

И, продолжая делать себе перевязку, она не то тихонько пела, не то бормотала:

Мы теперь далеко-далеко,
Между нами поля и луга,
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага…

Тихо и задумчиво Плотников повторил:

– «А до смерти четыре шага…»– Потом вздохнул и сказал, нахмурившись: – Ну, кому-кому, а тебе ещё жить и жить. Да и нам с Троянычем помирать некогда.

Но в эту минуту что-то с огромной силой ударило и взорвалось где-то поблизости. Немцы начали новую атаку высоты 56,8.

Вокруг всё грохотало – то раскатисто, то отрывисто и часто, и в этом хаосе гула и огня трудно было понять, что происходит. И вдруг в траншее появился – неизвестно как и откуда – Шура Филатов. Согнувшись, он тащил на спине, как ранец, большой и тяжёлый термос – литров на двадцать.

– Кушать подано, – сказал он, спуская со спины свою ношу. – Наливайте побыстрей, а то мне надо на дивизионный пункт еду доставить.

– Какой же ты молодчина, Шурка! – говорила Гуля, наскоро хлебая оловянной ложкой из оловянной тарелки горячие щи. – Пропали бы мы без тебя.

А Плотников добавил, тоже быстро уплетая ложку за ложкой:

– Вот и ты участвуешь в атаке, Филатов. Подкрепление доставил.

Уже стемнело, а бой за высоту всё ещё продолжался. Связь батальона Плотникова с командиром полка Хохловым давно прервалась. Плотников послал к нему самого изворотливого и ловкого из своих бойцов – Хабибулина. Но, должно быть, до Хохлова добраться Кадыру так и не удалось. Долгожданного подкрепления всё ещё не было. А дотянуться, додержаться надо было во что бы то ни стало…

Всю ночь не утихал бой. Наступило утро.

Гуля стояла теперь недалеко от пулемётчика Грещенко. Пулемёт его строчил не умолкая.

– Молодец, Митя! – кричала Гуля, подбадривая его. – Так их, дьяволов! Митя, смотри, наши танки пошли! Танки!

Грещенко, не отрываясь от пулемёта, что-то закричал в ответ, но слов его нельзя было разобрать. И вдруг его пулемёт замолчал.

– Митя, что же ты?

Она положила автомат и побежала к Грещенко. Он лежал, приникнув головой к своему пулемёту. Из-под шапки по лбу струилась кровь. Гуля схватилась за свою санитарную сумку, но это было уже не нужно. Она бережно опустила отяжелевшую голову на землю, поцеловала убитого Митю в лоб и заняла место у его пулемёта.

И вдруг Гуля увидела, как в нескольких шагах от неё, вскинув руки, упал навзничь Плотников. Превозмогая боль в ноге, Гуля подскочила к нему, нагнулась.

– Товарищ капитан! Ванечка! – крикнула она, забыв в эту минуту, что говорит с командиром батальона. – Голубчик! Сейчас перевяжу! Легче будет. Потерпи.

Плотников тяжело и громко дышал. Гуля выхватила из сумки бинт и быстро сделала перевязку.

А немцы уже двигались снова. Подходили всё ближе, ближе…

Оставив раненого на месте, Гуля бросилась опять к пулемёту. Меткой очередью остановила она тех, что подбирались с её стороны. Немцы залегли. Но вот пулемётный диск кончился. Она пошарила вокруг себя и поняла: стрелять нечем. Вся надежда на гранаты.

Гуля вырвала гранату из-за пояса. Крепко сжала её в руке и приготовилась… А ну, подойдите, подойдите! И в этот миг она почувствовала, что левая рука у неё стала немая, тяжёлая, словно не своя, и рукав наполнился чем-то горячим и липким. Закружилась голова.

«Только бы не упасть!» Гуля стиснула зубы, ещё крепче зажала ручку гранаты и, подпустив немцев поближе, метнула её. Хорошо!.. Точно!..

Гуля вытащила вторую гранату, последнюю. Эту уже нельзя было бросать – её нужно было оставить для себя, чтобы не сдаться врагу живой…

Ноябрьская вечерняя мгла со всех сторон обступила высоту. И, почти сливаясь с этой мглой, чёрные на сером, надвигались всё ближе и ближе фигуры немцев…

И вдруг где-то совсем рядом в темноте раздались голоса. Как будто русский говор! Свои… Вспыхнула ракета, брошенная врагом, и осветила белым светом приближающийся полк красноармейцев. Это был ещё один полк дивизии – 788-й.

«Подкрепление!» – поняла Гуля.

Да, это было подкрепление. Полк продвигался к высоте. Но он был ещё далеко. А с высоты под натиском врага откатывалась рота первого батальона. Командира с ней не было. Осколком немецкого снаряда его убило наповал.

И опять какой-то стремительный порыв словно подхватил Гулю. Она забыла боль, усталость, страх – всё на свете.

– Товарищи! – закричала она и словно издали услышала свой сильный и звонкий голос. – Я – первая на штурм! Кто за мной? В атаку, вперёд! За Родину!

– Вперёд! – подхватил один голос.

– За Родину! – гулко отозвались десятки голосов. Гуля, нагнувшись, пробежала несколько шагов и вдруг будто споткнулась, поднялась и снова упала. Троянов обернулся, положил автомат на землю.

– Гуля! – окликнул он её. – Да что же это с тобой?

Но она не отвечала.

Он стал было расстёгивать ворот её гимнастёрки и почувствовал на своих руках кровь. Ранена. В грудь. Гуля глухо застонала, рванулась и, запрокинув голову, с трудом выговорила:

– Ничего… Чья высота? Наша?

Она пыталась ещё что-то сказать, но понять её было трудно. Уже похолодевшую Гулю бережно положили на плащ-палатку, а вокруг всё так же гремел бой за высоту.

– Прощай, Гуленька… – сказал Троянов и, обернувшись, крикнул: – Товарищи! Наша Гуля убита. Отомстим за неё!

И все, кто был вокруг, ринулись на врага. Бой за высоту разгорелся с новой силой.

Дружным, единым натиском высота 56,8 была вновь взята, отвоёвана, оплачена кровью – последняя высота в Гулиной жизни.

ДВА ПИСЬМА

В одной из комнат трёхэтажного белого дома, среди опрокинутых стульев и разбросанных кубиков, сосредоточенно трудился Ёжик. Он уже успел перевернуть вверх дном всё, что только мог, и теперь пытался сбросить с подоконника тарелку. Его бабушка только что побежала в переднюю открывать кому-то дверь, и Ёжик решил воспользоваться её отсутствием. Это ему удалось. Тарелка полетела на пол и разбилась вдребезги. Ёжик испугался и отскочил. Он с удивлением смотрел на черепки, не понимая, каким образом одна большая тарелка могла превратиться в такое множество маленьких тарелочек.

Ёжик выглянул в переднюю.

– Баба! – позвал он. – Мотри!

– Погоди, Ёжик! – сказала его молодая бабушка, разглядывая письмо.

На конверте она увидела незнакомый почерк и штамп полевой почты.

– Ну, наконец-то!

Это, конечно, ответ на её письмо.

Два месяца тому назад она, по секрету от Гули, написала командиру дивизии письмо с просьбой отпустить дочку в отпуск хоть на несколько дней.

«Неужели откажет? Не может быть…»

Она распечатала конверт.

«…Ваша дочь, – написано было в письме, – геройски вела себя в этих боях. Она молодец, бесстрашная, славная дочь нашей Родины. Её можно было видеть и с ранеными на руках, её можно было видеть и ведущей за собой бойцов в атаку, она и донесения успевала приносить. 23 ноября дочь ваша геройски погибла…»

Письмо, словно живое, дрожало в руках у матери, буквы двоились, мешались перед её глазами. Она не понимала этих строк…

– Баба! – снова позвал Ёжик и подобрал с полу конверт.

– Постой, Ёжик, – проговорила она и, войдя в комнату, опустилась на кровать: она всё ещё не понимала смысла письма, не верила ему, не могла поверить.

Притихший Ёжик с удивлением смотрел на неё. А на следующий день пришло ещё одно фронтовое письмо – от Люды Никитиной.

«Здравствуйте, дорогая Гулина мама! Пишет вам девушка, которая дружила с вашей Гулей. Меня всё время тянет написать вам, успокоить вас, хотя я и знаю, что потеря такой дочери, как Гуленька, это тяжёлое, очень тяжёлое горе. Ну ничего, дорогая, крепитесь. Ведь Гуленька не ушла от нас совсем, она всегда будет с нами. Родина не забудет своей героини. А вас, воспитавшую такую преданную Родине дочь, такого славного воина, назовут матерью многие девушки, патриотки нашей страны…

Я очень много была вместе с Гулей, особенно последние три месяца. Я немного моложе её, и она всегда так заботливо относилась ко мне, давала советы, радовалась, если мне что-нибудь удавалось, и звала меня: «Милая девочка». Мы с ней работали в санбате, вместе в разных переплётах бывали, из которых еле-еле выходили живыми, вместе пели и шутили. Во время боев мы, правда, бывали на разных участках, но зато потом, после наступления, встретимся – запылённые, усталые, поцелуемся крепко. И опять разговоров, смеху без конца.

Всегда она была весёлая, и только раз видела я её в слезах. Она очень скучала по своему Ёжику, особенно после ваших писем. Часто вспоминала вас, отца, говорила о вас так тихо всегда, с какой-то грустью.

В последний раз мы виделись с ней за несколько дней до наступления. В этот день мне исполнилось восемнадцать лет, а главное – я получила правительственную награду, медаль. У нас даже были гости, и мы очень хорошо провели вечер. А когда все ушли, мы с ней остались вдвоём. Мы знали, что скоро будем наступать, значит – ждали всего… Какое-то тревожное настроение было. Уселись с ногами на кровать, прижались друг к другу и долго-долго сидели так. У нас был важный разговор. Говорили обо всём – и о жизни, и о любви, и о товарищах, и о родных. О чём только могут говорить две подруги, о том мы с ней и говорили. А под конец мы условились, куда написать и что сказать, если кого из нас убьют. И вот случилось так, что не Гуле, а мне пришлось писать такое письмо.

Помню, поздно ночью вышли мы с ней из землянки. Как хорошо было! Всё кругом бело от инея, ночь морозная, звёздная и почему-то в этот день совершенно тихая, даже не было слышно перестрелки, будто и войны не было. «Как всё-таки хороша и удивительна жизнь!.. – сказала мне Гуля. – Проклятые фашисты!»

Это был, кажется, последний наш разговор. А потом началась подготовка, потом стали наступать. Нас, как всегда, послали на разные участки, и я больше её не видела. Раз ночью она приходила ко мне, а меня не было. Оставила только привет на листочке бумаги из записной книжки. Листочек маленький, в клеточку, а с края – лёгкий след крови от рук, перевязывавших бойцов.

На другой день вечером, как сквозь сон, услышала я, что Гуля погибла. Меня сняли с передовой, я не находила себе места от горя, от такого большого горя, что даже ноги не могли выдержать: меня всё вниз тянуло, я всё на колени падала. И сколько ещё вместе с Гулей погибло тогда наших товарищей, молодых, славных, таких, что и рассказать нельзя! Вот как далась нам та большая победа.

А больше, всего жалеют у нас Гулю и Алексея Топ-пина, командира артполка. Это был замечательный, замечательный человек! И Гуля с ним дружила очень. Они вместе пели хорошо. Их и похоронили вместе.

Ну вот, как будто и всё. Нет, нет, не всё! Ёжик остался без матери, но он будет сыном нашей дивизии. Мы все будем заботиться о нём, пока живы. Мне очень хочется успокоить вас, помочь вам, родная, ведь у меня тоже есть мама, я знаю, как я дорога ей. А мамы все одинаковы. Что в жизни может быть тяжелее потери ребёнка? Но ведь это война, ведь жертвы должны быть. А Гитлер – он нам заплатит сполна. Мы сейчас здорово бьём по врагу. Он уже бежит без оглядки, но это ещё только начало.

Поцелуйте за меня Ёжика, пусть он будет крепким, здоровым мальчиком. Пусть гордится своей мамой. Она была настоящей героиней.

Я буду очень рада, если вы напишете мне хоть несколько слов в ответ. Целую.

С коммунистическим приветом Люда Никитина.

Берегите себя, родная, вы нужны Ёжику и нам всем».

ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

На берегу Дона, близ хутора Паншино, 780-й стрелковый полк хоронил своих героев – Гулю Королёву и Алексея Топлина.

Оба гроба стояли в дивизионном клубе на возвышении. В комнате было тесно. Бойцы и командиры пришли сюда прямо с передовой, чтобы проститься с любимыми своими товарищами. Тут были и начальник политотдела дивизии Клочко, и командир полка Хохлов, и комиссар Соболь, и Троянов. Люда Никитина стояла у изголовья и всё смотрела на неподвижные, спокойные лица Гули и Алексея. Осторожно поправила она прядь волос, прильнувшую к Гулиной щеке, отодвинула колючую веточку, спустившуюся на лоб Алексея.

Отвернувшись к окну, стоял Шура Филатов и время от времени вытирал кулаком глаза.

А в уголке тихо плакали мальчики – Саша и Гриша. Им было стыдно плакать – ведь они разведчики, но слёзы сами текли по их щекам.

За свою короткую жизнь они уже видели немало убитых. Но увидеть среди толпы сгрудившихся живых людей неподвижную и безмолвную Гулю, которая вчера ещё ходила, разговаривала, смеялась так же, как и все, было странно и страшно. Над мальчиками наклонился Троянов.

– Что, разведчики? Не сдавайтесь, держитесь. Что ж поделаешь! А Гулю помните. Это ваше счастье, что вам довелось знать её.

Мальчики сразу подтянулись по-военному и поправили ремни и шапки.

– Товарищ старший лейтенант, – прошептал Гриша, – а что же это нигде не видно дяди Семёна?

– Товарища Школенко, – поправил его Саша. Троянов пожал плечами:

– Да мы и сами не знаем…

О судьбе героя-разведчика думали не одни только Саша и Гриша. Мысль о нём тревожила всех. Много раз проверяли на командном пункте списки погибших и раненых. Но Семёна Школенко в списках не было.

И никто не знал и не мог себе представить, что в это

самое время Семён Школенко находится в фашистском «лагере смерти». Фашисты стащили его, тяжело раненного, с бруствера в окоп. Теперь его пытали и мучили, заставляя говорить. Но он молчал…

Внезапно под окном, нарушив тяжёлую тишину, загремел полковой оркестр. Торжественные, скорбные звуки траурного марша ворвались и заполнили собой всю комнату. Люда закрыла глаза, а когда открыла их, она увидела, словно в тумане, как оба гроба снялись с возвышения и медленно поплыли на руках у товарищей к выходу.

Вот и две раскрытые могилы.

Отсюда хорошо виден западный берег Дона, через который Гуля переправляла раненых. Но сейчас берег, захваченный врагом, затянут синевато-серой пеленой тумана,

А южнее хутора Паншино, там, за высотой 56,8, где-то у хутора Вертячего, ещё гремят бои. Небо полыхает заревом огня. В свежем ноябрьском воздухе гулко отдаются тяжёлые удары орудий.

Руки друзей бережно опустили на землю два простых, некрашеных гроба.

Седой, суровый с виду человек, начальник артиллерии дивизии майор Прозоров вышел вперёд и медленно обвёл всех глазами.

– Товарищи! – сказал он. – Здесь перед нами лежит Алексей Евдокимович Топлин, или, как мы его звали попросту, Алёша. Смертью храбрых пал Алексей Топлин, командир артиллерийского полка. А было это так. Во время нашего наступления на высоту 56,8 выбыл из строя расчёт станкового пулемёта – того, что поддерживал своим огнём наступление одной из рот. Наступающая рота залегла, а майор Топлин подбежал к пулемёту и открыл огонь по фашистам. Нажим врага ослабел. И тогда Топлин скомандовал: «Герои-богатыри! Не отдадим врагу ни одного клочка земли нашей русской! Вперёд, герои!» – и повёл роту на врага. В эту минуту вражеская пуля сразила его наповал. Прощай, Алёша! У тебя была прямая, открытая, хорошая жизнь. И такая же смерть.

Он замолчал, а потом перевёл глаза на другой гроб. Все головы повернулись к Гуле Королёвой.

Ветер чуть шевельнул прядку её волос, и лёгкая тень пробежала по нежному лицу, чуть оживляя его суровую неподвижность.

Вперёд вышел командир Соболь.

– Кто бы мог подумать, – сказал он, – что в этой молодой женщине, почти девочке, таится такая сила – сила любви и ненависти, такое поистине величайшее геройство? Гуля Королёва, товарищи, вынесла с поля боя более ста раненых бойцов и командиров, и она же вместе с бойцами на высоте 56,8 штурмом брала немецкие окопы! В тяжёлый момент боя за эту высоту, обагрённую кровью, она подняла оставшееся без командира подразделение и повела его в атаку… Вот эта красивая, юная, всем нам милая девушка… Товарищи, отомстим врагам за наших друзей, за Алёшу Топлина и Гулю Королёву!

Закрылись крышки гробов. Боевые знамёна, тяжело поникнув, склонились над героями. Молча стояли, опустив обнажённые головы, те, кого так любила Гуля, – её боевые товарищи. Батарея из шести орудий выстроилась у могил, устремив жерла в сторону врага.

Прозвучала команда:

– По врагам Родины – огонь!

Гулко грянул прощальный салют. Стволы орудий отпрянули назад. И снова:

– Залпом – огонь!

Десять раз прогремели орудия, и десять раз снаряды с резким свистом полетели в стан врага.

«ЗОЛОТОКУДРА ДИВЧИНА»

Прошло полгода. Там, где гремели невиданные в истории войн бои, наступила тишина. Гулкая, трепещущая земля, отзывавшаяся во время боёв на каждый залп так, словно сама испытывала боль, теперь успокоилась.

Настала весна. Изрытые оврагами степи, раскинувшиеся между Волгой и Доном, покрылись низкой зелёной травой. Везде, куда ни посмотришь, застыли разбитые грузовики, скрученные крылья самолётов, перевёрнутые полусожжённые машины.

На берегу Дона у маленького тихого хутора высится обелиск. На шпиле поблёскивает металлическая звезда. Подходя к памятнику, люди внимательно читают надпись на нём. Но и без надписи они знают, кто лежит под этим обелиском.

Дивизия, которая дралась здесь за каждую пядь земли, далеко ушла из этих мест. Но не ушла отсюда слава о Гуле и обо всех героях, павших за эту землю.

Был тёплый весенний вечер. Украинец Хома Онищенко, сержант, окружённый бойцами и хуторянами, курил трубку и не спеша рассказывал:

– Була тут у сусидний дивизии золотокудра дивчина. Така, що страху не мала. От раз бачуть немци – наша частына в бий иде. А попереду – дивчина, уся в полумьи. До немецьких окопив иде, а сама не го-рыть. Взяла окоп и дальше пишла. Имья цией дивчи-ни було чи Корольова, чи Короленко, а може, и Король.

– А вы що, сами ни бачили? – спросил в темноте чей-то женский взволнованный голос.

– Сам я не бачив, але чув вид людей. Про неи вси говорять.

Хома помолчал, покурил, а потом добавил неторопливо и веско:

– Ця дивчина дуже гарно спивала. Колы немци зачують цю писню «Катюшу», так сразу же стриляты почнуть, щоб чуты не було. Та хиба ж переможешь «катюшу», колы вона по всёму фронту грымыть?

Хома докурил трубку, встал и пошёл. Он и не подозревал в эту минуту, что женщина, которая так тревожно расспрашивала его о «золотокудрой дивчине», была её мать и что приехала она в этот край только для того, чтобы увидеть людей, знавших Гулю, чтобы услышать о ней хотя бы одно слово…

ОГНИ НАД КРЕМЛЁМ

Ёжик с бабушкой приехали из Уфы в Москву вечером. В большую комнату многооконного дома, возвышающегося над Москвой-рекой, вошёл двухлетний мальчик.

Он растерянно посмотрел по сторонам, взглянул на чемоданы и корзины, доставленные сюда на лифте, и сказал:

– Баба, пойдём лучше домой!

– Это и есть наш дом, Ёжик. Сейчас я тебе постельку приготовлю и спать тебя уложу.

Ёжик подошёл к окну, дёрнул штору.

– Нельзя, маленький, – сказала лифтёрша.

– Почему нельзя? – спросил Ёжик.

– У нас в Москве затемнение!

– Ага, – сказал Ёжик, будто понял. В это время заговорило радио:

«Товарищи! Сегодня, в восемь часов вечера, будет передано по радио важное сообщение! Слушайте наши радиопередачи!»

– Вот будто специально для вас! – сказала лифтёрша. – Скоро мы вашему малышу салют покажем.

В комнате погасили свет, раздвинули штору. За окном грянул орудийный залп. Вслед за ним высоко в небо взвились, затрещав, гроздья красных, зелёных и жёлтых огней. И сразу стало видно всё – заиграли цветными огнями стёкла Кремлёвского дворца, ярко осветились зубчатые стены, блеснули золотом стрелы башенных часов, засверкала внизу вода Москвы-реки. И снова ударили пушки.

– Бух! – сказал Ёжик и засмеялся.

В расцвеченную огнями воду падали ракеты. Ёжик как зачарованный смотрел в окно, пока не погасли последние огни.

– А теперь, Ёжик, спать. Лёжа в постели, он потребовал:

– Баба, ещё бух!

– Завтра будет «бух». А теперь спи. Ёжик положил голову на подушку.

– Баба, расскажи.

– Что рассказать?

– Про маму Гулю, – сказал Ёжик, вертясь и приминая головой подушку.

– Хорошо, Ёжик. Слушай. В этом самом доме, в этой самой комнате жила мама Гуля. Она тогда ещё была такая маленькая, как ты.

– А я? – спросил Ёжик и сел. – Где я был?

– Тебя тогда ещё не было.

Ёжик удивлённо смотрел на свою «бабу». Как это может быть, чтобы его не было? Совсем не было?

– Я тоже был! – рассердился Ёжик.

– Ну хорошо, был. Только закрой глаза. Ёжик лёг, а потом опять сел.

– Баба, покажи огоньки!

– Их сейчас нет.

– Открой. – Он показал на штору.

– Нельзя, мальчик.

Ёжик недоверчиво смотрел на окно. Ему казалось, что стоит только раздвинуть штору, и в тёмном небе опять засверкают огни, а стёкла задребезжат от грохота орудий.

И светлый образ мамы Гули уже связывался в его представлении с этими радужными огнями, загорающимися в окне над зубчатыми стенами Кремля.

ДОРОГИЕ МОИ ЧИТАТЕЛИ!

Вот вы и узнали историю короткой Гулиной жизни. В Артеке, в парке Нижнего лагеря, к большой скале прибита белая мраморная доска. На этой мемориальной доске начертана надпись:

ОНИ БЫЛИ АРТЕКОВЦАМИ

А ниже – имена пионеров Артека, погибших на войне: Тимур Фрунзе. Иван Туркенич. Гуля Королёва. Володя Дубинин. Рубен Ибаррури.

Под Волгоградом, недалеко от хутора Паншино, вблизи той возвышенности, которая называлась в военное время высотой 56,8, высится памятник. С медальона обелиска смотрит на нас милое, родное нам всем лицо Гули, а ниже, под медальоном, вырезана на камне надпись:

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ,

ПАВШИМ В БОЯХ ЗА РОДИНУ

У памятника часто собираются юноши и девушки, приходят сюда и дети. Каждому хочется принести к подножию памятника живые цветы, молча постоять здесь и подумать…

В хуторе Паншино есть библиотека имени Гули Королёвой. И каждый, кто переступает порог библиотеки и уносит с собой книгу, тоже поминает добрым словом Гулю Королёву, отдавшую свою молодую, прекрасную жизнь за то, чтобы жизнь продолжалась.

Меня часто спрашивают мои читатели о судьбе героев книги «Четвёртая высота». Особенно часто спрашивают о Ёжике, сыне Гули.

Одна маленькая читательница сама придумала его дальнейшую судьбу. Она прислала мне рассказ собственного сочинения под названием «Ёжик». В этом рассказе он, уже взрослый человек, по профессии агроном, встречается в вагоне метро с боевой подругой своей мамы.

Другой маленький читатель решил сделать Ёжика генералом. И это было тогда, когда Ёжику исполнилось всего только семь лет.

А сейчас он уже, конечно, давно не Ёжик. Саша живёт в Киеве. Окончил медицинский институт.

Товарищ Гулиного детства Эрик Бурин – кавалер многих орденов. Он прошёл боевой путь от Волгограда до Праги.

Когда Гуля была на передовой в районе Волгограда, она писала отцу 9 ноября 1942 года: «Где-то сейчас Эрик?» И не знала она тогда, что товарищ её детских лет находится на фронте совсем близко от неё. А когда наши части 6 ноября 1943 года освобождали Киев, с мыслью о Гуле, о том, чтобы отомстить за неё, одним из первых ворвался в этот город Гулиной юности и Эрик.

Нередко в гости к пионерам и школьникам, а также к воинам Советской Армии приезжает бывший командир 214-й стрелковой дивизии Герой Советского Союза генерал-лейтенант Николай Иванович Бирюков. Он рассказывает своим юным и взрослым слушателям о славном боевом пути дивизии, прошедшей от Волгограда до Берлина.

От него я узнала о дальнейшей судьбе замечательного разведчика Семёна Школенко.

В конце 42-го года, спустя месяц после штурма высоты 56,8, был освобождён от немцев хутор Вертячий. И сразу же комиссар Соболь обнаружил за хутором котлован, обнесённый колючей проволокой. Вокруг были вкопаны столбы с грозными надписями по-немецки: «Проход воспрещён!», «Не приближаться!»

На снегу лежали трупы замученных советских людей – военнопленных и мирных жителей. Это был один из фашистских «лагерей смерти».

Семёна Школенко, тяжело раненного, нашли неподалёку, в доме старой одинокой крестьянки. Она каким-то чудом спасла его, перетащив из «лагеря смерти» к себе домой, и спрятала в подполе.

Первое, о чём сказал Соболю раненый,– это о том, что, перед тем как его схватили фашисты, он успел – в самую последнюю минуту – закопать свой партийный билет и орден Красного Знамени. По просьбе раненого, комиссар повёз его к месту недавних боёв за высоту 56,8. Там, в промёрзшей земле, Школенко нашёл и свой партийный билет и орден.

После этого его отправили в госпиталь.

Излечившись от ран, Школенко снова вступил в строй и потом героически сражался в боях за Волгоград. А в бою под Белгородом Семён Школенко пал смертью храбрых.

Отдали свою жизнь за Родину и Люда Никитина и Шура Филатов.

А юных разведчиков Сашу и Гришу после разгрома немцев на Волге комиссар Соболь передал в детский дом.

Вспоминая подвиги воинов 214-й стрелковой дивизии, награждённой орденами Красного Знамени, Суворова, Богдана Хмельницкого и удостоенной почётного наименования Кременчугско-Александрийской, генерал Бирюков всякий раз говорит и о Гуле Королёвой.

У Гули было много друзей в детстве и в юности. Но ещё больше друзей у неё теперь. О ней пишут в письмах и дети и взрослые со всех концов нашей страны. Приходят письма также из зарубежных стран.

Иногда адрес на конвертах бывает очень коротким:

СССР. Маме Гули Королёвой.

Или ещё короче:

СССР. Родным Гули.

И письма доходят.

Девочка из Западной Германии, Урзула X., писала мне:

«…Все люди должны сделать так, чтобы никогда не было войны против Советского Союза. Теперь фашисты опять призывают взяться за оружие. Можно только спросить: неужели эти люди ничему не научились после такой жестокой войны? Ведь война принесёт только бедствия и несчастья. Я не хочу войны! Я хочу мира!»

Такими простыми словами немецкая девочка выразила те чувства, которые заставили Гулю пойти на фронт. Гуля боролась и погибла во имя мира, во имя счастья на земле.

И мне хочется пожелать вам, дорогие ребята, мирной и счастливой жизни, в которой вам придётся брать новые высоты – высоты вдохновенного, творческого труда.